Глава 40
18 мая 1967 года.
Джон открыл глаза. В лицо бил яркий свет, сочившийся через окно между занавесок. Рука Коннела лежала на боку Офелии. Он аккуратно вылез из-под одеяла, перелез через Офелию, встал и прошел к креслу, где лежала его одежда. Джон чувствовал себя проходимцем, завязавшим с незнакомкой роман на ночь. Он осмотрелся, схватил со стола бутылку, в которой на дне забултыхались остатки красного вина, вылил их себе в рот и пошел в кухню. Там осмотрел все кастрюли, после чего открыл духовку и увидел одинокую прожаренную до золотистой корочки куриную ножку. Та скромно лежала в сковороде среди обглоданных косточек и словно просила оставить ее. Джон улыбнулся, схватил сковороду и с железным грохотом вынул из духовки. На шум тут же прибежала Офелия. На ее лице можно было прочесть недовольство.
– Я сейчас омлет сделаю! – сказала она. – Выброси ее!
– Все бы тебе выбросить! – злобно поглядывая, ворчал Джон.
– Что ты опять несешь? – взвинтилась Офелия.
– Я несу? – ударив по столу кулаком, сказал Джон. – Это ты что несешь! Думаешь, я идиот? Считаешь, что я поверю в твои анализы?
– Я, правда, не могу иметь детей! – в слезах закричала Офелия. – Для тебя это самое главное?
– Мистер Варковиц просил...
– К черту твоего мистера Варковица!
– Ты в своем уме?
– Это я у тебя хотела спросить! Ты клялся мне в любви, в преданности, в том, что в любых бедах будешь со мной! А что выходит? Ты трус!
Джон фыркнул и кинулся к выходу, с ненавистью снял шляпу с вешалки и ушел. Он грубо смотрел на все: на детей, на их родителей, на старенькие автомобили, проезжавшие мимо. Все у него вызывало ненависть. Джон, скрепя зубами, дошел до мастерской, открыл дверь и вошел в жизнь, насыщенную ароматами гуталина и кожи. Пройдя за стойку, надел фартук, схватил ботинок, осмотрел его и продырявил шилом. Джон снова почувствовал душевную слабость. Он встал и направился в отдельную коморку. Там хранились коробки с материалами, справа стоял шкаф с инструментами, в дальнем углу установлен унитаз, а слева у стены раковина. Джон подошел к ней, открыл кран и набрал в ладони холодную воду. Он плеснул ее себе в лицо. В голове снова появился звон, а через него послышался знакомый женский голос.
– Простите, здесь есть кто-нибудь?
Джон разинул веки, посмотрел на себя в зеркало и устало произнес:
– Оставь меня уже в покое!
– Простите! – ответила девушка.
Коннел опомнился, выскочил из коморки и увидел Милу. Она собиралась уходить, но Джон окликнул:
– Мила, постой!
Она обернулась и вмиг застыла. Ее голова вскружилась, а ноги подкосились, словно от внезапного удара. Мила рухнула на пол. Джон подбежал к ней, подхватил на руки и усадил на стул. Он смочил фартук водой и бережно протер им ее лоб. Она очнулась и не могла поверить в увиденное. Губы тряслись, а в горле застрял ком, который не позволял ей выдавить и слова.
– Мила, это я... Джон!
Она попыталась встать, но Коннел удерживал ее.
– Тебе нужно прийти в себя, – сказал он.
– Пусти! – прошипела она сквозь зубы. – Не трогай меня, сволочь!
– Дай мне все объяснить!
– Я ничего не хочу знать!
Джон убрал руки с ее плеч, встал и отвернулся. Он чувствовал себя виноватым. В груди что-то кольнуло. Коннел прижал пальцы к переносице, чтобы не заплакать и выдавил:
– Тогда зачем ты пришла?
Мила отряхнула платье и подняла с пола сумочку. Она достала из нее пару красных туфель, после чего тихо произнесла:
– Думала, что их можно отремонтировать. Если бы знала, то ни за что не пришла бы сюда!
– Я могу их починить!
– Не нужно, – сказала она и придвинулась к двери. – Куплю новые.
– Постой!
– Что еще?
