Одиночество

Нарисую мелом, напишу: «I love you»;

Два сценария одной судьбы, разный взгляд и цвет одной игры.

Напишу о том, что ты ушла, но вернулась вскоре навсегда;

Ты же рисовала на открытках двери для меня, что впредь закрыты.
Пара нормальных, Happy end©

Кими не приехал и не обиделся, что родители с Минтту уезжают раньше, всё равно завтра, в понедельник, ему на работу, где начнётся напряжённый период, и времени на полноценное времяпрепровождение с семьёй у него так и так не было бы. Бабушке с дедушкой он пообещал, что в течение следующих двух месяцев приедет в гости со своим новым парнем, с которым всё серьёзно.

- Папа, можно взять твой телефон? – попросил Том, подойдя к отцу.

- Да, конечно.

Получив мобильник, Том поднялся в комнату на втором этаже, которую ему выделяли в качестве спальни, когда бывал у бабушки с дедушкой. Сердце колотилось, потряхивало от волнения. Найдя в списке папиных контактов Оскара, Том набрал его и приложил телефон к уху, затаив дыхание, не дышалось от волнения. Сейчас он поговорит с Оскаром. Сейчас. От счастья и нервов в этот момент можно было упасть без чувств от сердечного приступа.

Пошли гудки, странные – короткие, слишком быстрые, безинтервальные. Отняв телефон от уха, Том непонимающе посмотрел на экран. Сбросил вызов и снова набрал Оскара. В этот раз вызов слетел, оборвался после первого гудка. Том не сдался, позвонил ещё раз, и ещё, и ещё. Непонятная ситуация повторилась десять раз подряд. В душу закралось тревожное, гнетущее чувство, что что-то не так.

С такой штукой при попытке дозвониться до кого-то Том никогда прежде не сталкивался. У Оскара отключен телефон? Он сменил номер? Нет, если бы был отключен, механический голос сообщил, что абонент недоступен. А смени он номер, отключил бы старый, и тогда всё тот же голос сообщил бы, что такого номера нет. Тревожное чувство усилилось. Присев на край кровати, Том переложил папин телефон в левую руку, а в правую взял свой мобильник и прогуглил, что бы могли означать беспокойные скорые гудки и автоматический обрыв вызова.

Чёрный список? Оскар добавил его отца в чёрный список? Так и есть. Хоть Шулейман ничего против Кристиана не имел и относился к нему исключительно положительно, он не хотел оставлять в своей жизни никого от Тома, потому и папа его попал в опалу. Ничего личного, они всего лишь больше не являются одной семьёй, и разговаривать им не о чем, каждый должен вернуться в свой мир.

Удар под дых и по голове. Внутри что-то как будто схлопнулось. Тревога вмиг переродилась в панику. Том набрал номер Оскара на своём телефоне и прижал его к уху, мечась взглядом и считая гудки. Нормальные гудки, дающие надежду. Оскар не сбросил, но и не ответил. Конечно, номер-то незнакомый. Правда, прежде его это не останавливало, но Тому необходимо оправдание.

Вцепившись холодеющими от ужаса пальцами в мобильник, Том набрал полное крика сообщение:

«Оскар, возьми трубку! Это Том!».

Отчаяние, в висках стучит отчаяние, мешается с паникой, отнимая у конечностей кровь, поскольку сердце работает на износ. Отправив сообщение, выждав немного, чтобы Оскар успел его увидеть и прочесть, Том вновь вызвал его. В секунду до первого гудка успел произнести целую молитву, но не к общепризнанному Богу.

- Оскар, ответь на звонок. Умоляю, ответь. Ответь, ответь, ответь...

Вызов автоматически оборвался после первого гудка. Три следующих попытки повторилось то же самое. Получив говорящее сообщение, содержащее то самое имя, Оскар без сожалений заблокировал и этот номер. Кто бы сомневался, что ему что-то понадобится. Шулейман же так и сказал – прибежит Том, да уже не надо.

Удар, просто удар без конкретики, в каждую клеточку тела. Нокаут, оглушение. Том посмотрел на экран телефона, где снова светилось меню. Оскар не желает с ним разговаривать? Оскар не желает с ним разговаривать, знак вопроса в этом предложении более не уместен. Это понимание стало для Тома шоком, разрывом всего, выбившим землю из-под ног. Передумав многое, он не допускал даже сотой доли процента вероятности, что Оскар может не захотеть его выслушать и принять обратно. Ему в голову не могла прийти такая мысль, потому что Оскар всегда отвечал, Том не думал, что может случиться иначе, что дверь, в которую всегда свободно входил, окажется закрытой.

Только теперь Том понял, что всё серьёзно. На протяжении этих трёх недель он умирал, убивался, бился о стены, но жил с непоколебимой уверенностью, что вот он поговорит с Оскаром, и всё вернётся на круги своя. Словно играл в игру, в которой необходимо совершить определённые действия, и тебе гарантирован приз. Но жизнь сложнее и жёстче, и Том оказался к этому попросту не готов. В его мире Оскар всегда, всегда отзывался. Но Оскару надоело держать свою дверь открытой и принимать его, попавшего в неприятности, провинившегося, больного, да какого угодно, неизменно проверяющего его нервы на прочность. Кредит доверия исчерпан.

Дыхание не перехватило, не остановилось сердце, и не было чувства, что останавливается. Но Том ощущал себя так, как ощущает душа внезапно умершего человека – бесконечно потерянным и бесконечно одиноким, холодным в этом мире, в котором его больше никто не слышит. Никто. Один человек, самый-самый. Тот, кто близкий настолько, что уму непостижимо, как так могло получиться, как могли люди из разных миров встретиться и притянуться, срастись, став частями общей истории. Тот, на кого не можно всегда положиться – на кого полагался по умолчанию, кому доверял больше, чем себе, кому доверял своё тело и жизнь, зная, что он их удержит в руках, не разобьёт. С кем был рядом, потому что он не бросил, и хотел быть, потому что это словами не описать, не выразить, насколько много внутри про него и к нему. Том подумать не мог, что Оскар изменит своё к нему отношение. Что всё так закончится, натолкнётся на непреодолимую стену – не препятствие, а нежелание второй стороны продолжать, что страшнее и безысходнее любой беды, которая могла встать на пути. Поскольку можно перевернуть Землю, но нельзя заставить человека захотеть тебя выслушать.

Вторая сторона... Том никогда не воспринимал Оскара как другого, отдельного человека, чьи помыслы загадка. Потому что, пусть не мог знать, о чём он думает, и иногда из-за этого страдал, носил в себе безусловную, не нуждающуюся в осмыслении уверенность в Оскаре, в том, что он – не бросит, не предаст, не сделает больно. Не отвернётся от него никогда, чёрт побери. Оскар так много прощал, так много раз принимал обратно в свою жизнь, что в подсознании Тома неубиваемыми корнями проросла уверенность в том, что он всегда может вернуться, и в нём не могла зародиться рациональная мысль, что однажды Оскар может не простить. Просто перегореть или не захотеть прощать из гордости.

У Оскара есть гордость?.. Вот это открытие – шок, неприятно, больно, непонятно. Конечно, Том знал, что у Оскара есть гордость, что он знает себе цену, но не понимал – что такое его гордость применительно к нему. Ведь Оскар всю их нелёгкую извилистую дорогу был образчиком всепрощения. Когда Том ждал от него гордости и наказания, Оскар прощал и позволял остаться. Но пора Тому понять, что шансы не даются бесконечно. Кто бы что ни говорил, но всё-таки это он отхватил уникальный шанс и сокровище в лице Оскара, а не наоборот. Быть с Оскаром Шулейманом – это не шутка, он не тот, о кого можно вытирать ноги. Том свой шанс на миллиард упустил. Дверь закрылась, мосты сожжены.

Без этой уверенности Том чувствовал себя привидением, облачённым в плоть и кровь, пустым и холодным. Ни на что уже не надеясь, он вызвал Оскара вновь. Звонок оборвался после первого гудка. Чудо не произошло. В его жизни чудес было слишком много, чтобы они в нём не разочаровались и не отвернулись. Дальше сам. Сам, без того, кто был его незыблемым островком в сумасшедшей, постоянно разваливающейся и переворачивающейся жизни. Жизнь снова развалилась не на куски – на прах, но в этот раз развалилось то, что всегда, с далёких наивных девятнадцати лет, было незыблемым.

