Цвет махаона

21 октября 1988 года.

Джон сидел в одиночной камере. Он привык к этим шершавым стенам, к металлическому запаху и к внезапным громким шагам надзирателей, что могли нарушить исключительную тишину даже в три часа ночи. Коннел знал, кто, как ходит, в какое время, как разговаривает и ведет себя.

Камера Джона была неким уголком спокойствия, к которому он за девятнадцать лет жизни привык. Он сидел на скамье, в углу справа от него находился грязный, вечно источающий зловонный запах фекалий, унитаз. Так пахло во всей тюрьме, но в камере это било в нос намного сильнее. Перед Коннелом находилась невысокая полка с книгами Чарльза Диккенса, Льва Толстого, Майна Рида, Эрнеста Хемингуэя, Томаса Вулфа и, конечно же, Библия, прочитанная не один десяток раз.

После дневной обязательной сорокаминутной прогулки каждый заключенный должен был вернуться в камеру, после чего охранник лично проходил и проверял, все ли на месте. Из этой тюрьмы, казалось, сбежать было невозможно. Десятки проверок в течение дня, столько же надзирателей и металлических дверей. Однако на памяти Коннела был один случай почти удачного побега. Того несчастного звали Брюс Биннер, и он сидел за убийство всей своей семьи: отца с матерью, матери жены, самой жены и троих своих детей. Он месяцами готовился к побегу, но удивительно, что охрана ничего об этом не знала, так как почти все заключенные были в курсе его планов.

Во время обеда Биннер всадил себе в горло вилку. Врачи отвели его в свой кабинет, где он с ними расправился, переоделся в форму одного из них и вышел по его пропуску. Биннера поймали в тот же день в нескольких километрах от тюрьмы. Увы, он продумал побег, но не продумал, что будет делать дальше. Ограбив магазин на автозаправочной станции, Брюс упился текилой и валялся прямо за ней. Из-за него в тюрьме увеличили количество проверок, сократили время прогулки и запретили переговариваться.

Громкий лязг железной двери камеры Коннела заставил его оторвать взгляд от пола. Он невозмутимо посмотрел на невысокого полноватого охранника Стонерса и произнес:

– Привет, Боб! Неделю тебя видно не было. Что-то случилось?

– Работы много, – ответил тот. – Хотел вчера заскочить, но Дорафф, сволочь, перехватил. Принимали новых заключенных.

– Обычно ты не открываешь клетку. Сегодня особенный день?

– Томас Риклз к себе вызывает! – ответил Боб. Он подошел к Коннелу заключил его руки в наручники и шепнул: – Я слышал, что все плохо...

– Что плохо?

– Всего этого этажа скоро не будет!

– В смысле? Нас переведут?

– Не думаю... – сказал Боб и отошел.

Джон послушно встал и вышел из камеры. На прицеле его держали два охранника. Боб закрыл камеру, взял Джона под руку и повел.

– Что происходит? – шепотом спросил Джон.

– Не знаю, – ответил Боб. – Риклз все скажет. Мы сами не в курсе. Он вызывает к себе каждого заключенного. Уже месяц водим. Через него прошли двадцать семь заключенных. Ты двадцать восьмой. Раньше он с одним в полгода общался.

Боб остановился напротив кабинета Томаса Риклза. По обеим сторонам был длинный серый коридор, у стен которого стояли охранники с автоматами, нацеленными на Джона. Стонерс постучал в дверь и отошел.

– Да-да, входите! – прозвучал любезный голос по ту сторону.

Боб открыл дверь и завел за собой Джона. Кабинет был уставлен невысокими статуэтками греческих божеств. Они стояли на столе, на шкафу, на полу и даже у окна. Боб усадил Джона на стул и вышел из кабинета.

– Мистер Коннел? – спросил худощавый чуть горбатый Риклз, пристально смотревший в окно.

– Да! – ответил Джон.

– Бог не разрушает дома людей. Он разрушает их умы. А дома они и сами разрушат, – произнес мужчина и развернулся. Он не спускал глаз с Коннела. – Греческая мудрость.

– К чему мне ваша мудрость?

– Она прекрасно подходит к заключенным. Нет... не подумайте, я не говорю ее каждому вошедшему сюда, но, думаю, для вас эти слова будто созданы. Вы же здесь давно?

– Это вы должны утверждать, а не спрашивать!

– А вы находчивый, – улыбнувшись и помотав указательным пальцем правой руки, сказал Риклз. – Да, вы у нас уже почти двадцать лет. За весь срок нет ни одного нарекания, ни единой записки на ваше имя. Вы себя показали, как идеальный заключенный. У вас многим стоит поучиться.

