Одиночество

Может быть, Оскар его не любил, потому так легко отпустил? На его месте Том... Ничего бы он не сделал, ушёл, смиренно опустив руки и голову. Но потом непременно бы вернулся. Он всегда возвращался, не мог иначе вне зависимости от того, что на сердце: любовь, чувство единственного дома или понимание, что идти больше некуда. Как раз Оскар проявлял интерес к Джерри, хотел его и представлял, ревновал, говорил, что Джерри не отпустит, а его, Тома, может отпустить. Почему он мог и отпустил того, кого, как утверждал, любит? Любимых же не отпускают, Оскар пообещал не отпускать, но не сдержал слово и почти не боролся. Сильнейшее чувство по большей части пустой звук?

Нет. Оскар любил его и любит. Том не мог поверить в обратное, не мог всерьёз допустить подобную мысль. Просто Джерри прицельно ударил в единственное слабое место Оскара, в его уязвимость – страх быть брошенным. Как же больно, что его страх сбылся, что он снова узнал, каково это, и пережил предательство того, кому верил!

Верил ли? Если бы верил, не поверил, что Том мог так с ним поступить. Оскар же его знает, знает лучше, чем кто-либо, и должен знать на уровне наизусть, что он не способен на предательство! Но когда задевается травма, невозможно быть объективным, Том хорошо это понимал.

Но почему он поверил, почему, почему? Как сказать, что всё гнусная ложь и отменить причинённую боль, вернув общее счастье?

Двести тридцать. Ровно столько раз Том звонил Оскару, набирая цифры наугад. Попадал то на механический голос, сообщающий, что такого номера не существует, то на незнакомых людей, которые были не рады его слышать. Бесполезно. Дозвониться до нужного человека методом случайного подбора невозможно. Поняв это, Том перестал насиловать мобильник по главному его предназначению.

Как ещё можно связаться? Номера Пальтиэля Том не знал. Джерри тоже не знал, потому не пришлось корректировать память. Жазель? Нет, её Том набирал множество раз, но номер был в памяти телефона, а не в его голове. Кто-то из охраны? Смешно. Том их и в лицо-то не знал, кроме отличившегося Вайлдлеса, не говоря уже о личных номерах. Том потёр лоб, испытывая зарождающуюся давящую головную боль от того, как напрягал мозг в поисках выхода из безысходной ситуации.

Инстаграм? Загоревшись надеждой, Том схватил телефон, но быстро потух, сникнув до ставшего родным состояния серого несчастья. Он не помнил данные для входа в свой аккаунт, а в памяти нового телефона их не было. Да и если бы помнил, что бы это дало? Директ Оскар почему-то не закрывал, но на данный момент у него девятнадцать миллионов подписчиков, каждый день ему приходят тысячи сообщений от тех, кто на что-то надеется. Какова вероятность, что среди тучи посланий он увидит сообщение от него? Нулевая. Такая вероятность из области чудес, а в чудеса Том не верил.

Инстаграм не спасёт. Что ещё есть? Фейсбук! Оскар точно зарегестрирован в фейсбуке и часто туда заходит!

Кликнув на ссылку необходимой социальной сети, Том впервые в жизни быстро создал страницу с минимальными данными. Сделал селфи в капюшоне, но сдвинув его с лица, чтобы Оскар мог его узнать, и загрузил фото. Чувствуя покалывание в пальцах от того, что счастье вновь приблизилось, блеснуло впереди, и всё зависит от его действий, без труда нашёл страницу Оскара. И... столкнулся с тем, что ему нельзя отправить ни сообщение, ни запрос на добавление в друзья. Конечно, если бы любой мог ему написать, Оскар не смог бы пользоваться забитой страницей, а ему того не надо, он и друзей-то игнорирует нередко, когда хочет просто полистать новости и ни с кем не общаться.