Джерри разрушил его жизнь. Но Том не мог на него злиться и с пеной у рта обвинять во всех бедах. Пены бешенства вовсе не было, как и злости. Даже на самого себя. Только опустошение и осознание, что потерял лучшее, что было в его жизни, и «просто» не получится.

- Том, я стучал, но ты не ответил.

Том действительно не слышал стука и в своей убитой заторможенности не нашёл сил, чтобы обернуться к отцу. Действие зажглось в голове и там же погасло, не достигнув мышц.

- Том, что у тебя произошло? – Кристиан подошёл к сыну и, обеспокоенно хмуря брови, вглядывался в его бледное отрешённое лицо, вкупе с обритой головой и чёрной одеждой дающее тревожащий болезненный вид.

- Что? – Том посмотрел на отца.

- Том, что у тебя произошло? – повторил тот. – У тебя что-то случилось?

- У меня ничего не произошло, всё в порядке, - качнул головой Том и выдавил улыбку, на бледном лице выглядящую как оскал смертельно больного человека.

- Том, - Кристиан сел рядом. – На тебе лица нет, я же вижу.

- Пап, всё в порядке, правда, - заверил его Том. – Я просто задумался.

- Том, меня ты не обманешь, - произнёс Кристиан, доверительно повернувшись к сыну всем телом. – Расскажи, что тебя тревожит.

- Пап, ты ведёшь себя как Оскар. Он тоже часто вобьёт себе в голову, что у меня что-то не так, и выпытывает у меня несуществующую правду. А у меня просто такое выражение лица, - отшутился Том.

Как же больно улыбаться, когда внутри умираешь. И снова он лгал. Но у него был мотив. Во-первых, отрицание – пока никто не знает о том, что произошло, это как бы и не до конца правда. Во-вторых, если папа узнает о рецидиве расстройства и разводе, то не бросит его, не оставит одного и может помешать. Том пока не думал, что будет предпринимать и будет ли вообще, но заведомо чувствовал, что лучше ему быть на своём пути одному, без тех, кто желает ему добра, но едва ли сможет понять, как всё сложно у них с Джерри. Только Оскар мог понять, потому что он специалист, потому что он был свидетелем их с Джерри истории и потому, что он в принципе особенный человек, способный смотреть шире. Его помощь заключалась в том, что он поступал не по протоколу и выигрывал, но как минимум однажды его помощь заключалась в том, чтобы послушать Джерри, слова которого передал Том, и помочь всё устроить без лишних вопросов и рассуждений, насколько это неправильно.

Несколько секунд Кристиан внимательно смотрел на сына и сказал:

- Я беспокоюсь за тебя. Том, не лги мне, пожалуйста. Ты помнишь, что случилось в тот раз, когда ты не сказал, что тебе плохо?

Том покивал. Конечно он помнит. И ему тошно от того, что снова лжёт, вынужден это делать.

- Ты уверен, что тебе нечего мне сказать? – спросил Кристиан и тронул сына за плечо, после чего обнял одной рукой.

Том потупил взгляд и закусил губы, и сказал:

- На самом деле, есть кое-что. Пап, мне плохо. Я очень скучаю по Оскару. У него сейчас много работы, раньше он брал меня с собой в поездки, но я сам отказался, мне не нравились все эти деловые поездки и моё присутствие на встречах, где обсуждаются непонятные мне вещи. Я подумал, что если поеду к вам, будет проще переждать это время, заодно проведу его с пользой, а не буду сидеть дома сычом. И я рад вас видеть, рад быть в Испании, мне всегда по-особенному хорошо здесь. Но я всё равно скучаю.

Глаза наполнились слезами, потому что его чувства правда, а слова – такая ложь.

- Понимаю, - Кристиан улыбнулся уголками губ и погладил сына по худой, ссутуленной спине. – Тяжело быть вдали от любимого человека, но тем слаще долгожданная встреча и острее понимаешь, что любишь его и хочешь прожить с ним жизнь.

Не верится, что ему уже двадцать шесть лет. Но несмотря на паспортный возраст, на то, что в браке уже полтора года, Том такой ребёнок. Наверное, для Кристиана всегда останется им. Но с другими детьми у него такого не было. Даже в тринадцатилетней Минтту он видел относительно взрослого человека, которому всегда придёт на помощь делом, словом и выслушиванием, о котором заботится, но воспринимал её как отдельную личность. Оили и вовсе уже совсем взрослая, невозможно отдалившаяся от семьи с переездом в Шотландию. Она тот птенец, который выпорхнул из гнезда и успешно строит свою независимую жизнь. А Том для Кристиана оставался нуждающимся в поддержке и папе ребёнком, пусть на его век выпало столько, что невозможно не повзрослеть, пусть он старше Оили на пять лет. Быть может, это потому, что пропустил детство Тома и не имел возможности быть ему отцом бесконечно долгие девятнадцать лет, а затем ещё четыре года.

Слова отца – гвозди в сердце. Только потеряв, ты понимаешь, насколько тебе нужен человек.

- У вас всё хорошо? – поинтересовался Кристиан.

- На самом деле, нет, - с глухим вздохом ответил Том. – У нас некоторые сложности в отношениях. Оказалось, что семейная жизнь – это сложно, а для меня особенно, я плохо понимаю, что она такое.

- Ты всегда можешь спросить у меня, - подсказал отец.

Том кисло покивал. К сожалению, некоторые вещи можно понять только опытным путём. Может он спрашивать у отца, но ничто ему не заменит, не восполнит то, что пропустил в детстве – модель семейных отношений. Но важно ли это сейчас? Нет. У него больше нет семьи, которую можно беречь. Потому что не ценил её, узы ему мешали, мешали свободно дышать. Уз больше нет, но отчего-то свобода не в радость. От этой свободы горечь на языке и в груди пустота с плесневелым запахом склепа. Это не свобода, а ненужность, вот, чем оборачивается воля.

- Оскар тебя обижает? – обеспокоился Кристиан, услышав тревожный звоночек в словах сына о сложностях семейной жизни.

- Нет, Оскар хороший. А вот я не очень, - ответил Том сурово по отношению к себе, но честно.

- Том, тебе сложнее, чем другим людям, но это делает тебя не плохим, а особенным.

- Ты тоже считаешь меня недоразвитым? – Том взглянул на отца. – Я часто считаю. Недоразвитым, недоделанным. У меня что-то вечно не так, - добавил он и повернул голову прямо.

- Ты излишне жесток к себе. Никто из людей не идеален, и это делает нас собой.

Да, люди не идеальны, и в этом своя прелесть. Оскар тоже совсем не идеальный, но именно недостатки, фирменные не всегда положительные черты делают его тем, кто он есть, тем, кого Том полюбил и с кем рядом чувствует «Я дома». И Оскар тоже полюбил его вместе со всеми недостатками. Но в этом-то и проблема – Оскар полюбил именно его, недоразумение с претензией на попытки быть человеком, а он всё равно умудрился всё испортить. Умудрился разочаровать там, где не было ожиданий.

Том украдкой посмотрел на отца. Может быть, он не только не вынужден, но и не должен лгать? Ведь именно из-за молчания он оказался в этой кошмарной ситуации полного краха. Он должен исправляться, должен сказать папе правду, потому что близкие люди должны быть искренны друг с другом, на обратном он уже обжёгся. Но как же сложно сказать, поступить не так, как почему-то всегда поступает! Как сложно полностью самостоятельно сделать выбор, от которого зависит, по какому пути пойдёт будущее, и нет никаких гарантий; выбор, за который отвечать только тебе самому.

Внутри Том снова кричал, а снаружи взгляд в одну точку в попытке принять решение. Но как сложно его принять, когда вся ответственность на тебе, когда рядом нет того, кто подскажет, подстрахует и чуть что всё исправит. Когда есть только ты, мысли и жалкие, неумелые попытки просчитать всё и выстроить дальновидный план, по ходу которого не сядешь в лужу и не окажешься в ещё большей жопе.

