Глава 42
Коннел вошел в холодный покосившийся амбар. Рассветные лучи карабкались сквозь прогнившие, местами обросшие мхом доски. Ветер касался шеи и улетал прочь. Внутри все было знакомым, но отталкивающим. Цепь когда-то под собственной тяжестью вырвала из стены ослабшие гвозди и упала на землю, а молоток, пассатижи и гаечные ключи словно вросли в верстак и слились с ним толстым ржавым налетом. Джон прошел к центру амбара, проплыл по одному из верстаков ладонью, после чего взглянул на нее.
«Жизнь похожа на все это безобразие. Она покрывается неприятным налетом, от нее плохо пахнет, но что поделать, ведь она имеет место быть. А если ее стряхнуть с ладони, то она поднимается пылью, которая осядет в носу. Да уж, сложно это заметить, но наша жизнь, как налет ржавчины. Мы стареем, покрываемся коркой, плохо пахнем, и нас все не любят!»
Джон присел на холодную землю возле разрытой могилы Томаса и заговорил:
– Почему все так резко рушится, пап? Неужели я не достоин большего? Всю сознательную жизнь я провел в скитаниях. Лишь последние годы приносили плоды, о которых я давно мечтал, но и они оказались с одной стороны гнилыми. Для сына я ничто. Конечно, стоило сразу признаться, что я его отец. Да и ты... рассказал бы правду? Знаю, что боялся. Боялся, как и я, как и все! Теперь я понимаю, насколько это сложно. Не подумай, пап, я не виню тебя...
Коннел старался сдерживать эмоции, но глаза намокали от отчаяния. Он был готов разреветься, рассказывая тишине о жизни.
– Верно же... Мы возвращаемся туда, откуда начинаем свой путь. Эта точка остается в нашей памяти до конца дней. От нее не избавиться. Скажи, пап, ты тоже задумывался о том, чтобы повернуть время вспять и исправить все свои ошибки? Не молчи! Знаю, что ты меня слышишь! Прости, что не послушал тебя тогда. Прости, что считал тебя эгоистом. Это я виноват во всем! Только с годами понимаешь ценность каждого слова. Я зря тогда порывался в город. Прости, что заставил тебя это сделать. Знаю, ни это, так другое бы тебя забрало у меня, но все же ты погорячился! Да, это твой выбор, но зачем? Ты скажешь мне – судьба! Нет никакой судьбы! Оправдание, чтобы себя утешить. Каждый шаг несет что-то. Мы не знаем, что будет завтра, но зачем останавливать жизнь лично? Это глупо, пап! Да, мы делаем ошибки, и часто серьезные, но это не повод для самоубийства. Я согласен с твоими словами, что жизнь в одиночестве никому не принесет вреда. Это точное замечание, пап! Я вспоминаю себя, свой путь и понимаю, как же я наследил. Да, этого всего могло не быть, я бы не сидел перед тобой и не рассказывал все это. Знаешь, что меня больше всего волнует? То, что нами движет! Мы неосознанно совершаем поступки, говорим слова, куда-то идем. Вот, что меня пугает! Мы делаем то, что нам не свойственно, а потом тянем за собой остальных. Зачем мы так поступаем?
Коннел закрыл глаза и вспоминал, как носился по полю, играя с псом Громом, как Том ругался днем, а вечером шутил и рассказывал интересные истории.
– Помнишь, как я поранил ногу, когда хотел сбежать в город? Вспомни! Лил дождь, кругом слякоть и грязь. Я тогда еле доковылял до дома! Конечно, это сейчас кажется смешным, но тогда я и подумать не мог, что буду вот так это вспоминать сейчас, разговаривая с тобой. Нужно ценить каждую минуту, каждую улыбку и слезу. Не важно, хорош ли миг или плох. Просто стоит задуматься над тем, что он есть и в памяти отложится.
Джон всхлипнул и шмыгнул носом. По щеке ринулась слеза. Он стер ее рукавом пиджака. Дрожащей ладонью зачесал волосы и продолжил:
– Пап, знаю, что ты на эту фразу сказал бы, что я Библию открыл, но все же. Мы такие разные и так похожи. Похожи во многом: забираем себе привычки, говорим затертые слова, как шторм врываемся в жизнь других и не торопимся отпускать. Я только сейчас это понял. Мы все делаем одни и те же ошибки, живем по одному уставу и кажется, что этого не избежать. Человек идет по протоптанной дорожке, натыкается на те же ямы, болота, капканы, но продолжает идти. Он не оглядывается. Зачем? Ведь эта дорога куда-то приведет! Именно это и делает человека примитивным существом. Мы повторяем сценарий предшественника. Разница лишь в том, что итог может отличаться.