Том посмотрел на стену в надежде, что на ней можно что-то написать, но нет, нет, нет, никакие действия нельзя совершить, только смотреть. И он смотрел на фото профиля, на котором их на самом деле было двое, своей рукой Том его делал, но Оскар его обрезал, не захотев ставить совместную фотографию. Не после развода обрезал, нет, а ещё тогда, когда захотел сделать этот снимок заглавной фотографией профиля. Это было... Это было давно, если подумать. Только Тому казалось, что счастье было вчера, а в действительности с него минуло минимум семь месяцев, а то и больше – счастье треснуло и захворало в тот момент, когда ему хватило слабоумия сомневаться в том, чего хочет.

- Оскар, позвони мне, ты же можешь узнать мой новый номер, для тебя это несложно. Я всё объясню, - прошептал Том, большим пальцем поглаживая экран телефона, на котором развернута страница недоступного человека.

Таковым Оскар является для большей части населения Земли – недоступным. Это случайность, что для Тома он был обычным человеком, своим, тем, кому можно позвонить, когда попал в беду, и к кому можно прийти, когда ночью страшно спать. Теперь всё встало на свои места: Оскар там, на своём Олимпе, а Тому нужно заключить сделку неизвестно с какими силами, чтобы с ним связаться.

Том искусал губы и пальцы в изнуряющих раздумьях: как ему поговорить с Оскаром? Всё его существо отказывалось признавать, что этого может не случиться. Не может. Он найдёт выход, найдёт, и Оскар непременно простит и примет обратно.

А если всё-таки не любит, не ждёт обратно?.. Нет, не может быть. Оскару больно, есть причина, но Том всё исправит. Ради того, что он имел, стоит бороться; ради того, чтобы сказать правду и не жить с тем, что самый близкий человек из-за тебя страдает.

Том то вспыхивал неуёмным желанием борьбы и верой, что у него всё непременно получится, всё непременно наладится и вернётся; то затухал и стухал, опускался на самое глубокое дно меланхолии и апатии, существуя с разлагающей мыслью, что он всё потерял безвозвратно, вся его жизнь осталась там, с другой стороны Ла-Манша и по ту сторону развода. Привычные для него качели, но в этот раз причина у них была реальной, не придуманной им самим.

Пять дней в Лондоне и с развода, неделя, двенадцать дней. С того дня, как штудировал социальные сети в поисках возможности связаться с Оскаром, Том ежедневно, не зная, для чего, заходил на его страницы в фейсбуке и инстаграм. Смотрел его и их совместные фото. В дни упадка часами мог листать публикации и изучать картинки, что были его счастливой реальностью. Жаль, не может зайти в свой аккаунт, там больше фотографий как памятных, так и сделанных от балды, но не менее дорогих сердцу.

Всё потерял...

Совместные фотографии, полуфабрикаты, затворничество и нестерпимое, изжигающее желание позвонить – типичное состояние после расставания. Только пить Том не догадался. Лень была идти в магазин ради одной бутылки, а когда ходил за продуктами, забывал, что можно завернуть в алкогольный отдел. Но на тринадцатый день сошлись звёзды. Не читая этикетку, Том взял бутылку красного вина и, подумав, положил в тележку ещё и бутылку водки, дань половине своих корней, не сумев выбрать между напитками.

Сидя на полу в гостиной перед выключенным телевизором, Том пил красное из горла и стремительно хмелел, поскольку не захотел поесть перед возлиянием и не закусывал. Да и вино так себе, далеко не самое качественное и совсем не вкусное, но элитный потрясающе вкусный алкоголь остался в прошлой жизни, а сейчас пил не ради вкуса и наслаждения моментом. Пил, чтобы стало ещё хуже, по крайней мере, другого эффекта не достигал.

- Нравится, как я живу? – отсалютовав бутылкой вверх, пьяно спросил Том в пустоту.

Джерри оставался молчаливым наблюдателем сего спектакля. Ему и не должно нравиться, как Том живёт. Если он хочет пьянствовать и опускаться на дно вместо того, чтобы налаживать свою жизнь – так тому и быть. Беречь Тома от каждой кочки Джерри был не намерен, это его время, чтобы понять, на что способен.