Том безнадёжно запутывался и не мог сдвинуться с мёртвой точки в сторону хоть какого-то выбора. Отказ выбирать – тоже выбор, в данном случае по умолчанию означающий решение молчать. Но он должен сделать выбор осознанно, подумать: «Я выбираю...» и быть верным избранному пути, сам чувствовал потребность в ответственности за свою жизнь, зависящую от каждого принятого решения.

По логике он должен научиться на своём печальном опыте и не молчать, начать ломать это неправильное, вредоносное в себе, что разрушило его счастье. Но, с другой стороны, из благих намерений папа может помешать, если он встанет на тернистый путь построения своей жизни в надежде всё вернуть.

- Том, почему ты с осени не отвечал на звонки? – спросил Кристиан.

Повернувшись к отцу, Том не смог сдержать удивления. Не отвечал? Разве папа звонил? В те дни, когда он был включён, они не разговаривали ни разу с середины прошедшего лета, папа не звонил. Не звонил?.. Матерь Божья, звонил! Помимо воли Том расширил глаза, вспомнив, как Джерри игнорировал множество папиных звонков и сообщений, в этом расколе у него был принцип – я не общаюсь с твоей роднёй. Тому захотелось закрыть ладонью лицо, но он сдержался. Тем временем отец добавил:

- Несколько раз я звонил Оскару, он каждый раз объяснял, почему ты не можешь говорить, но что-то мне подсказывает, что он всё придумывал.

Том не знал, что ответить. Мозг вскипел и отказывался рождать оправдание.

- Пап, Оскар не придумывал. То есть... - Том зажмурился и основанием ладони потёр между бровей. – Да, не придумывал. Каждый раз, когда ты звонил, я действительно не мог разговаривать.

- Почему ты ни разу не перезвонил?

- Это уже другой вопрос, - Том выпрямил спину и поднял взгляд к потолку. – Но я не могу объяснить, почему так поступал.

- Том, мне кажется, что ты многое не договариваешь, и это меня беспокоит, - серьёзно произнёс Кристиан, не отводя взгляда от профиля сына.

«Да, да, да, я не договариваю! Я болею, снова болею! Я в разводе и не знаю, что мне теперь делать, моя жизнь пошла под откос! Оскар слышать меня не хочет, а я без него не умею жить!», - мысленно прокричал Том, какой-то частицей себя надеясь, что папа услышит, как-то поймёт, и ему придётся всё рассказать, поделиться гнетущей ношей.

Но мысли читать никто не умеет, и вслух Том сказал:

- Папа, пожалуйста, не обвиняй меня. Я и так у себя всегда и во всём виноват.

- Хорошо, - не став спорить, кивнул Кристиан. – Надеюсь, ты в силах справиться самостоятельно с тем, что происходит в твоей жизни. Но, Том, помни, что ты всегда можешь обратиться ко мне, неважно, насколько поздно и кто виноват.

- Да, я знаю. Спасибо за это.

Том попросил отца оставить его одного, сказав, что хочет немного вздремнуть, поскольку ночью спал плохо. Но оставшись в пустой комнате, той самой спальне, где они с Оскаром в пылу страсти сломали кровать, за что ему было так стыдно, Том не сдвинулся с места. Сидел на краю уже новой кровати, поставленной у другой стены, где прежде стоял стол, и держал в руке бесполезный погасший телефон, невидящим взглядом глядя вниз. Без чувств, он как будто оцепенел, замёрз и даже сердечной боли не ощущал. Полный анабиоз с отсутствием смысла, потому что его смысл, как оказалось, нужен ему одному. Потому что никто больше не ждёт. Оскар не ждёт, не хочет больше его знать. Самое страшное, что он имел полное право отказаться от него после всего, что было. Кто бы на его месте вытерпел так много? Том не мог его осудить, но и понять не мог, потому что Оскар обещал – никогда не отпускать. Оскар говорил, что для него ничего не имеет значения, и с поразительной рассудительностью и нестандартным подходом подходил к каждой неприятности на их жизненном пути. Но и у его выдержки есть предел. Он обманул, обещая до конца и несмотря ни на что, ему надоело. Сказка кончилась, Король заебался, Золушка получила свободу и пинок под зад. За всё спасибо Фее Крёстной с задатками искуснейшего Серого Кардинала.

Оскар устал его прощать. Так мало слов, так мало смысла, чтобы продолжать борьбу. Ради чего? Оскар обещал, обещал – никогда не отпускать, почему он поверил? Почему Джерри не показал, что будет, если он не одумается, прежде чем воплощать свой жестокий план в жизнь? Ему и такое под силу. Том понял бы и... Ни черта бы он не понял. Для понимания ему необходим удар в болевую точку, это обязательное условие.

Оскар не позвонит и не приедет. Только безжалостный прямоугольник заблокированного экрана чернеет в руке, убивая в душе цветы, ещё утром тянувшиеся к солнцу, бывшие полными сил.

Оставив телефон на покрывале, Том поднялся на чердак, тихо прикрыв за собой дверь с круглой ручкой, какие, кажется, ныне уже и не производят. На чердаке как всегда тихо и пахнет временем, счастливыми моментами, зацепившимися за отжившие свой век предметы, когда-то бывшие частью настоящего. В солнечном свете танцует пыль, непобедимый враг любой хозяйки и вечный верный спутник забытых мест, укрывающий собой, как тёплым одеялом, то, что отринули люди. Брошенные вещи, игрушки, одежда и всё что душе угодно. Брошенный он. Только вещи не забыты, бабушка с дедушкой бережно хранят их и помнят историю каждой, многие в свой час обретают вторую жизнь. А он не нужен.

Том сел на деревянный, местами скрипучий пол, обняв колени, и оглядывался по сторонам, закусывая губы. Помнил, словно это было вчера, как они с Оскаром разбирали здесь старые вещи, вернее он разбирал, а Оскар был рядом. Как пытался играть на гитаре. Как затеял костюмированную игру в испанца с полным погружением. Как они танцевали под дождём, а потом неистово трахались, сдирая его спину об обшивку стен. Полтора года прошли с тех пор, семь месяцев из которых он снова потерял и в итоге потерял всё.

Том коснулся губ. Помнил пьянящий вкус поцелуев и прикосновения пальцев. Прикосновения сильных, покрытых яркими «рукавами» рук и как изучал хитросплетения чернильных рисунков подушечками пальцев. Фирменную усмешку и ухмылку. Прищур зелёных глаз самого племенного кота. Перенесшись по рельсам памяти в то время, когда был не один, Том обнимал себя за плечи, забывая на сладко-пудровые обманчивые мгновения, что это его собственные руки. Но у сладости горькое послевкусие.

Так ярко всё помнил и больше всего на свете хотел вернуться в то счастливое время, когда медовый месяц, путешествия по миру без необходимости о чём-либо заботиться и Оскар рядом, смотрит на него, улыбается, и он сам улыбается, как ясное солнце в прекрасной вышине. А лучше, чтобы то время было его настоящим, чтобы проснулся и, сбиваясь от эмоций, пересказывал Оскару, какой дурной сон ему приснился, а потом бы они обнимались в тёплой после ночи постели и, наверное, не только. Том опустил руки, чтобы не тешить себя мучительной иллюзией, и ей на смену пришёл затхлый холод пустоты. Неужели ему остались только воспоминания?

У них не одна судьба на двоих, их история изначально неправильная, невозможная. Их жизни пересеклись по воле случая и сплелись множеством узелков случайных и неслучайных встреч, всем тем, что они пережили не вдвоём, но рядом, в качестве двух ничем не связанных человек, которых связало многое общее, чего у них априори не должно было быть, но случилось. Они стали друг для друга тем, чем никто другой не смог и не смог бы стать. Судьба? Перед алтарём Оскар сказал, что если бы они не познакомились в центре, они бы всё равно встретились, в любом из вариантов развития жизни. И Том, подумав, молчаливо согласился с ним, потому что между ними есть что-то такое, что нельзя отменить, убрав один элемент. Связь. Необъяснимая странная предначертанность, если позволите, при которой невозможно представить, что они не встретились или прошли друг друга мимо. Не может такого быть. Том не мог представить свою жизнь без Оскара от минуты, когда открыл в центре глаза, и до настоящего момента. Оскар для него кто-то такой же родной и привычный, как часть тела.

