Глава 44
Кожа чесалась и горела, как после сильных ожогов, но потрогать ее было нельзя. Руки словно прикованные и ими не получалось шевелить, а ноги, как в застывшей грязи, слушались только пальцы, но сделать шаг тоже нереально. В веки бил яркий свет, но они не размыкались. Как склеенные. Изнутри они казались ярко-красными.
«Что происходит? – подумал Джон. – Я еще жив?»
Тело продолжало трясти от воспоминаний. Он боялся, что это повторится вновь. Все было реальным: запахи, сквозняк, шум и даже фраза «Можете уносить!», которая и пробудила его. Этот страшный голос и лекарственный шлейф впились в голову, как пчелиное жало и осели там, пока Джон не почувствовал свободу рук. Он смог ими двигать, поднять и скрутить пальцы, но все еще ничего не видел. Через минуту и ноги оказались свободны. Коннел шагнул вперед и спросил:
– Меня помиловали? Включите свет!
В ответ молчание. Джон напрягся.
«Услышьте меня!» – подумал он.
Теперь и глаза получилось открыть. Перед ними желтое пшеничное поле. Пушистые стволы шевелились, словно под ними кралось какое-то существо. Джон отшатнулся.
– Где я? – пробубнил он, поднял руки и посмотрел на них. – Почему на мне пиджак? Что происходит?
За его словами последовал знакомый лай и пшеничные стебли растолкал черный нос.
– Гром, это ты?
Джон увидел морду Грома и упал на колени. Он обнял пса. Чувствовалась мягкая шерсть, ноздри втягивали запахи, а глаза, как в реальности, видели все: все цвета, Грома, золотистое поле, голубое небо, дом и амбар рядом с ним.
– Я сплю? – спросил он у Грома.
Пес лишь скулил и прижимался к нему. Грустным взглядом он спрашивал: «Что, скучал?» Джон поднялся и последовал к дому. Он с удивлением всматривался в каждый стебель, делал шаг и вдох. Все было настоящим.
– Гром, это сон?
Пес громко гавкнул и потерся о ногу Коннела боком.
«Я все чувствую и слышу! – думал Джон. – Как такое возможно? Меня же казнили! Как я оказался здесь? Бред!»
Он ущипнул себя за руку и испытал легкую боль. Прошипев, побрел дальше. Он пробирался через стебли пшеницы все ближе к дому. Впереди находился мальчишка. Тот сидел и водил руками по воздуху. Когда Джон приблизился, мальчик увидел его, обрадовался и побежал к нему навстречу.
– Дядя Джон! – закричал он.
– Чарли? – удивился Коннел. – Что ты здесь делаешь?
– Живу, дядя Джон, – ответил Чарли. – Представляешь, у меня есть своя галерея, и я стал великим художником!
– Я в тебя верил, Чарли, – обняв мальчика, сказал Джон. – Покажешь свои картины?
– Так смотри! – задорно сказал Чарли. – Ты же у меня в гостях!
«Где я? – задумался Джон. – Почему здесь Чарли? Как отсюда уйти? Меня пугает все это!»
– Иногда в галерею заходит бабушка Роза, – сказал Чарли. – Тебе нравятся мои картины?
Коннел их не видел. Он задумчиво кивнул и поднялся по ступеням на крыльцо. Гром шел за ним. Джон толкнул дверь и ступил за порог. В светлой чистой комнате возле нового дивана стоял Варковиц. На нем был надет старый синий фартук, в котором Джон привык его видеть, темные, местами в нитчатых шрамах брюки, а на ногах коричневые сандалии.
– Пришел? – сказал Варковиц. – Не думал, что так рано тебя увижу!
– Что это значит? – спросил Джон. – Я не понимаю! Где я? Почему вы здесь?
– Это сложно объяснить! – сказал Варковиц и отвернулся.
– Я все чувствую, слышу, вижу, как живой!
– Я тоже поначалу всего боялся. Было холодно, как в морге, но потом все прошло, свыкся.
– Мне жарко! Очень жарко! – сказал Коннел и скользнул по сухому лбу ладонью.
– Выбрал кремацию? – спросил Карл.
– Я ничего не выбирал. Меня казнили!
– Тогда понятно. Говорят, сейчас в тюрьмах сжигают всех, у кого нет родных или кого не хотят забирать.
– Что происходит? – завопил Джон.
– Успокойся! Я тебе сейчас все объясню!
– Где я?
– Не перебивай!
– Простите!
– Мы дома! Со мной рядом Мэри, Александр, дядюшка Густав, тетушка Мира, сестры Мария и Сила. Все родные мне люди собрались. Я мечтал об этом всю свою жизнь. Вот и ты, наконец, пришел. Я скучал по тебе, Джонатан.