К концу бутылки Том почувствовал дурноту, его состояние можно было охарактеризовать одним устойчивым финским словосочетанием, которое услышал от Оили и запомнил - Kӓnnisӓ kuin kӓki, что забавно, но не для упившегося человека, переводится – пьян как кукушка. Бессовестная, потерявшая ориентацию и нюх кукушка. Во власти плохого самочувствия и дурнящего мозг алкоголя, Том начал громко звать:

- Оскар! Оскар!..

Забыл, где он и на каком свете, в мозгу поселилась ложная мысль, что Оскар где-то там, за дверью, в пределах квартиры.

- Оскар! – горланил Том, жалобно призывая прийти и помочь ему. – Мне плохо! Оскар!

Раскачивался из стороны в сторону, завалился на бок, сбив бутылку с остатками вина, громыхнувшую об пол, плюнувшую красным. Поднялся, снова садясь, продолжил завывать, подхныкивая, потому что плохо-плохо-плохо, Оскар должен прийти и помочь, не ему же самому вставать и заботиться о себе, он не умеет, не знает, что делать. Но Оскар почему-то не шёл.

- Оскар!..

Коротким замыканием в голове возникло осознание, где он на самом деле и что Оскар далеко и не может услышать. Зажмурившись от сердечной боли, от разочарования, Том с нажимом потёр ладонью лицо и голову, случайно скинув капюшон. Испугался гадкого ощущения голой кожи с едва заметным колким ёжиком, отдёрнул руку, натянул капюшон на лицо, воя уже внутри.

Встал, упал, ненароком пнув бутылку. Доковылял до окна, открыл его, высунулся наружу, вдыхая холодный воздух в надежде спастись от дурноты. Практически повис на подоконнике, держась за голову. Но интуиция подсказала, что в таком состоянии не следует вывешиваться из окна, и Том выпрямился и закрыл его.

Что же ему делать? Том не знал, как спасаться от дурного самочувствия, когда он так или иначе болел, всегда приходил Оскар и делал что-то, чтобы ему полегчало. Что же делать при потере ориентации от перепоя и чувстве, что или умрёшь, или заблюёшь всё вокруг? Вырвать? Принять какую-то таблетку? Вызвать скорую помощь? Лечь спать? Том выбрал последний вариант и поплёлся в спальню, по пути запнувшись об собственную ногу. Одетый упал на кровать лицом вниз. Перевернулся на спину, поскольку на животе тошнота усиливалась. Со спины перевернулся на бок, чтобы не захлебнуться во сне рвотой. Рвотные позывы не шли, его не так уж сильно тошнило, скорее, мутило, но мало ли. Такой смерти Том себе не хотел – и вообще никакой не хотел. Видимо, мозг ещё работал. Он так много ещё должен сделать, должен связаться с Оскаром, всё объяснить и воссоединиться с ним. Нет, нет, нет, умереть он не может сейчас и в ближайшие шестьдесят лет, он будет жить и будет счастлив.

- Оскар... - заныл Том в темноту. – Оска-а-ар, - растягивая последнюю гласную.

«Как мы можем быть частями одного целого? Ты бываешь попросту жалок».

Том икнул, поперхнулся брызнувшим в горло желудочным соком, разбавленным спиртным, сплюнул на соседнюю подушку, упал обратно на свою. Ночью зазвонил телефон. Оскар нашёл его, позвонил, Том знал, что так будет, иначе быть не могло! С опозданием, но Оскар заподозрил, что имел дело не с ним. Том был неимоверно счастлив и говорил, говорил, говорил, торопливо объясняя, что ни за что не бросил бы его, как сильно скучал и что у них непременно всё будет хорошо.