Но сильнее рока – сами люди, они, один человек может разрушить то, что годами строила жизнь. Два сценария одной судьбы – не про них, а про одного Тома. Жизнь с Оскаром и жизнь без него – две совершенно разные жизни. А существует ли в действительности та предначертанность, связь бо́льшая, чем большинство людей могут понять?..

Как страшно, когда самый близкий человек, который всегда отвечал и был точкой опоры в любой жизненной катастрофе, больше не хочет тебя слышать. Когда ты сам виноват, но всё решили за тебя, не дав последнего шанса. Решил Джерри, решил Оскар, а ему достался удел того, кто принимает чужие решения, поскольку сам ни на что не сподобился. Оскар... Почему? Почему ты от меня отказался? Почему поверил? Надоело ему вечно проблемное недоразумение, устроенный Джерри развод с подлым ударом в спину и сердце стал последней каплей.

Последняя капля, после которой остаётся выжженная пустошь, обесценившая всё, что было до. Выгорание – страшное слово. Неудивительно, что Оскар не простил того, кто всадил ему в сердце нож и с садизмом медленно проворачивал, пока на его месте не образовалась кровоточащая дыра. А может быть, он не хочет прощать. Снова страшное слово – надоело.

Но нет, нет! Оскар не забыл! Том же по-прежнему любит, не мог Оскар так легко освободить от него сердце. Да только какой толк от этой любви, если она никому не нужна, если её больше не принимают?

Злая ирония есть в том, что они с Джерри оба отняли друг у друга любовь. В глазах Кристины Том убил Джерри, тем самым разрушив их историю и лишив её хоть какого-то права на будущее, хоть светлой надежды, что оно может быть. А Джерри отплатил ему той же монетой на свой лад. Один-один, они квиты. Но Джерри от Кристины осталось... Том нахмурился. Что же ему осталось на память? Не покидало смутное ощущение, что есть что-то, очень значимое, но припомнить не получалось. Да плевать! Какая разница, что там осталось Джерри на память от их с Кристиной истории любви? Важнее то, что с ним происходит, что он чувствует.

Так не хватало Лиса. Хотя бы его. Как он там, без него, тоскует, скулит в плаче? Или, может быть, уже привык к его отсутствию? Почему Оскар не подумал, что Том никогда бы так не поступил, не бросил своего любимца, и не понял, что что-то здесь не так? Это же элементарно, на виду, ошибка Джерри в его безупречном плане. Хотя... Именно так Том и поступил бы, если бы ушёл от Оскара – оставил бы Лиса с ним, поскольку тот привык к квартире, там его брат и Оскар может о нём позаботиться и обеспечить надлежащие условия и уход. Как ни любит своего малыша, Том не стал бы его забирать в никуда. Ведь пёс не виноват, что у хозяина в голове и на сердце кавардак. Оскар не проглядел несоответствие, а как всегда знает его лучше, чем он сам. И Джерри знал, не было никакой ошибки.

Том спустился на первый этаж. Встал на пороге кухни, где мама готовила что-то традиционно южно-испанское, а бабушка наблюдала и из последних сил сдерживалась, чтобы не начать объяснять, что она всё делает не так. Всё их общение с мамой ограничилось приветствием утром, когда они приехали. Но Тому и не хотелось. У него сейчас другая трагедия.

Подошла Минтту, попросила сходить с ней в аптеку. Том согласился без уговоров, поскольку она ведь маленькая ещё, если просит, значит, ей нужна помощь, и она его сестра, одного близкого человека он уже потерял, не следует разбрасываться остальными. Сунул ноги в позаимствованные у дедушки стоптанные кеды для двора, огорода и сада, которые выглядели ужасно и могли развалиться в любой момент, но всё лучше, чем варить ноги в зимних ботинках. Перед зеркалом поправил капюшон бессменной чёрной толстовки и вместе с сестрой вышел во двор.

До аптеки пятнадцать минут пешком. Звякнули колокольчики на входе, внутри не было больше посетителей, только за стойкой стоял фармацевт, облачённый в застёгнутый белый халат поверх бежево-жёлтой клетчатой рубашки с коричневыми полосками, что могла ввергнуть в эстетический шок многих модников. В ожидании, когда сестра возьмет, что ей требуется, Том разглядывал товар на полках стеллажа по левую руку, высотой ему по плечо. Взяв со стеллажа два предмета, Минтту обратилась к брату:

- Какие тампоны мне взять? – спросила она и показала синюю и белую с голубым коробочки.

До Тома не сразу дошло, что сестра обращается к нему, а когда понял, в недоумении выгнул брови.

- Ты у меня спрашиваешь?

- Да, у тебя, - отвечала Минтту как ни в чём не бывало и без доли прикола. – С аппликатором более гигиеничный вариант, но я не уверена, что они будут удобны. Я сомневаюсь. Посоветуй, что мне выбрать.

Хлопнув ресницами несколько раз в замешательстве и с чувством, что это какой-то идиотский момент, Том произнёс:

- Почему ты спрашиваешь совета у меня? Логичнее было попросить сходить с тобой маму.

- Мне не нравится мамин вкус в этом вопросе. А Оили далеко, и она бы наверняка специально посоветовала мне какой-нибудь ужас, чтобы я мучилась и жила с мыслью, что это мой крест на ближайшие сорок лет. В прошлом месяце у меня начались месячные, и я хочу подойти к выбору со всей серьёзностью. Так как ты думаешь, какие лучше? – девочка снова приподняла одну и следом другую упаковку.

Зажмурившись, Том слегка мотнул головой и затем сказал:

- Минтту, я мужчина, я ничего не смыслю в этом.

- Все проходят менструацию ещё в начальной школе, - возразила Минтту, на что Том хмуро ответил:

- Я учился в школе меньше года в подростковом возрасте.

- Да? – озадаченно удивилась сестра.

- Да. Так что я ничем не могу тебе помочь. Говорю же – я мужчина, живу с мужчиной, мне незачем разбираться в средствах женской гигиены и неоткуда взять какие-то достаточно глубокие познания по данной теме.

- Как это незачем? – нахмурилась Минтту. – Каждый человек должен знать о процессах, которые протекают в телах половины человечества.

- Зачем, если они меня не касаются?

- Затем, что это нормально и правильно в современном мире. А если у тебя будет дочка? Как ты будешь объяснять ей всё, если сам не разбираешься в теме?

- У меня не будет дочки, - уверенно сказал Том. – Я вообще не планирую детей, а если они у меня будут, это будет сын Оскара.

- Откуда ты знаешь, что это будет мальчик? – не отставала Минтту. – Пол ребёнка невозможно запрограммировать, он зависит от отца.

- В роду Оскара уже не первое поколение рождается только один ребёнок, мальчик, - слабенький аргумент, но иного не имелось. Сестра заставляла Тома чувствовать себя растерянным.

- Почему ты так против дочки? Это попахивает жестокой дискриминацией по половому признаку.

- Я ничего не имею против девочек, - объясняясь, поднял руки Том, - и если получится девочка, я, конечно, приму этот факт. Но я этого не хочу.

- Почему?

- Потому что Оскару нужен сын, - ещё один глупый аргумент, - и я не представляю, как воспитывать девочку. Что с ней делать? – Том развёл кистями рук. – С мальчиком проще, я сам мужского пола и буду знать, что ему требуется.

- Поэтому ты и должен всё знать – чтобы не быть в ужасе и растерянности от мысли о дочке и если станешь её отцом. Объяснить тебе что-то? – участливо предложила Минтту.

Том почувствовал, что краснеет – как всегда без цвета, но с ощущением жара, поползшего вверх по шее и по щекам. Круто – малолетняя сестра хочет рассказать ему о девичьих особенностях. Более неловкие моменты есть, но их немного.

- Не надо, - качнул головой Том, стараясь сохранять самообладание. – Если ты о той теме, с которой мы начали, то в целом я всё знаю.

- Не о «той теме», а о месячных, надо называть вещи своими именами, - веско поправила его сестра. - Это естественный процесс, а не что-то ужасное и противное. Замалчивание ведёт к стигматизации.

«Знакомые слова», - помимо воли подумал Том. Только Оскар, понятное дело, употреблял их применительно к другим вещам.

- Хорошо, - вздохнул Том. – Главное, что я знаю, не надо меня просвещать.