– К чему вы ведете?

– Вас скоро освободят, – сказал Риклз и присел на стул. Его от Коннела отделял стол со стопкой папок. На верхней было написано «Джонатан Коннел». Риклз отвернул голову, шмыгнул и добавил: – Да, вас скоро освободят от всего этого дерьма.

– Что это значит? – удивленно спросил Джон. – Меня выпустят?

– Не совсем. Дело в том, что два месяца назад вся верхушка города сменилась. Оттуда поступил приказ. Многие дела были пересмотрены... и ваше в том числе, – Риклз взглянул на Джона из-под густых седых бровей и сказал: – Казнь состоится двадцать восьмого октября!

– К-какая казнь? Т-то есть как? – испуганно спросил Джон. – О чем вы? Этого не может быть!

– Увы... – Риклз всплеснул руками. – Было приказано в короткие сроки освободить тридцать пять процентов тюремных камер. На строительство новых тюрем денег не выделяют.

– Почему страдаем мы, заключенные? – закричал Коннел. – Я хочу умереть своей смертью. Я не убивал тех малолеток! Здесь многие сидят по ошибке!

– Прости, Джонатан, но и я не сторонник убийств. Эта тюрьма существует пятьдесят три года, тридцать восемь из которых я здесь главный. Ты не поверишь, но первая смертная казнь была три недели назад.

– Н-нет, я не готов к этому! – закричал Джон и встал. Он задергался, зрачки замельтешили.

– Присядьте, мистер Коннел! – просил Риклз.

– Присесть? Вы издеваетесь?

– Вас сейчас отведут к нашему психологу.

– Не нужен мне ваш психолог! – кричал Коннел. – Дайте мне умереть своей смертью!

– Посещение психолога – это обязательная процедура, – сказал Риклз и крикнул: – Можете забирать!

Тут же дверь открылась, и в кабинет вошел Боб, а за ним несколько вооруженных охранников. Боб вывел Коннела.

– Что он сказал? – спросил Стонерс и потащил его за собой.

– Не важно! – ответил Джон, безжизненно уставившись в пол.

Коридор казался ему бесконечным. Боб вел Джона на протяжении нескольких минут, и все было однообразным, угнетающим, таким тихим, что можно было сойти с ума, пока идешь по этому нескончаемому лабиринту. Лишь стрекот шагов охранников позади не давал утонуть в своих мыслях. Коннел забыл, зачем и куда его ведут. Внезапно Боб остановился, отпустил Коннела и постучал в деревянную дверь. Джон даже не поднял голову, чтобы узнать, где он находится.

– Войдите! – сыграл уверенный женский голос.

Боб толкнул дверь и завел Джона в центр большого кабинета. Коннел ощущал себя куклой, которую носят по разным местам. Он осмотрелся. Кабинет выглядел, как что-то футуристическое. За маленькой деревянной дверью скрывался целый полигон. Звучала классическая музыка, стены увешаны картинами знаменитых художников, пол был мягким и, казалось, идешь по облаку, в центре стоял круглый белый стол, а возле него находились два кресла, обшитые белой кожей. С потолка свисали блюдцевидные люстры, от которых по всему кабинету разливался приятный тусклый свет. Слева в кабинете была еще одна дверь. Оттуда раздался женский голос:

– Снимите с него наручники!

– Но нам приказано...

– Он должен чувствовать себя свободным!

– Хорошо!

Боб расстегнул за спиной Коннела наручники и отступил.

– Оставьте нас! – сказала женщина из соседней комнаты.

Мужчина махнул другим охранникам, и они вышли из кабинета. Джон зачесал волосы и присел в мягкое белое кресло. Оно расслабляло и заставляло почувствовать себя особенным гостем. Коннел откинулся на спинку, закинул ногу на ногу и посмотрел на дверь в другую комнату, из которой до этого выливался женский голос. Через несколько секунд зацокали каблуки, и в проходе появилась она – Офелия Миллер. Коннел наградил ее безвкусным вниманием и сухо заговорил:

– Я не удивлен. Когда Риклз сказал про психолога, я сразу вспомнил о тебе.

Офелия была одета в строгий черный костюм, а в руке держала бокал красного вина. Она улыбнулась, медленно подошла к Джону и оценивающе посмотрела на него.

– Ты очень изменился. Седина тебе к лицу. Знаешь, с ней ты выглядишь добрее. Вот только морщины все портят. Без них ты был красивее.

– А твое лицо так и не изменилось после нашей последней встречи. Такое же недовольное. Видимо, в жизни все также.

– Шутить ты так и не научился! – с издевкой произнесла Офелия.