– Я по вам тоже скучал, но, – Джон осмотрел большую комнату. В ней никого кроме Варковица и Грома не было, – я никого не вижу!
– Правильно. Мы находимся в своих мирах и видим только тех, кого действительно любили. Кто-то называет это место адом, кто-то раем, кто-то новой жизнью, а я называю мечтой. Именно так я ее себе представлял. Все сбылось. Я в кругу друзей, с любимой Мэри, а на улице стоит наша с тобой мастерская, где я иногда ремонтирую обувь. Понимаю, что это бессмысленно, но мне это доставляет удовольствие.
– Вы хотите сказать, что я умер? – спросил Джон.
– Ты же слышишь меня?
– Да!
– Видишь меня?
– Да!
– Чувствуешь этот горький запах сигары?
– Нет. Я только чую, как пахнет горелыми поленьями из камина!
– Вот! Значит, ты жив!
– Нет! Меня казнили! Я это прекрасно помню! И помню, что вы умерли. Этого не может быть!
– Ладно, – опустив подбородок, сказал Карл. – Не желаешь прогуляться?
– Объясните мне, что происходит?!
– Пойдем, и все расскажу!
Они вышли на улицу. Джон спустился по ступеням, с наслаждением втянул пряный аромат и искоса посмотрел на Карла.
– Это какая-то шутка?
– Тот же вопрос задал и я, когда увидел Мэри. Она улыбнулась, обняла, а затем поцеловала меня. Я чувствовал ее губы и чувствовал так, как в первый раз. Я не верил, что держу за руку тех, по кому скучал, трогал те вещи, которые я видел в своей мечте, будучи в том состоянии жизни. Нет, Джон, это не шутка!
– Если у вас свой мир, то где вы сейчас? – спросил Коннел. – Ведь не в поле со мной?
– Я в Райли. Здесь тихо, немноголюдно, но все же... люди есть. Помнишь миссис Долтон?
– Конечно!
– И она с супругом часто навещает меня. Как бы я их ненавидел при той жизни, все же их любил!
– Тогда где мои родители? Где Томас, Мила, Билл? Я встретил только Чарли! Он до сих пор сидит возле дома и водит руками по невидимому холсту!
– Ну, – задумчиво глянув на небо, сказал Варковиц, – начнем с того, что своих родителей ты никогда не видел, верно?
– Да!
– Тогда и не знаешь, как они выглядели. Да и не понятно, любил ли ты их или нет. Про Томаса ты говорил, что он застрелился...
– Да, где он?
– Не перебивай!
– Простите!
– Эмм... понимаешь, Джонатан, – сказал Варковиц и нервно обхлопал себя, будто что-то потерял. Он достал из кармана фартука сигару и закурил. – Ты, кстати, можешь также...
Джон занырнул в правый карман пиджака рукой и вынул сигару. Пронес ей под носом и насладился лиственным ароматом, о котором грезил много лет. Коннел тоже закурил и вопросительно посмотрел на Карла.
– Так вот, – продолжил старик. – Ты однажды сказал, что Томас застрелился. Здесь никто не знает, куда попадают самоубийцы. Они убивают себя, ровно как и свою мечту. Одно я могу сказать точно – их здесь нет!
– Странно, – сказал Джон, – мы любим человека, но если он оступился в жизни и решил уйти по своей воле, то его больше нет... и никогда не будет.
– Таков выбор самоубийцы! – с грустью сказал Карл. – И у меня есть знакомые, которых я больше не увижу. А так хотелось!
– Жаль!
– Пойми, этот мир не так прост, как ты его сейчас представляешь.
– А что в нем не так?
– Как тебе объяснить, чтобы не запутать и не напугать. Я живу в самом центре Райли. Иногда я вижу людей, совершенно мне незнакомых. Они еще на той фазе жизни, и кто-то из них не спешит сюда. Я смотрю на их поступки и бью себя в лоб. Какие же глупости многие творят. Да, и я не идеален, понимаю, и мной кто-то так же управлял, но как же это низко.
– Вы хотите сказать, что управляете людьми? – изумленно спросил Джон.