- Почему тогда ты сказал, что совсем не разбираешься?

Минтту могла задолбать вопросами и разумными речами кого угодно, в особенности это касалось неподготовленных людей, и её ничуть не смущало, что зачастую собеседников она ставит в тупик, и в ходе общения у некоторых людей от неё начинает пухнуть голова. Ещё Пальтиэль на свадьбе Оскара и Тома отметил, что Минтту крайне интересный и смышлёный ребёнок, и даже сказал фразу: «Нам нужны такие люди».

Чувство идиотизма момента и того, что сам идиот, усиливалось. Том открыл рот, закрыл и качнул головой:

- Я знаю, но не разбираюсь достаточно, чтобы давать советы.

- Тебе следует разобраться в вопросе, - посоветовала девочка. – Как ты будешь объяснять всё своему ребёнку, если не разбираешься достаточно, чтобы помочь мне выбрать лучшие тампоны? Это простая часть, всё остальное сложнее.

- Я не буду ничего рассказывать, - ответил Том не категорично, но с уверенностью, что от него подобных разговоров не требуется, они вовсе не обязательны.

- А кто будет? Оскар?

- Может быть, Оскар. Но лучше, чтобы всё объясняла Жазель, она наша домработница. Как женщина она сможет объяснить всё лучше, чем я, сколько бы я ни изучал тему.

- Девочке важно, чтобы с ней говорили члены семьи. А домработница, даже если ребёнок будет знать её с рождения, таковой не является.

- У меня не будет дочки, - беззвучно устало вздохнув, повторил Том. Ему надоел этот неловкий разговор. – А мальчику достаточно того, что расскажут в школе.

- Тебе и для себя хорошо бы знать, - заметила в ответ Минтту.

- Зачем? Мужчинам нет необходимости пользоваться этими средствами, а менять пол я не собираюсь.

- Даже сменив пол, тебе бы не пришлось пользоваться тампонами или прокладками, - с видом педагога произнесла девочка. – Менструируют только биологические женщины.

Том закрыл глаза. Это когда-нибудь закончится? У него собственных проблем по уши, ещё чуть-чуть и не сможет дышать, а Минтту решила провести ему лекцию о том, о чём ему знать не только не нужно, но и не хочется.

- Тогда зачем мне разбираться для себя? – спросил Том.

- Потому что ты занимаешься анальным сексом, который растягивает мышцы. Тампоны вполне могут тебе пригодиться.

Дважды моргнув, Том нахмурился в замешательстве и усиленной работе разума и сказал:

- Только не говори, что ты предлагаешь мне их засовывать в...

- Именно это я и предлагаю, - обрадовавшись догадливости брата, невозмутимо ответила девочка. – Гораздо приятнее вставлять в себя мягкий тампон, чем твёрдую холодную пробку.

- Минтту... - почти простонал Том, зажмурив глаза. – Умоляю, не надо обсуждать мою интимную жизнь. И вообще, откуда ты знаешь, чем я занимаюсь?

- Это логично, - пожала плечами Минтту. – Есть двое мужчин, которые живут вместе и любят друг друга со всеми вытекающими: один явный альфа, другой омега. Большинство геев не практикуют проникающий секс, но не ваша пара, я уверена.

- Омега? – переспросил Том. – Что за омега?

- Это обозначение места в иерархии по аналогии с животными сообществами. Есть альфы – самые сильные особи, стоящие у власти; беты – средний слой; омеги – самые слабые, подчиняющиеся. Омеги мужского пола могут заменять самок.

- Ну спасибо, - произнёс Том и поджал губы.

Сначала сестра совокупила ему голову разговорами о менструации, а теперь вдогонку оскорбила, назвав представителем низшего сословия, которому на веку написано исполнять роль «жены». Хоть именно так Том и жил, ему не нравилось, что со слов Минтту у него нет выбора, он может по-другому и не такая уж он тряпка.

- Не обижайся. Ты не виноват, что такой, - отвечала Минтту, которая на самом деле не хотела унизить. - И, по-моему, омеги лучше альф, они мне куда больше нравятся. Ты не обижаешься? – спросила она после короткой паузы, заглядывая в глаза.

- Нет. Но, пожалуйста, не надо больше обсуждать распределение ролей в наших с Оскаром отношениях. Это не только неудобно для меня, но и тебе рано вести подобные разговоры.

- Том, мне тринадцать, а не пять. Я давным-давно всё знаю о сексе.

- Ты ведь не практикуешь? – насторожился Том.

- Конечно нет, и как минимум до шестнадцати не собираюсь. От секса много проблем.

Теперь и Том подумал, что Минтту очень умная. В свои тринадцать он о сексе вовсе не думал, но если бы думал и мечтал, как все юноши в пубертате, то точно не рассуждал бы, как она. Тем временем Минтту отошла к стеллажу, с которого брала тампоны, поставила коробочки на место и взяла в руку мягкую упаковку:

- Может быть, лучше прокладки? – произнесла она, обернувшись к брату. – В прошлый раз я использовала их, послушав совет, что они для первого раза лучше, но мне не понравилось ощущение «маленького подгузника».

Тому остро захотелось удариться головой об стеллаж. Нет, нет, нет, он совсем не хотел быть посвящённым и вовлечённым в столь интимную сторону жизни младшей сестры! Лучшее средство отвлечения от жизненных проблем и душевных страданий – сестра-тинейджер. Вынос мозга работает безотказно.

- Подойдите, пожалуйста, - позвал Том фармацевта. – Помогите моей сестре выбрать тампоны. Или прокладки.

Передав сестру специалисту, который на работе и обязан консультировать клиентов, Том выдохнул. Минтту внимательно выслушивала мужчину и задавала уточняющие вопросы, но звякнул колокольчик, извещая о новом посетителе. В аптеку зашла сухонькая дона, чей возраст на вид варьировался от восьмидесяти до ста, облачённая в цветастое платье с длинным рукавом и с лакированной тростью в руке.

- Минтту Роттронрейверрик, Матерь Божья! – воскликнула старушка. – Я тебя еле узнала! Ты так выросла!

- Здравствуйте, дона Чики, - улыбнулась Минтту, подойдя к знакомой. – Как вы поживаете?

- Ой, не спрашивай! – махнула дона рукой с золотыми кольцами. – Поехала в путешествие по миру – прихватило спину, согнуло, как грешницу покаянную! А я же по-английски плохо, еле вылечили. Решила сделать перерыв и приехать повидать детей. Как ты? Как бабушка с дедушкой? Я их ещё не видела.

- Я четверть окончила экстерном, теперь гуляю, - поделилась Минтту. - Бабушка и дедушка в порядке, мы с родителями приехали к ним в гости, пока не знаю, на сколько дней останемся. А это мой брат, Том. Вы, кажется, не знакомы.

- Том, - дона Чики переключила внимание на парня. – Да, мы не знакомы, но я слышала о тебе. Бедные Кристиан и Хенриикка, такая трагедия – потерять ребёнка!

Поправив толстые очки, она принялась пристально разглядывать Тома, практически сунувшись ему в лицо. От такого внимательного разглядывания, почти препарирования под микроскопом Тому сделалось неловко, но он промолчал, и наконец дона вынесла вердикт:

- Несчастный мальчик.

Такому высказыванию Том удивился и сказал:

- Извините, почему вы считаете меня несчастным?

- Плохо выглядишь, - до оторопи прямо ответила старушка.

Том поджал губы, глотая обиду и оскорблённость. Просто чудесно. Сегодняшний день решил окончательно добить его и извалять в грязи?

- Дона, вы ошибаетесь, - вступилась за брата Минтту. – Том у нас в семье самый красивый, и он был востребованной моделью, большинство не может ошибаться.

- Я и не говорю, что он некрасивый, - всплеснула руками Чики. – Говорю, что он плохо выглядит. Том, - она снова повернулась к парню, сощурилась за толстыми линзами, делающими её глаза огромными. – Тебя назвали в честь двоюродного прадедушки? О, помню, как мы дружили с Томасом, прекрасный человек был.

- Нет, меня назвали в честь другого Тома. Но забавно получилось, что папа хотел дать мне имя, которое я ношу.

- Ах, прости, детка, я совсем забыла, что называли тебя не родители, – ахнула дона.