– Зачем меня сюда привели?

– Тебе, наверное, Риклз сказал, что это обязательная процедура? Нет, многие отказываются сюда идти. Они знают, что это никак не поможет. Я настояла, чтобы тебя привели...

– Так зачем?

– Зачем? Хотела в последний раз посмотреть в твои лживые глаза!

– Довольна? – потирая запястье левой руки, спросил Джон.

– Какой же ты идиот, Коннел, – сказала Офелия и поставила бокал на стол. – Ты так и не научился ценить жизнь. Я тебе могу помочь! Хочешь, я поговорю с нужными людьми, и тебе оставят пожизненный срок. Умрешь своей смертью.

– Мне твоя помощь больше не нужна! – ответил он. – Лучше так, чем жить в муках, зная, что ты рядом!

– Ты, как был упрямым идиотом, так им и сдохнешь! Даже с Николасом было куда проще, чем с тобой!

Джон поднял тревожный взгляд и спросил:

– Где он?

– Николас? – Офелия усмехнулась. – Не знаю. В последний раз я его видела у себя в ванной. Это было через два дня после суда над тобой. Он лежал в луже собственной крови и задумчиво смотрел в потолок. У него был открыт рот. Наверное, что-то сказать хотел, – она снова засмеялась. – Бедняжка, не пережил того, что так подставил тебя.

– Тварь! – сквозь зубы выдавил Джон.

– Мне даже жаль его. Хороший был мальчик, послушный. Однажды он спас меня от насильников. Правда, одного из них уже нет, а со вторым мы даже подружились. Майк Картович. Слышал о таком?

– Нет!

– Он теперь мэр города. Кстати, Картович и приказал освободить тюрьмы от грязи типа тебя! И знаешь, я его даже поддерживаю...

– Какая же ты шлюха! – произнес Коннел и встал.

– Стоп! Вот этого делать не советую!

– А то что?

– Прошу, сядь на место!

– Сказать тебе правду? – спросил Джон.

– А я разве не все знаю? – удивленно спросила Офелия.

– С самой первой встречи я тебя жалел! Мне было больно видеть эти унылые глаза, эту натянутую улыбку, эту наигранную тревогу на лице. Я женился на тебе из жалости, трахал тебя тоже из жалости и слушал тебя из жалости. А знаешь, что больше всего раздражало? Твоя гордая фраза «Я помогаю людям». Я тебя выучил наизусть и поддавался, чтобы не обидеть тебя, ведь ты считала себя великим психологом! Знай, я тебя никогда не любил!

Офелия побледнела, злая улыбка растаяла, губы затряслись, а веки возмущенно захлопали. Она схватила бокал и будто силой влила в себя вино. Отдышавшись, она произнесла:

– Врешь! Я знаю, что ты меня любил!

– Откуда тебе знать? Ты только мнишь себя психологом, а на деле... пффф... не смогла прочитать человека, который был с тобой рядом много лет.

– Ты мне клялся! – вскрикнула она.

– Я тебя утешал. Сказал только то, что ты хотела услышать!

– Сволочь, козел, мерзавец! – в истерике закричала Офелия. Она достала из правого кармана пиджака пистолет и наставила его на Джона.

– Стреляй! – не сводя с нее глаз, он шагнул вперед. – Ты же этого хочешь, так сделай!

Ее руки дрожали, но не падали. Дуло пистолета было направлено на сердце. Хрупкий палец лежал на курке. По щекам Офелии поползли слезы.

– Что медлишь? Стреляй! – сказал Коннел и грудью уткнулся в ствол. – Мне уже без разницы, когда умирать. Все равно это случится.

– Охрана! – крикнула она и убрала пистолет.

– И это все? Вся твоя терапия? Спасибо! Я успел признаться тебе во всем. Думал, что этого не случится, но ты сама выбрала такой путь!

В кабинет вошел Боб, а за ним трое вооруженных охранников. Боб нацепил на Джона наручники и повел к выходу. Коннел встряхнул плечами и повернулся. Он посмотрел на встревоженное лицо Офелии и с кривой улыбкой произнес:

– Кто из нас был в банке?

После этого Коннела увели. Офелия присела в кресло. Она достала из кармана пистолет, посмотрела на него и проплыла ладонью по холодному металлу.

Жизнь коротка, и об этом будут писать миллиарды раз. Казалось бы, только вчера тебя учили говорить первое слово, кормили с ложечки, а сейчас ты уже доживаешь срок, когда-то данный тебе Богом. И не важно, что ты успел сделать, а что так и осталось лежать в ящике. Человек не может осуществить все, но понять и оценить свой жизненный цикл обязан, сделать выводы, рассказать об ошибках другим.