Утром Том проснулся и понял, что самое желанное счастье было лишь сном. Жестокое подсознание показало ему то, чего больше всего хотел, о чём бесконечно думал. Понимая, что это был лишь сон, Том на всякий случай всё-таки проверил телефон, но ни входящих звонков, ни пропущенных не было, список вызовов девственно чист.

Положив телефон, Том убито огляделся, чувствуя отвращение от едкого, кисло-зловонного вкуса во рту. Относительно немного вчера выпил, отчего же так размазало и сейчас так гадко? Похоже, английское вино – редкостная дрянь, или повезло нарваться на палёный напиток. В любом случае – больше никакого английского алкоголя, к нему отныне предубеждение навеки. Вообще больше ни-ни. Правильно Оскар говорил, что ему нельзя пить в одиночку. Пресечь на корню возможный алкоголизм Том решил потому, что не только ужасно себя чувствовал накануне и заплевал подушку, но и обмочился. Не настолько пьян был, чтобы в несознательном состоянии ходить под себя, но когда проснулся среди ночи с давлением в мочевом пузыре, почему-то решил, что уже находится в туалете и можно расслабиться. Стыд-то какой.

Выбравшись из постели, Том раздел подушки, стянул с кровати постельное бельё и отнёс его в стирку. Хотел растирать мокрое пятно на матрасе, но в квартире не оказалось порошка. Помылся, сходил в магазин за моющим средством и заодно щёткой. Развёл порошок с водой и тёр матрас, надеясь, что он отстирается от его позора. Вроде бы отстирался, по крайней мере, запах порошка уничтожил другой специфический запах, а остальное покажет время, когда матрас высохнет и будет видно, осталось ли пятно. Как так можно? Молодец, Том, пометил территорию.

Потом Том выбросил бутылку из-под вина и запечатанную бутылку водки тоже отправил в урну. Передумал, достал водку, открыл, понюхал, скривился, фыркнув, и положил её обратно. Закрыл дверцу отделения тумбочки, где стояло мусорное ведро, с глаз долой. Не надо ему пить и иметь дома алкоголь не надо от греха подальше, потому что у него плохая переносимость спиртного, наследственная предрасположенность и личный идиотизм.

После завтрака похмелье отпустило, и измученный разум осенило. Папа! Папа знает номер Оскара. Всё-таки вещий сон был, они совсем скоро поговорят. Но, загоревшись идеей реального в этот раз выхода, обрадовавшись до огня в глазах впервые за всё время в Англии, Том не учёл одну вещь, которую пришлось учесть – номера папы он не помнит наизусть. Но то, что не может связаться с папой прямо сейчас, не расстроило и не сбило пыл – он может приехать и поговорить лично, к папе может.

Том кинулся к ноутбуку, покупать билет до Валенсии, не думая о том, что денег у него и так немного. Джерри не тот, кто может поставить последнее на зеро, но Том именно из тех людей. Билет до Валенсии оказался недорогим, даже притом, что забылся и, на автомате следуя словам Оскара: «Если не хочешь брать мой самолёт, то хотя бы летай приличным классом», взял бизнес-класс, что в четыре раза дороже. Первый выбрать не мог, его не было.

На пути к заветному счастью встало очередное небольшое препятствие – оплатить билет онлайн можно только картой, которой у Тома не было. Такой мелочи его не остановить. Захлопнув ноутбук, Том побежал на улицу, на ходу надевая тренч, поймал такси и помчался в ближайший аэропорт. Оттуда в другой аэропорт, в Хитроу, поскольку из Сити сегодня рейсов в Испанию вообще не было, попутно гугля, какой ему нужен аэропорт, чтобы снова не промахнуться. Нужен Гатвик. Сказав водителю о смене места назначения, Том откинулся на спинку сиденья и немного выдохнул. Осталось немного до цели, немного и несправедливый кошмар одиночества останется позади.