- Ничего страшного, - Том ободрительно улыбнулся ей уголками губ.

- Дона Чики, - обратилась Минтту к старушке. – Я тут не могу сделать один выбор. Может быть, вы поможете мне?

- Конечно, малышка. В чём тебе нужна помощь?

Разновозрастные дамы отошли в сторону, обсуждая животрепещущий вопрос выбора средств гигиены, а Тому осталась роль наблюдателя, что устраивало его больше, чем участие. Но как бы там ни было он не жалел о том, что согласился пойти с сестрой, и действительно отвлёкся от своих переживаний, за что был благодарен Минтту. На время он смог забыть, что Оскар не ждёт дома и вообще больше не ждёт.

- Хоть мне очень нравится Испания, но иногда некоторая, скажем так, непосредственность местных вводит меня в недоумение, - заговорил Том по пути обратно, держа руки в карманах и имея в виду дону Чики.

- Не все испанцы такие, - со знанием дела, но не умничая отвечала Минтту. – На севере страны люди совсем другие. Но южане да, громкие и часто бесцеремонные, для них это норма. Но самые невозможные андалусцы. Помню, когда мы ездили в тот регион, я такая думала: «Хватит, помолчите, оставьте меня в покое, это уже слишком!», хотя я бываю в Испании столько, сколько себя помню, - посмеялась она в конце высказывания.

- Я на севере Испании не был никогда.

- Побываешь, если захочешь. Но, как по мне, лучше всего на юго-востоке, то есть в Валенсии. Мадрид и Барселона хороши, но это можно сказать о любом крупном городе. В Севилье я разочаровалась, о ней так много восхищённых речей, но на меня она нагнала тоску. Из северных городов могу отметить разве что Доностия-Сан-Себастьян, но он больше похож на города других европейских стран, чем на Испанию, его даже называют «северным Парижем, построенным на берегу океана». И, может быть, Луго, красивый древний город, но ехать туда во второй раз не хочется.

- Ты так много знаешь, - отдав сестре должное, удивлённо восхитился Том. – Ты много путешествовала.

- На самом деле, не очень. Мы объездили большую часть Испании, Финляндию меньше, бывали в Италии. А из стран, где у нас нет родственников, я была только в Чехии и Греции.

- Это много, - улыбнулся Том, взглянув на сестру. – В твоём возрасте я вообще не бывал за пределами местности, где жил.

- Зато ты объездил полмира, когда был моделью, - заметила в ответ Минтту.

- Путешествия в рамках работы это совсем не то, - нерадостно сказал Том, переведя взгляд вперёд.

Недолгое время они молчали, и Том вновь обратился к сестре:

- Каково тебе было переезжать в другую страну? У тебя же в Хельсинки всё, к чему ты привыкла, друзья...

- Нормально, - пожала плечами девочка. – С друзьями можно поддерживать общение по сети, а таких друзей, чтобы не разлей вода и друг без друга дня не мочь, у меня никогда не было. Только иногда я скучаю по снегу, но мы съездили в Финляндию, и я утолила эту тоску, там ещё практически зима. И до сих пор не могу привыкнуть, что я осталась одна в семье из детей. Я же младшая, нас всегда было трое, с тобой четверо, а теперь у Оили своя семья, Кими остался в Хельсинки, ты всегда был далеко, а мне ещё предстоит вырасти, чтобы найти своё место.

- Родители не спрашивали тебя, согласна ли ты на переезд?

- Спрашивали. Я была не против. Мне не принципиально, в какой стране жить, а папа очень хотел вернуться в Испанию, и мама с ним согласилась. Всё равно переехать туда, куда хочу, я пока не могу.

- А куда ты хочешь?

- В Корею. Южную. Когда-нибудь я непременно исполню свою мечту.

Дома их пути разошлись. Но через полтора часа Минтту зашла к Тому. Села рядом с братом на край кровати, где Том просиживал всё время в комнате, игнорируя стул и кресло у стены.

- Том, почему ты не рассказал родителям, что вы с Оскаром развелись?

Повернувшись к сестре, Том, не ожидавший таких слов, изумлённо уставился на неё.

- С чего ты взяла, что мы развелись? – произнёс он, максимально стараясь выглядеть человеком, который ничего не слышал о своём разводе.

- Ты больше не носишь обручальное кольцо, - начала перечислять Минтту, указав взглядом на левую руку Тома, - кардинально сменил причёску, как поступают после разрыва, и ты приехал без багажа, что никак не сочетается с путешествующим супругом миллиардера, но подходит тому, кто растерян и бежит.

Том открыл рот, чтобы возразить и объяснить всё, что сказала сестра, но Минтту привела последний довод:

- Я видела статью, посвящённую вашему разводу.

Закрыв рот, Том округлёнными глазами смотрел на сестру и хлопал ресницами.

- Какую ещё статью? – спросил он, не сумев скрыть шока, а в мыслях стучало: «Никто ведь не знает, никто не знает! Никто ведь не знает?!».

Достав из кармана телефон, Минтту открыла сохранённую в избранном статью, пробежавшись взглядом по тексту и пересказывая его:

- Здесь говорится о том, что вы развелись в конце февраля. Информация пошла от статьи малоизвестной английской блогерки «Лиса по имени Эллис», её проверили, и факт развода подтвердился. «Оскар Шулейман не даёт никаких комментариев», это цитата.

Эллис Лиса? Знакомое имя, это же та девушка с моста, которой рассказал о своей беде и в сердцах вывалил неприглядную правду. Твою мать! В голове Тома десяток матов сплелись в одно длиннющее слово.

«Оскар меня убьёт», - подумал Том.

Пальтиэль же сделал всё, чтобы об их разводе ничего не было известно общественности, Оскар тоже наверняка не хотел, чтобы кто-то смаковал эту новость, а он всё рассказал первой встречной, оказавшейся той, кто выкладывает информацию всему миру на обозрение. Да что же это такое?! Молчал – плохо закончилось, заговорил – тоже плохо. Так ему говорить или молчать?! Как понять, когда молчать, а когда говорить?! Надо же быть таким косячным...

Понаблюдав игру чувств и мыслей на лице брата, Минтту задала вопрос:

- Ты думаешь, что разочаруешь родителей, поэтому не сказал?

Том уронил голову и закрыл глаза, потёр лицо, переносицу, ощущая биение пульса в висках от того, что так глупо получилось и его тайна больше не тайна.

- Нет, я так не думаю, - ответил он. – Я не сказал потому... Я не могу тебе сказать.

Минтту не стала настаивать, но спросила:

- Почему вы развелись?

Том скосил глаза к сестре:

- В статье не написано?

- Нет. Написано, что причина неизвестна.

Хоть это радует. Том же рассказал Эллис и о том, что и чем болеет и что развела их с Оскаром его альтер-личность. Какой-то сценарий для безумного фильма. Ха-ха-ха! Было бы смешно, если бы это не было его жизнью.

- Почему вы развелись? – повторила Минтту, проявляя искреннее участие.

- Этого я тоже не могу тебе сказать.

Минтту покивала и через паузу неожиданно произнесла:

- У тебя рецидив? Вы из-за Джерри развелись?

Во рту у Тома не было ничего, кроме языка, но он ощутил, будто подавился. Поперхнулся воздухом от такого пугающе правдивого предположения.

- С чего ты взяла, что у меня рецидив?

- Джерри снова был, - ответила Минтту, шокировав Тома тем, как спокойно она озвучила эти слова, и тем, что она, ребёнок, всё поняла. – Его можно отличить от тебя. Он иначе одевается, красит волосы в блонд и взгляд у него другой. Я его вживую не видела, но на фотографиях всё это видно.

- Джерри очень сложно отличить, если он хочет скрыться, он гениальный актёр, - сказал Том, потому что это правда, но всё равно был поражён наблюдательностью и смышлёностью сестры.

- Наверное. Но притворяться тобой на фотографиях он, видимо, не считал нужным. Я ещё осенью заметила, что ты какой-то не такой, но никому не говорила, думала – мало ли. Но когда я узнала о разводе, поняла, что мне не показалось, у тебя в жизни что-то происходит.