Коннел ждал часа, когда все это закончится. Ожидание – одно из наказаний для человека. В последние дни он почти не спал, только читал и размышлял о жизни. Невыносимую тишину разбудил громкий топот. Шум шагов стремительно нарастал. Джон приподнял подбородок и с грустью осмотрел стены. Они стали ему родными, могли слушать его бубнеж часами, а самое главное – не предавали. Слева раздался железный треск. За решеткой стоял Боб. Он усердно проковырялся ключом в замке и открыл камеру.

– Привет, Боб, – сказал Джон. – Как там на улице?

– Ливень! – отворачивая лицо, ответил тот.

– Пора?

– Да!

Боб нацепил на запястья Джона наручники. Один из охранников внес стул и поставил посреди камеры. Коннела усадили.

– Пусть входит! – крикнул Боб.

Из темноты вышел высокий худощавый старик с чемоданчиком в левой руке. Он достал из него инструменты: ножницы, бритву, мазок, баночку с разбавленным мылом, и разложил все это на полу. Джон сидел ровно и молчал. Старик выбрил ему затылок и лодыжки. Все прошло быстро. Старик собрал инструмент в свой чемоданчик, обернулся, выпятил губу и странно произнес: «Счастливого пути!», – после чего растворился во тьме, из которой пришел.

– Который час, дружище? – тихо спросил Коннел, измученно посмотрев на Боба, стоявшего перед ним.

– Полседьмого! – с тоской в голосе ответил Боб.

– Последние тридцать минут. И мне этого, кажется, много. Устану ждать, когда опустят этот чертов рубильник...

– Поднимут, – перебил Боб.

– Что?

– Когда подают ток, рубильник поднимают.

– Какая разница, – сказал Джон. – Все равно его потом опустят.

– Прости! – произнес Боб и достал из кармана пачку сигарет «Спрингс». Он вытащил из нее одну сигарету, прикурил и протянул Джону.

– Скажи, Бобби, – затягиваясь, прошуршал Коннел, – я сейчас выгляжу как полный кретин?

Боб посмотрел на выбритый затылок Джона и на оставшиеся клочья волос, торчавшие в разные стороны, а после этого на его безмятежное лицо. Он отвернулся, едва сдерживая смех, но Коннел в эту секунду засмеялся, и камера утонула во всеобщем хохоте.

– Не думал, что буду встречать смерть с таким глупым видом, – выдавил Джон. – Я, наверное, похож на клоуна?

– Почти, – ответил Боб и закатился с новой силой, придерживая подпрыгивающее пузо.

Джон гомерически хохотал и не мог остановиться. Уголки глаз намокли, а живот разрывался от колик. Вскоре смех перешел в кашель, а через минуту и вовсе наступило затишье. Коннел испуганно посмотрел на Боба, а потом на двоих охранников, что стояли у него за спиной.

– В восемь часов, как обычно, домой? – спросил Джон.

– Да, – ответил Боб. – Высплюсь после ночной смены, а вечером будет праздник.

– Ух ты... И какой же?

– День рождения Юэна. Восемь лет!

– Совсем взрослый. Помню, как ты радовался, когда он родился. Вся тюрьма на ушах стояла.

– Ох, то еще... Я тогда чуть не вылетел с работы. Риклз сжалился.

– Знаю. Вы здесь все в стельку пьяные шатались и песни орали.

– Было дело.

– А как твоя Эвелин поживает?

– Хорошо. Месяц назад ходить начала.

– Того подонка, что сбил ее, нашли?

– Да. На следующий день. Правда... так ничем дело и не закончилось. Он оказался знакомым какого-то богатея. В общем, все как обычно. Забудь.

– Извини!

– Это ты меня извини, Джон. Хороший ты человек!

– Со стороны виднее, – смущенно произнес Коннел.

– Клянусь тебе, за пятнадцать лет работы здесь, я лучше тебя никого не встречал. Была бы моя воля, отпустил бы к чертям собачьим...

– Пойдем, – прервал Джон. – Хватит из меня слезу давить.

– Ты готов?

– Если тебе скажут, что жить осталось полчаса, ты успеешь подготовиться?

– Думаю, и всей жизни не хватит! – ответил Боб.

– Тогда не задавай глупых вопросов! Пойдем уже!

Боб помог Джону подняться со стула, взял его под руку и вывел из камеры. Двое охранников шли позади. Коннел не понимал, куда он идет. Длинный каменный коридор не заканчивался. С невысокого потолка от пыльных, спрятанных за решетками, лампочек падал тусклый свет, еле добивающий до пола. Боб громко сопел над ухом и, казалось, вот-вот разревется.