В аэропорту Том приобрёл билет и остался в оживлённом здании, где никогда не гаснет свет, поскольку вылет лишь утром, в девять тридцать пять, а ни моральных, ни физических сил не имел, чтобы уехать, отправиться спать, когда в венах кипит ожидание и предвкушение, все слова, что должен и хочет сказать. Стемнело, за огромными окнами подмигивали крыльевыми оранжевыми огнями прибывающие и отчаливающие от воздушной гавани самолёты. Скоро и он улетит, через шестнадцать часов и шесть минут. Счастливые часов не наблюдают, но те, кто в ожидании счастья, очень даже считают их – часы, минуты, секунды часы на экране телефона не отображали.

Перекусив, Том сел и коротал время в интернете, но только машинально листал новости, а сам уже разговаривал с Оскаром, был с Оскаром. После полуночи к нему подошёл сотрудник аэропорта, обративший внимание на парня, что сидит здесь уже много часов. Том показал билет, и больше его не беспокоили. С часу до семи ему удалось поспать, сидя, положив ногу на ногу. Но как же удобно спать сидя, когда делаешь это в ожидании чего-то очень хорошего. За шесть часов Том прекрасно выспался, позавтракал и выпил двойной латте.

Ничего Том с собой не взял, только деньги и телефон. Потом уже с Оскаром вернётся в Лондон и заберёт вещи. Этой святой верой Том жил, дышал ею. В своей чёрной толстовке и капюшоне, в бизнес-классе он смотрелся неуместно, но персонал не позволит себе косо посмотреть на того, кто купил билет, а пассажиры воспитанные и занятые люди, никому нет дела до того, как выглядит один из них. Покрутив головой по сторонам, убедившись, что его бомжеватый вид не собирает осуждающие взгляды, Том успокоился и перестал ёрзать. Всё-таки надо было переодеться, а то Оскар приедет, а он как с помойки. Как только договорятся, побежит в магазин и приоденется. Вот только что с волосами, вернее их отсутствием делать? Хоть парик покупай и носи круглые сутки, чтобы уродцем перед Оскаром не ходить. В задумчивости над непростым вопросом об уродстве, красоте и путях её достижения, Том под капюшоном почесал ёжик надо лбом.

Объявили готовность к взлёту, Том сжал пальцами подлокотники. Не боялся лететь, но как давно он не летал в одиночестве? Кажется, два года назад, ровно два года назад он летал к Виве, после того только с Оскаром. Так странно, два года – это ничто в рамках жизни, короткий срок, но как много за него изменилось: он нашёл своё призвание и преуспел в нём; переступил через страх перед близостью и полюбил секс всей душой, уже и не вспомнить, что жил иначе, с паническим ужасом перед любым прикосновением; объединился; обрёл любовь в лице того, кто давно самый близкий и просто самый-самый для него; вступил в брак. Но была и другая, тёмная сторона у этих двух лет: он изменял Оскару, всерьёз сомневаясь, что чувствует к нему что-то большее, чем привычку; его изнасиловали; он провёл два с половиной месяца в клинике после серьёзного ранения вследствие страшного покушения на Оскара; у него случился рецидив расстройства... Последнее хуже всего, если бы не рецидив, он бы если и летел куда-то сейчас, то с Оскаром, на его самолёте, и не приходилось бы думать, какие слова сказать, чтобы вернуть себе счастье и излечить боль, причинённую не-им. Не им, но по его вине. Одни в ответе за тех, кого приручили, другие за тех, кто живёт у них внутри. По закону человек не отвечает за своё сумасшествие, каким бы оно ни было, Том не спорил с данной точкой зрения, которую смог понять и принять далеко не сразу, но признавал, что на нём лежит часть вины за то, что случилось - его поведение вызвало Джерри и спровоцировало его действия. Белое пальто безвинной жертвы злодея Том, может, и хотел бы надеть, но не мог.

На протяжении подготовки к взлёту и во время него на Тома смотрел сосед справа, чего Том не замечал, и, когда самолёт набрал высоту, обратился к парню:

- Джерри Каулиц?

- Том, - взглянув на синеглазого мужчину, поправил Том.