Том не знал, что сказать. Новость о том, что о разводе по его вине узнала общественность, проехалась по нему катком, а то, что сестра угадала причину, выбило из головы связные слова. Он хотел молчать, но его план разбило вдребезги, и не получалось быстро сообразить, как с этим быть.

- Вы развелись из-за Джерри, - уже не спросила, а утвердила Минтту, верно истолковав потерянное молчание брата.

- Тебя это не пугает? – наконец подал голос Том.

- Что?

- То, что у меня рецидив.

- Почему это должно меня пугать? – удивилась девочка. – Диссоциативное расстройство идентичности – это всего лишь больше личностей, чем положено в норме, человек с ним не становится неадекватным, как при каких-нибудь других психиатрических болезнях. Я довольно много читала об этом расстройстве, не нашла в нём ничего пугающего и пришла к выводу, что альтер-личности – это, скорее, помощники. Везде, где описаны случаи людей, живущих с ним, из историй следует, что альтер-личности так или иначе помогают носителю. Не могу сказать, что хотела бы себе таких помощников, потому что это всё-таки болезнь, но в этом что-то есть, - улыбнулась она.

- Минтту, ты... - произнёс Том, не находя слов.

- Да, я знаю, что не по годам умная, - снова улыбнулась сестра.

- Это не то слово.

Минтту помолчала и обратилась к брату:

- Расскажешь, что произошло, раз уж причину я знаю?

Том почесал затылок. Видимо, судьба: задумал молчать, но обстоятельства в лице младшей сестрёнки заставили развязать язык. Чего уж теперь молчать о подробностях?

- Джерри счёл, что мне будет лучше уйти от Оскара и пожить независимой жизнью, без обеспечения, он оставил мне всего пять тысяч, от которых немного осталось. И теперь Оскар не хочет меня слышать, я ему звонил, но он блокирует номера. Джерри очень некрасиво развёлся с ним, прикинувшись мной, - вкратце рассказал Том о своей печальной ситуации.

- А ты как считаешь?

Лицо Тома посерело, как будто постарело на глазах под отпечатком глубокой задумчивой грусти.

- Я хочу быть с Оскаром, - ответил он. – Мне было неудобно в браке, из-за этого Джерри вернулся и в итоге так поступил, но я никогда не хотел уйти от Оскара. Я даже не знаю, как без него жить.

- И что ты будешь делать?

- Я не знаю, - пожал плечами Том, ощущая себя сокрушённым до основания, словно был каменным и не пережил землетрясения. – Я был уверен, что поговорю с Оскаром, объясню ему, что не я от него ушёл, и всё будет по-прежнему. Но всё оказалось намного сложнее, мне никак не связаться с ним, и я не уверен, что у меня есть второй шанс, некоторые удары невозможно простить, а Джерри поступил просто ужасно, он причинил Оскару огромную боль и разочарование. Точно ли Джерри действует мне во благо? – добавил, горько усмехнувшись и взглянув на сестру.

- Думаю, в действиях Джерри есть какой-то смысл. Но то, что он сделал, жестоко, согласна, - сказала Минтту, поразительно серьёзно и рассудительно относясь к теме, которую в силу возраста вовсе не должна понимать так, как понимают взрослые, тем более те, кто с ней знаком на практике. – Попробуй поговорить с Джерри.

- Поговорить? – переспросил Том с некоторым скепсисом и без понимания, чем разговоры с «пустотой» смогут ему помочь.

- Да. Так ты сможешь понять, чего он добивается, и, возможно, он станет твоим прямым помощником. Сообща тебе будет проще наладить жизнь.

- Я его не слышу, - покачал головой Том. – Носитель слышит альтер при другой форме расстройства.

- Вдруг услышишь? Я читала пару историй, где пациент по совету доктора или самостоятельно обращался к своим личностям и начинал или начинала их слышать, разговаривать с ними, что помогло в понимании себя и терапии. А даже если поговорить вы не сможете, к тебе может прийти ответ, вы ведь связаны психикой, а значит, границы ваших сознаний взаимопроницаемы.

- Минтту, тебе точно тринадцать лет?

- Совершенно точно. В ноябре исполнилось.

- Ты умнее меня, - вновь покачал головой Том. – Но у нас с Джерри всё сложно и нетипично, - он снова понурил голову. – Поэтому я и не хотел никому рассказывать, только считанные люди могут понять нашу ситуацию и не сделать хуже в попытках помочь.

Минтту не поняла один момент:

- Чем помощь может тебе помешать?

- Тем, что если я буду бороться, родители из благих намерений могут мне помешать, и я не смогу сделать всё то и так, как мог бы в одиночестве, без надзора. И маленький совсем, но шанс есть, что меня отправят лечиться. С моим анамнезом моё согласие не обязательно, - вздохнул Том. – А я не хочу в клинику, традиционное лечение для меня пустая трата времени, оно мне не поможет. Поэтому я и говорю, что всё сложно и непонятно, а теперь ещё сложнее, потому что рядом нет Оскара, он же был моим доктором, - он грустно-грустно улыбнулся уголками губ, большими пальцами потирая тыльные стороны ладоней.

- В смысле доктором? – нахмурилась Минтту, вновь не поняв брата.

- Оскар психиатр по образованию, думаю, папа говорил.

- Да, об этом мне известно.

- По специальности он работал всего пару месяцев, папа заставил. А я в том учреждении как раз проходил лечение, и его назначили моим новым лечащим врачом, так мы и познакомились. Так у нас и повелось – Оскар доктор, а я его первый и единственный, вечный пациент. Оскар сам много раз шутил, что его жизненное предназначение – быть моим доктором.

Помимо воли губы снова тронула улыбка, потому что эти воспоминания такие милые, трогательные, дорогие сердцу, даже несмотря на то, что речь идёт о тяжёлой психиатрии и последнем среди романтических месте, в котором принудительно лечат самых опасных и сложных пациентов. Всё это неважно, когда прошли смутные дни, память имеет свойство забывать плохое. Когда всё прошло и книга той истории захлопнулась на замок. Где бы раздобыть отмычку?

- Какая интересная история, - сказала Минтту. – Я не верю в любовь, но вы действительно как будто созданы друг для друга.

«Хотелось бы верить, что в действительности так и есть», - подумал Том, вспоминая своё молчание, как Оскар на него смотрел и короткие гудки, подобные автоматной очереди, и обрывы связи, когда утром пытался дозвониться и всё сказать.

После короткого молчания он повернулся к сестре:

- Минтту, пожалуйста, пообещай мне, что никому ничего не расскажешь.

Девочка поколебалась, но согласилась:

- Ладно.

- Поклянись, - настоял Том.

- Я пока не определилась, к какой религии себя причислять и нужно ли мне это, но хорошо, клянусь.

- И пообещай, что не будешь себя винить, если что-то пойдёт не так и со мной что-то случится. Это будет не твоя вина, что ты промолчала, а моя, что я потребовал у тебя хранить секрет.

- Хорошо, я обещаю, что буду молчать и не буду себя винить, - кивнула Минтту. – Должна же я как-то компенсировать то, как вела себя в шесть лет.

- Да, ты была жестока, - признал Том.

- Эй, я была маленьким ребёнком!

- Ты же сама только что сказала? – не понял Том причину возмущения сестры.

- Мне так говорить можно, это была я, но взрослому обвинять шестилетнего ребёнка странно и неправильно.

- Ты умеешь приводить весомые доводы, - заметил Том, удивлённый тем, как виртуозно младшая сестрёнка разгромила его и заткнула одной фразой, причём ничуть не грубой.

- Да, многие говорят, что это мой талант. – Минтту подумала и, хитро блеснув глазами, посмотрела на брата, говоря полушутя: – Но одного моего раскаяния мало для молчания. Ты тоже пообещай – если вы с Оскаром снова сойдётесь, ты пригласишь меня в гости. Я давно хочу побывать во Франции, особенно в Ницце. А зачем ехать в город в качестве туристки, когда у тебя там брат шикарно живёт? – заканчивала она, широко улыбаясь, что позволило Тому понять, что ему не ставят ультиматум и не используют.

- Договорились, - улыбнулся в ответ Том и протянул руку для скрепления шуточного-не-шуточного уговора.