– Направляем, – поправил Варковиц. – Самую малость. Конечно, есть такие призраки или люди, я не знаю, как их назвать. Себя я до сих пор считаю человеком. В общем, не важно. Есть такие, кто слишком увлекается и заводит живого в тупик. Это можно сделать многими способами: приходить во снах, говорить знакомым ему голосом, намекать словами и надписями, пустить через дорогу черную кошку, запудрить голову цифрами, болью... болью сердечной, головной, душевной, да, черт возьми, массой способов. Там, на той фазе, мы давали всему этому имена: болезни, приметы, нумерология, онейрология, дурацкие гороскопы, – я не знаю, что угодно. Часто приходится вести человека через его же страдания. Кто-то нас чувствует, а кто-то нет. Плюет на все намеки и идет дальше. Да, нас не всегда можно понять. Иногда говорим, а негатив слышит только шум или неприятный скрежет, звон или что-то еще.
– Негатив? – спросил Джон.
– Да. Так мы называем тех, кого направляем.
– Вы хотите сказать, что ангелы существуют, и я сейчас один из них? – с улыбкой спросил Джон.
– Как сказать. Примерно так, но я не считаю себя ангелом. Да, я присматриваю за одним мальчишкой, направляю его в правильное русло, но иногда мне это надоедает и хочется все бросить. Теперь я понимаю, каково было тем, кто направлял меня!
– А кто направлял вас?
– Не знаю. И вряд ли когда-нибудь узнаю, – Карл похлопал Джона по плечу и добавил: – И ты можешь направлять, но только тех, кто еще не занят другими. Ты их увидишь! Они будут выглядеть нормально, как обычные люди. Занятые тебе покажутся силуэтами, как на не проявленной пленке. Поэтому мы и называем их негативами. Можешь дать им другое название.
– Не думаю, что мне это нужно! Я искалечил достаточно судеб!
– Зря. Иногда это полезно. Я один раз оборвал ремешок портфеля у мужчины, а через секунду перед ним рухнуло дерево. Однажды вывел из леса заблудившегося мальчика. Он меня слышал, как умершего брата. Правда, был случай, который заставил меня избирательнее относиться к делу. Я загнал негатива в петлю. Сам того не хотел, но случай был тяжелый. Видимо, наркоманов уже ничего не спасает, даже мы.
– А как они? Наркоманы, убийцы, насильники? Те, кто не самоубийцы?
– Если есть мечта, они ее получают!
– Но это неправильно!
– Джон, ты не исправишь мир под себя! Многие из них, я уверен, не попадают сюда. А те, кто оказывается здесь, не испытывают радости. Какая у наркомана мечта? Все время страдать в эйфории?
– Возможно! – сказал Джон.
– Вот! – заметил Карл.
– Сколько сейчас времени?
– Время? – усмехнулся Варковиц. – Забудь! Оно бессмысленно. Здесь о нем никто не упоминает. Зло! Много тебе пользы принесло время, пока ты был жив?
– Не знаю! Шло и шло...
– Не шло, а уходило! И какой в нем был смысл? То же, что смотреть на уходящий поезд. Его не догнать, не вернуть, а если и получится, то что? Поедешь в нем в прошлое?
– Нет!
– Мне пора, – с улыбкой сказал Карл и обнял Джона. – Если возникнут вопросы, то заходи в гости.
– Куда вам спешить? – спросил Коннел.
– Мэри, должно быть, уже приготовила мой любимый салат с копченой курицей. Очень уж есть хочется!
– И сколько мне здесь придется?.. – Джон повернулся, но Карла уже не было. Он посмотрел по сторонам и крикнул: – Мистер Варковиц... мистер Варковиц!
Коннел взглянул на Грома. Пес стоял рядом, жалостливо смотрел на него и вилял хвостом, будто отмахивался от мух, которых не было. Лишь одинокий махаон с большими черными в белую крапинку крыльями и двумя хвостиками в виде капель лазурного цвета, метался над головой Грома. Махаон был похож на звездное небо: глубокое, лоснящееся и завораживающее, но такое одинокое и молчаливое.
– Что для меня мечта, Гром? – спросил Джон. – Рай или ад? Сложно поверить, что к этому я шел всю свою жизнь... Ты скажешь, это и есть то, чего я хотел. А я с тобой соглашусь, но... Знаешь, Гром, ты правильно делаешь, что молчишь. Молчание – золото, и все это знают, но не все этим пользуются. За несколько дней до своей новой жизни я понял, что слово – это самое страшное оружие. Безобидное, на первый взгляд согласие может завести в тупик, из которого не выбраться. У каждого есть такое «да», от которого хотелось бы избавиться. Слово способно убивать целые поколения!
Джон подошел к высокому амбару, потянул на себя тяжелую створу ворот и с силой толкнул ее в сторону. Войдя внутрь, Коннел увидел небольшой самолет «библан». Желтые крылья и зеленый блестящий корпус притягивали к себе внимание. Точно такие же самолеты часто пролетали над полем, когда Джону было одиннадцать лет.