- Простите? – не понял тот, уверенный, что не ошибся ни в имени, ни в том, кто перед ним.

- Мой настоящее имя Том, - объяснил Том.

Мужчина покивал и, пытливо глядя на Тома, спросил:

- Вы меня не помните?

Не без удивления Том обвёл соседа взглядом и отрицательно качнул головой:

- Нет.

- Зато я вас помню, - разглядывая Тома с прежней пытливостью в глазах, произнёс мужчина. – Позвольте, я освежу вашу память – меня зовут Энтони Оллфорд, я фотограф.

Том вновь посмотрел на соседа, удивлённо выгнул брови.

- Извините, но я вас не знаю.

- Немного обидно. – Энтони опустил взгляд, погладив колено в тёмных джинсах, и снова направил взор на парня. – В начале вашей звёздной карьеры мы с вами работали, и вы обвинили меня в домогательствах, что принесло мне немалые жизненные трудности.

Ничего подобного Том не помнил, но это не доказывало, что этого не было, поскольку воспоминания друг друга у него и Джерри нередко не всплывали без востребования. И то, что не вспомнил и сейчас, тоже не доказывало, что назвавшийся фотографом Энтони всё придумал. Практика показала, что если он чего-то не помнит, это вовсе не значит, что правда на его стороне.

Твою мать. Неужели Оскар был прав, говоря, что Джерри пробился не только благодаря таланту и упорному труду? Если были домогательства, то могло быть и всё остальное. Джерри совсем не шлюха, но для дела – легко. А были ли домогательства или Джерри оговорил фотографа? Что-то подсказывало, что верен второй вариант. Это весьма в духе Джерри, пускай и непонятно – для чего?

- Полагаю, вы получили по заслугам, - сказал Том, держа лицо и пытаясь сообразить, кто же всё-таки виноват, что произошло и произошло ли.

Оллфорд усмехнулся.

- Ещё тогда я понял, что вы далеко пойдёте, - сказал он, - и не ошибся. Вы достигли вершины.

- О чём вы? – нахмурившись, Том скосил к мужчине глаза. – Я завершил карьеру, не достигнув самого высокого статуса, при котором можно остаться не забытым.

- Я о вашей личной жизни, - без стеснения прямо ответил Энтони, не прекращая разглядывать парня. – Брак с Оскаром Шулейманом – это вершина успеха, о которой многие грезят, но на которую мало кто может рассчитывать. Не удивлён, что он выбрал именно вас.

Тома как водой окатили, нечистой. Выказывающие уважение слова мужчины его оскорбили.

- Не знаю, о чём вы мечтаете, но мне никогда не было дело до того, что есть у Оскара и кто он, кроме того, что он – это он, - резко ответил Том, обдав соседа холодным взглядом. – Когда мы познакомились, я даже не знал, что Шулейман это не просто фамилия. И я согласился вступить в брак, потому что люблю его, а не потому, что он может мне что-то дать. Себя я и сам могу обеспечить.

Выговорив мужчине, Том отвернулся и надел наушники, показывая, что не настроен продолжать общение. Энтони имел приятную внешность, говорил вежливо, культурно, но Тому он был неприятен. Оллфорд посмотрел на парня ещё немного и, не став назойливо требовать внимания, сел прямо и раскрыл книгу в мягкой обложке.

Приземлились в Мадриде. Рейсов до Валенсии, хоть какого-то города региона, сегодня не было, а ждать Том не мог. Добраться от столицы до Аликанте, куда при помощи Оскара перебрались его родители с Минтту, не проблема, дело двух часов, Том ещё до вылета погуглил, как доехать в кратчайшие сроки.

Доехать проще и быстрее всего на поезде. Поменяв часть денег обратно на евро, Том отправился к Estación de Atocha, вокзал, от которого каждые три часа отходили регулярные прямые поезда. Близкая сердцу солнечная речь, как письменная, так и устная, летящая от случайных прохожих, успокаивала и насыщала душу потерянным светом. Купив билет, через сорок минут Том занял своё место в составе и, подперев кулаком челюсть, смотрел в окно в ожидании лучшего.