Я не счастлив от того, какой выдалась моя жизнь. Я забыл, что такое видеть желтое поле, зеленые листья на деревьях, голубое небо. Однажды Офелия сказала, что душа похожа на бабочку, на яркого разноцветного махаона. Какого цвета моя душа? Она черно-белая? А может быть, полностью черная? Я не знаю и, наверное, никогда не узнаю. Я могу сказать точно лишь то, что жизнь учит нас любить. Любить по-настоящему тех, кто нам дорог. Я люблю Милу и Билла, а Чарли для меня и вовсе самый главный человек в жизни. Я знаю, пап, что ты меня тоже любил.
Джон поднял влажные глаза, осмотрелся и вдохнул плесневый воздух.
– Знаю, что ты сейчас назвал бы меня нюней. Каждому из нас когда-то приходится разговаривать с тишиной, выплескивать из себя то, что терзает. Так устроен человек. Прости, что утомил!
Он встал и несчастной походкой покинул амбар. Над головой сгущались тучи. Они будто преследовали Джона. Еще вечером, когда он уходил из города, те начинали бесчинствовать там, орошали крыши домов и пыльный асфальт. Они дали волю на сухую дорогу, но решили нагнать упущенное. Раздался гром, похожий на сломившееся рядом дерево. Коннел забежал в дом. Он неспешно осмотрел его. Внутри было пусто, сыро и темно. С потолка в разных частях комнаты падали капли и с глухими ударами разбивались о пол. Джон подошел к дивану и присел на него. Перед ним стоял старый деревянный стол. Две ржавые железные чашки и кружка на нем воспоминанием били в грудь. Джон повалился на бок, сомкнул веки и уснул.
Когда он проснулся, то потянулся рукой к карману пиджака. Нащупав зажигалку, Коннел тяжело вздохнул и бросил взгляд на часы, висевшие над дверью. Через толстый слой пыли можно было разглядеть стрелки.
«Два часа, – подумал он и усмехнулся. – Помню, как они подвели меня. Как же курить хочется».
Он встал и начал бродить по пустой комнате. Подойдя к сундуку, Джон откинул крышку, посмотрел внутрь и ничего кроме бумаги и старых газетных вырезок не нашел. Потом он заглянул в камин, что источал неприятный запах прогнивших поленьев. Схватив рядом стоявшую канистру, встряхнул ее. На дне что-то бултыхалось. Джон вылил остатки бензина в кружку. Она не заполнилась даже на треть. После этого Коннел вышел на крыльцо. Перед ним серой гладью после дождя томилось пшеничное поле. Стебли уныло склонились к земле, и даже ветер их не трепал, как делал это раньше. Тучи уплывали дальше в сторону Нилза, а солнце, выглядывающее из-за вереницы облаков, таяло, едва коснувшись пушистой полосы.
«Должно быть, часов восемь. Если не рассвет...»
– Как же есть хочется, – сказал он и потер ладонью живот. – И курить. Все бы отдал за сигару и куриную грудку. А если бы еще и бутылочка виски нашлась... да черт, хоть и банка пива, уже бы жизнь наладилась.
Он спустился по ступеням, обошел дом и увидел торчавший из земли крест. Подойдя к нему ближе, вспомнил, что под ним захоронен Гром. Джон присел на корточки, протер крест от мокрой грязи и в полголоса произнес:
– Не думал, что ты здесь устоишь. Бурь не все выдерживают. Странно, что дом еще не рухнул. Хотя, думаю, это случится в ближайшие пару лет.
Он встал, развернулся и почувствовал, как в груди что-то кольнуло. Схватившись за сердце, Джон застыл и начал глубоко дышать. Перед взором появились белые мошки, а мозг атаковали панические мысли.
«Неужели это все? Я не хочу так умирать! Я еще не готов. Дай мне время, чтобы подготовиться!»
Коннел подошел к стене, облокотился и вздохнул. Стало легче. Он снова посмотрел на крест и задумался:
«Что сейчас было? Это сердце или нервы? Я мог завалиться рядом с тобой Гром и больше не встать. О существовании этого места больше никто не знает. Что подумала бы Мила, умри я здесь. Снова сбежал, как последний трус? Нет! Я больше не хочу, чтобы она обо мне так думала. Да, я трус, но не до такой степени!»