И всё-таки здорово иметь родных, которые выслушают, поймут, поддержат, даже когда ты этого не хочешь и думаешь, что лучше молчать, а получается, что раскрываешь тайну и становится немного легче, чуточку светлее в беспросветном промозглом мраке, потому что ты не один. Полнясь признательных эмоций, Том не постеснялся и озвучил свои мысли:

- Знаешь, это здорово – иметь родных, знать, что ты не один, даже когда минуту назад тебе казалось, что это не так. Мне есть, с чем сравнивать. Когда-то я жил с чувством и пониманием, что в целом огромном мире у меня никого нет, это тяжело и страшно, поверь мне. А потом у меня появились вы, и теперь я знаю, что, что бы ни случилось, я не одинок, у меня есть большая семья.

- Да, я понимаю тебя. Мне тоже нравится быть частью большой семьи. – Минтту подумала секунду и добавила: - Разве что Оили я бы из неё вычеркнула. После рождения Марса она как с ума сошла. Я думала – может, послеродовой психоз или депрессия, но нет, она такая сама по себе, она изменилась в ещё более худшую сторону. Может, зазналась, что теперь успешна и знаменита, живёт со своим Маэстро, не знаю.

- Не будь к ней строга. Мы никогда не знаем, что внутри у другого человека, - проявил мудрость Том, следом думая: «Уж я-то знаю об этом не понаслышке. Идиот».

- На самом деле я её всегда любила и по-прежнему люблю, она моя сестра. Но после переезда в Шотландию она как будто забыла о нас, и это обидно. Не за себя, у нас с ней всегда были сложные и своеобразные отношения, - качнула головой девочка, - за остальных. Даже с Кими её отношения охладели.

Значит, не показалось, что Оили как-то странно себя ведёт. Но об этом думать Том тоже не захотел, собственные проблемы по-прежнему первостепенны. Страдания надо страдать, не распыляясь по сторонам.

- Подожди, - Том нахмурился, посмотрел на сестру. – Сегодня в аптеке ты говорила так, словно думаешь, что мы с Оскаром вместе.

Минтту пожала плечами:

- Я посчитала аптеку не подходящим местом для подобного разговора, поэтому подыграла твоей легенде.

- Ты вправду очень смышлёная и разбираешься в тонкостях общения, - с уважением произнёс Том и затем потупил взгляд. – Я этой науке до сих пор учусь и, мягко говоря, больших успехов не делаю.

- У меня была отличная школа жизни, - улыбнулась Минтту ободряюще и задорно. – Многодетная семья, испанские родственники минимум каждый год, а ещё мамины родители. Помню, когда мама лечилась, а папа уехал к тебе, он оставил нас с ними, и в итоге вся работа по дому, готовка, покупка продуктов и так далее легли на плечи Оили, поскольку мне было только десять лет, бабушка Мартта радикально исповедует убеждение, что не надо вмешиваться в жизнь детей, они сами себя воспитают, а дедушка не лезет. Они иногда попадались нам на глаза в качестве фантомов, наблюдающих, чтобы мы были живы. О, как Оили ругалась... Я думала, она в конце концов отравит меня, - посмеялась девочка, - а скорее всех, чтобы заботиться только о себе.

- Мне жаль, что из-за меня вы остались одни и пережили сложности, - сказал Том, в действительности испытывая вину за то, что так получилось.

Он же уже тогда был взрослым, с ним был Оскар, то есть один он не остался бы, а его младшие сёстры, и так лишившиеся на довольно долгое время мамы, остались наедине с бытом и своими проблемами.

- Тебе было нужнее, - без лукавства ответила Минтту и снова заулыбалась. – Вообще, будь у тебя старший брат «а-ля старшая сестра Оили», ты бы с малых лет разбирался во всех тонкостях взаимодействия и выживания.

Тихо посмеявшись под нос, Том неловко потёр затылок:

- Может быть, мне поехать пожить к Оили, пусть погоняет меня?

- Ты ей нравишься, она не будет с тобой сильно злобствовать.

- Правда? – удивился Том.

- Да. Ещё когда мы с тобой познакомились, Оили говорила, что рада тому, что ты нашёлся и приехал к нам, просто не показывала этого. У неё в принципе проблемы с проявлением чувств, потому часто кажется, что у неё их вовсе нет.

«Они с Оскаром действительно подходят друг другу», - подумал Том, и от собственной мысли передёрнуло, и по коже пробежала волна злостных мурашек.

Как хорошо, что у Оили сын и Миранда. Том сошёл бы с ума, если бы застал её на своём месте рядом с Оскаром, и вполне мог схватиться за оружие. Убить или покалечить родную сестру – ужаснее не придумаешь, но в тот момент Том бы об этом не думал.

О том, что Оскар может сойтись с кем-нибудь другим, с женщиной или мужчиной, Том пока что не задумывался. В его внутреннем поле ревность плескалась через край, но не водилась мысль, что Оскар может завести отношения с кем-то, кто никак не связан с ним. Просто отношения, новую историю. У Тома-то она одна за целую жизнь, и другой он не представляет.

- Дай я тебя обниму, раз мы выяснили, что друг друга любим, - сказала Минтту с улыбкой. – Раньше же тебя нельзя было трогать.

Том тоже улыбнулся, от души, и с удовольствием подался навстречу сестре, обнимая её в ответ, впервые за почти месяц чувствуя себя по-настоящему хорошо. Но момент кое-что испортило, Том нахмурил брови.

- Минтту, я чувствую твою грудь.

- Я в курсе, что она у меня растёт, - отозвалась девочка.

Том разомкнул объятия, сел прямо, говоря:

- Почему ты не носишь бюстгальтер или топик?

- Потому что мне неудобно. Почему я должна их носить только потому, что так принято? Я не думаю, что они мне нужны.

- Но я не должен чувствовать или видеть твою грудь, - проговорил Том, ощущая неудобство разговора. – Это как-то неправильно, я же твой брат.

- Том, грудь – это всего лишь часть моего тела, не больше, не меньше. Если я обниму тебя с утра после пробуждения, с большой долей вероятности почувствую твою эрекцию, но не обращу внимания и буду понимать, что она никакого отношения ко мне не имеет.

Неловкость накалялась. Открыв и закрыв рот, путаясь в том, что хочет и может на это ответить, Том покачал головой:

- Минтту, я просил тебя не касаться моей интимной жизни.

- Это не интимная жизнь, а физиология, - невозмутимо возразила девочка, не видя в обсуждаемых вещах ничего постыдного.

- Да, в данном случае это физиология, но всё же – не надо, - Том поднял руки, прося сестру прекратить заставлять чувствовать себя ужасно неудобно.

- Том, что с тобой не так? – нахмурилась Минтту. Том удивлённо посмотрел на неё, и она продолжила: - Что у тебя за проблемы с женщинами?

- У меня нет никаких проблем с женщинами.

- Очень похоже, что есть. У тебя острая реакция на разговоры о месячных и неприятия темы, ты боишься женской груди.

- Я не боюсь груди, - веско возразил Том. – Она мне нравится. Я... - хотел сказать, что вид пышной женской груди его цепляет и всегда цеплял и иногда очень хочется потрогать, но вовремя подумал, что это совсем не то, что стоит рассказывать малолетней сестре, и замолк на полуслове.

- Ты же гей? – не поняла Минтту.

- Я не гей. Я люблю Оскара, а не всех мужчин вижу привлекательными.

- А, у вас пан-отношения?

- Как это понимать?

- Пан – от пансексуальность. То есть вы выбрали друг друга вопреки тому, что вам не нравятся мужчины, привлеклись тем, какой каждый из вас человек, тем, какие эмоции испытываете вместе.

- Получается, что так, - согласился Том.

Минтту помолчала немного, подумала и заявила:

- И всё-таки что-то здесь не так. Что-то странное есть в твоём отношении ко всему женскому.

- Во-первых, ты не права, - отрезал Том, не желая и дальше развивать тему и оправдываться. - Во-вторых, даже если права – всё равно. В моей жизни нет женщин, кроме родственниц, и не предвидится, мне не нужно решать свои проблемы с противоположным полом, чтобы построить отношения с девушкой.

Не злился, только если чуть-чуть, но Тому не нравилось, когда ему ставят диагнозы. Хватит с него одного, снова актуального и зовущегося красивым именем Джерри.