– Куда мы идем? – спросил Джон.

– На минус третий этаж! – ответил Боб. – Впереди будет лестница, поэтому осторожнее.

Джон видел с трудом. Перед ним все сливалось, в нос бил неприятный сырой запах, а кожу обволакивал холод. Крысиный писк давило эхо гулких шагов, уходящих вглубь коридора.

– Можешь начать обратный отсчет, – сказал Боб. – Мы на финишной прямой!

– И сколько считать?

– Шестьдесят восемь секунд или примерно сто двадцать шагов.

Джон зажмурился и начал про себя считать. Вместе с секундами проносилась вся его жизнь: все неловкие моменты, неправильные решения, слова, ходы и страдания. Хорошее испарилось и нарочно не лезло на ум. Чтобы вспомнить жизнь, одной минуты мало. Нужно заново прожить. Только тогда начнешь ценить каждый вдох и выдох.

– Пришли! – сказал Боб.

Джон открыл глаза. Было темно. Единственная лампа, освещавшая помещение, находилась над рычагом, от которого все кабели вели к электрическому стулу.

– Как вы здесь видите? – спросил Джон.

– Аиль, включи лампу! – прозвучал знакомый голос.

Вмиг свет стал ярче, но не настолько, насколько ожидал этого Коннел. Он прищурился и увидел перед собой Риклза. После него Джон посмотрел на остальных, но никого не узнал. Боб похлопал его по плечу и тихо сказал:

– Шесть пятьдесят семь!

Джон поднял на него растерянный взгляд и в полголоса спросил:

– Пора?

– Прости!

Коннел уронил нос и прошел в камеру, в центре которой стоял электрический стул. За всем этим через стекло наблюдали Том Риклз, патологоанатом Милош Битц, старший смены Пол Дорафф и палач Аиль Митаф. Джон осмотрелся. Его окружали серые пупырчатые стены, а перед ним было широкое окно, через которое можно было разглядеть серьезные лица причастных. Он сел на стул и положил руки на подлокотники.

– Джон, прости, если что! – сказал Боб, пятясь к выходу.

– Хватит уже! – сказал Коннел. – Извинения не помогают. Ты отличный парень, и мы с тобой еще увидимся!

Боб кивнул и вышел, оставив Коннела. Тот сидел на стуле и вдыхал неприятный запах жженых волос, которым была пропитана камера. Джон понимал, что с этого стула сняли десятки трупов и он следующий. От этого трясло еще сильнее. Холод настырно поглаживал кожу. Люди за стеклом будто усмехались, специально оттягивали момент, чтобы посмотреть на реакцию.

– Давайте уже! – крикнул он.

Вошел палач. Зрительно измерил Джона. Он молчаливо перевязал его ноги и руки ремнями, подвел электроды к лодыжкам. Коннел смотрел в стекло, через которое виднелись слабые очертания Риклза и Боба. Он подмигнул, и тут же наступила кромешная тьма. Палач накинул на голову Джона мешок с вырезом в районе затылка. Коннел почувствовал ледяной металл на голове и вздрогнул. Когда уши перестали слышать шаги, все поменялось. Страх сдавливал легкие и не давал шанса вцепиться в неприятный, но все же воздух. Нахлынула жуткая дрожь. Было желание вырваться, бежать и кричать. Сердцебиение участилось в несколько раз и думалось, что смерть наступит от разрыва, а не от разряда.

– Мистер Коннел, – заговорил Риклз в микрофон, – желаете сказать последнее слово?

Джон повертел головой.

Риклз убрал палец с кнопки микрофона и устало склонился над ним. В такие мгновения он ненавидел себя и свою работу. Он повернулся спиной к стеклу, посмотрел на палача, стоявшего у рычага, и кивнул ему. Рычаг был поднят со щелчком, свет замигал и раздался треск. Боб закрыл глаза ладонью и зашмыгал носом. Тяжелые слезы покатились по его щекам. Он не мог видеть того, как страдает Джон.

Телом Коннела играли две тысячи вольт. Они не давали ему сил даже пискнуть, щекотали, заставили откусить кончик языка и сломать все передние зубы. Дым от тлеющих волос поднимался к потолку. Несколько секунд длились, как целая жизнь, но и они закончились. Палач опустил рычаг. Патологоанатом открыл дверь и вошел в камеру. Он осторожно приблизился к Джону, приложил к его груди стетоскоп и с умным видом замер. Через некоторое время он обернулся и посмотрел на Риклза, который стоял у дверного проема.

– Можете уносить! – сказал врач.