Он одарил вниманием темнеющее небо и вернулся в дом. Джон рухнул на диван. Он слышал голоса Тома, Офелии, мистера Крона и даже Ральфа. Коннела все пугало, а ветер, что внезапно врывался в дом, казалось, пронзал насквозь. Желудок выл от голода, голова кружилась, и очень хотелось пить. Коннел пролежал так несколько часов, ворочался, вставал, ходил по черной комнате, после чего снова ложился и пытался уснуть. К утру, когда рассветные лучи начали закрадываться сквозь щели в стенах, это удалось.
Коннел проснулся от холода. Он весь дрожал, не чувствовал ни рук, ни ног. Зубы колотились друг о друга. Джон вспомнил про старые газеты и бумагу, что лежали в сундуке. Достал их, распихал по щелям в стене и вылил остатки бензина из кружки на концы торчащей бумаги.
«Как же холодно, – думал он. – Сейчас согреюсь!»
Поднеся зажигалку к одной из газет, он замер. Его будто что-то останавливало. Джон убрал зажигалку в карман и попятился.
«Что же я творю! Зачем мне убивать то, что так дорого?! Оно само умрет, когда придет время. Какие же мы глупцы, что не ценим этого, не понимаем истины, которая всю жизнь возле нас. Мы тратим годы на поиски того, что всегда рядом. Когда находим, то не ценим и готовы все уничтожить, как только почувствовали холод. Это неправильно! Это эгоистично!»
Он выбежал из дома. Картина, которую он видел, напоминала прошлый день. Те же тучи, то же солнце, выглядывающее из-за них, то же поле и ветер, едва касающийся поклонившихся стеблей пшеницы. Джон нервно сплюнул в сторону, спустился по крылечным ступеням и направился по тропинке к трассе.
«Нет, я не трус! Мила, должно быть, переживает. Билл, наверняка, уже все знает. Пусть будет скандал. Я не знаю, чем это все закончится, но вернуться домой нужно...»
В эту секунду его снова, будто парализовало. По сердцу что-то царапнуло. Джон боялся двигаться. Он смотрел вдаль и хватался губами за воздух, как в последний раз. Размышления о смерти казались ему не такими дурными, как раньше. Джон не шевелился, хотя боль уже отступила. Он простоял около получаса, после чего неспешными шагами продолжил путь. Когда он вышел на трассу, солнце одной своей половиной уже скрылось за горизонтом. Мимо проезжали автомобили, а Коннел вспоминал свои подобные похождения пятнадцатилетней давности.
«Раньше это было проще! – думал он. – Пора завязывать с такими прогулками. Не тот возраст. Боюсь, я даже дойти не смогу. Хоть труп найдут, и не буду гнить, как корова посреди поля».
Спустя время Джон стоял напротив дома Милы. Он устало смотрел на него и тяжело дышал. Тело трясло. В горле першило, от чего непроизвольно вырывался кашель. Коннел ладонью скинул со лба капли холодного пота, сплюнул и направился к двери. Стук сердца напоминал удары лошадиных копыт во время скачек. Джон нащупал в кармане брюк ключ, достал его и дрожащей рукой с третьего раза попал им в замочную скважину. Тихо открыв дверь, он миновал порог и попытался так же беззвучно закрыть ее. Рука дрогнула, и раздался удар.
«Черт, – подумал он. – Всех разбудил!»
Джон прошел в комнату и посмотрел на диван. Милы не было. Тогда Коннел прошел в кухню, налил в стакан воды и в несколько глотков опустошил его. Он повторил это снова. Выйдя в круглый холл, услышал скрип и задрал нос. Наверху, у двери в детскую комнату стоял Билл. В руке он держал бейсбольную биту.
В эту секунду в дом ворвались полицейские и повалили Джона на пол.
– Ээээ... За что? – вскрикнул Коннел, прижимаясь губами к пыльному полу. – Я ничего не сделал!
Билл спустился по лестнице. Он не сводил глаз с Коннела, а на лице расплывалась ехидная улыбка. Из-за спины Билла показался Чарли. Он робко подошел к лежавшему на полу Джону.
– Дядя Джон, тебя посадят в тюрьму? – спросил он, тревожно всматриваясь в его ясные глаза.
– Не знаю, Чарли, – кряхтя, ответил тот. – Не знаю!
Джона увели, усадили в полицейскую машину и увезли. Коннел не сопротивлялся. Он понимал, что его есть, за что судить.