Аликанте располагается на средиземноморском побережье, где воздух дышит привычной солью. Светло солнце, из хмурых лондоновских в среднем восьми градусов Том попал в семнадцать, здесь весна уже вовсю вступила в свои права и цвела, сверкала. Выйдя из здания вокзала на улицу, он вдохнул полной грудью и улыбнулся, чувствуя, что жизнь налаживается, всё непременно будет хорошо.

Но, шагая по Авенида-де-Саламанка, постепенно Том замедлял шаг, приходя к пониманию, что в своём идеальном плане кое-чего не учёл. Он не знал адреса родительского дома, не обратил на него внимания, когда Оскар показывал документы на жильё, шокированный фактом такого дорогого подарка и не думающий, что когда-нибудь эта информацию будет столь важной. Папа не говорил адреса, и на новом месте Том родных ни разу не навещал.

Такой конфуз мог произойти только с ним. Но растерялся и повесил нос Том не надолго, сжал кулаки. Пусть адреса он не знает, но он помнит, как выглядит дом. У него был выбор: искать дом своими силами или полететь к Оили или Кими, которые наверняка знали адрес. Умнее и логичнее спросить, но уехать, отдалиться от цели, пускай всего на день, невыносимо. Том выбрал остаться и искать, уверенный, что ничего его не остановит. Только не пришла ему в голову одна интересная мысль: если он может постараться и найти нужный дом здесь, то почему он не может сделать то же самое в Ницце, где население больше всего на двести тысяч? Стараниями Джерри не пришла, потому что нет никаких гарантий, что Шулейман не сменил место хотя бы на время, как положено после тяжёлого расставания, и не произойдёт случайная встреча, в ходе которой горе-док может в своём стиле забить на всё и забрать Тома обратно себе под бок. Том должен пройти неблизкий путь и проделать работу над собой, прежде чем вернётся. Если вернётся. Возможно, пожив своей жизнью, вдали от Шулеймана, Том поймёт, что никакая у него не любовь, а всё-таки привычка. Изжившая себя привычка.

В тренче жарко. Том снял его, свернул и сунул подмышку. Закатал рукава толстовки, но капюшон не снял, чтобы не пугать народ своей красотой. Дойдя до конца длиной улицы, он свернул на соседнюю, вертел головой по сторонам, ища тот самый дом. Но ничего похожего не видел, частные дома ему вовсе не попадались, только многоквартирные. Через два часа пришлось сделать перерыв, чтобы подкрепиться в кафе, за столиком на улице, и передохнуть, после чего продолжил путь. Пробовал поискать в сети объявление о продаже дома, где должен был быть адрес, но дом давно продан и объявление убрали. Том и не надеялся особо, потому не испытал разочарования.

Солнце наклонилось к закату, и Том начал думать, что погорячился, за один день ему не управиться. Понадобятся два дня, а может, и три. С наступлением темноты некоторое время он продолжал блуждать по улицам и свернул поисковую операцию на сегодня. Том зашёл в один из последних работающих магазинов купить воды и пошёл дальше, уже медленно, без цели.

Снимать номер в гостинице Том не захотел, рассудив, что вполне может переночевать на лавочке, что была в поле видимости. Ночью, конечно, стало прохладнее, но замёрзнуть не получится, вероятность осадков минимальная и ему ведь только до утра перекантоваться, так что не обязательно укрываться под крышей. Том попил воды, подложил свёрнутый тренч вместо подушки и лёг, поджав ноги и обняв себя, чтобы поместиться на скамье и экономить тепло.

Никто не обратил внимания на парня с претензией на бродягу. В этой части города не было ночных заведений, близ которых гуляет люд, и одиннадцать градусов, что показывал термометр, по меркам южных испанцев холодно, время для ночных прогулок ещё придёт.