– Дай мне шанс, – просил Джон, не отрывая взгляда от пола. – Дай мне все объяснить!
– У тебя было время, – ответила Мила. – У тебя было четырнадцать лет, чтобы это сделать, но ты, видимо, побоялся! Почему я сейчас должна тебя слушать?
– Я ни на что не претендую. Просто...
– Просто что? Хочешь вернуть прошлое? Пойми, его не вернуть! Мы стали другими... время ушло. Хотя, – она посмотрела на кольцо на его безымянном пальце левой руки, – ты времени не терял.
– Послушай...
– Прощай, Джон! – сказала она и покинула мастерскую.
Джон пребывал в недоумении. Он вдыхал пыльный воздух и видел через остекленную дверь, как уходила Мила. Она шла неспешно своей походкой слегка вычурной, но красивой. Ему казалось, что он видит ее в последний раз. После этого она будет обходить эту улицу за километр.
«Это мой последний шанс!» – сказал он себе и выбежал за ней.
– Постой, – сказал он, догнав ее на перекрестке. – Дай мне сказать?
Мила закатила глаза, сложила на груди руки и спросила:
– Что тебе нужно?
Джон упал на колени и, точно в мольбе, сомкнул ладони. Он поднял щенячий взгляд и произнес:
– Прошу, выслушай меня!
– Встань, – просила она. – Ты меня в краску вгоняешь!
Мимо проходили люди, улыбались и смотрели на Джона, как на провинившегося донжуана. Один из мужчин подошел к нему, похлопал по плечу и сказал:
– Правильно, сынок. Я так свою жену и окутал. Уже двадцать пять лет вместе.
– Слышала? Еще не все потеряно!
Мила задумалась и задрала нос. Она глубоко вдохнула, после чего выдавила:
– Хорошо, я подумаю!
– Я готов ждать.
– Вот и жди! – произнесла она и ушла.
Джон встал с колен, оглянулся, зачесал волосы назад и пошел обратно. Он впервые за несколько месяцев почувствовал себя бодрым в трезвом состоянии. Ему хотелось смеяться, улыбаться и танцевать. Он вошел в мастерскую, включил радио и с первой же секунды начал подпевать Джонни Кешу.
– Я не спускаю с моей любимой глаз, – напевал он. – Я не смыкаю глаз ни на секунду. Я дорожу узами, что нас соединяют... Поскольку ты моя, я стараюсь быть безупречным...
«А если она не вернется? – внезапно подумал он. – Сказала это, чтобы я отстал! Нет, быть такого не может! Она точно вернется. Я хочу, чтобы она вернулась, хочу любить ее. Она мое все!»
Джон взял ботинок и принялся за ремонт. Он радостно встречал посетителей, с интересом общался с каждым из них и пытался быть честен. На его душе чувствовалась свобода, будто он скинул груз, обрел мечту, о которой грезил всю жизнь.
В конце дня Джон забрал все деньги из кассы и направился домой. Вечер был мягким, умиротворяющим, а солнце, чуть коснувшееся бесконечной шири, напоминало золотую медаль только что отлитую, еще горячую.
Открыв дверь, Джон вошел и почуял запах жареной рыбы. Лицо растаяло в улыбке, а уши защекотало приятное шипение. Коннел повесил на вешалку шляпу и прошел в кухню. Там у плиты стояла Офелия. Он подкрался к ней и ущипнул за бока. Она взвизгнула, развернулась и тут же ударила его в грудь.
– Зачем пугаешь? – возмутилась она.
– Просто, – сказал Джон. – Думал, ты злишься на меня. Хотел подмазаться.
– Серьезно? Подмазаться? Я все утро проревела! А ты решил подмазаться?
– Ну прости! Я не думал, что ты так обидишься.
– Ага, не думал! Мы с тобой знакомы уже почти пятнадцать лет и из них одиннадцать женаты! Я поражаюсь тобой, Джон. Ты до сих пор меня так и не узнал. Или ты не хочешь меня узнать? А ведь просишь ребенка. Ты меня не любишь!
– Люблю! – ответил Джон и увел взгляд в сторону.
– Любящий человек так делать не станет.
– Как?
– Уводить взгляд! Мы потеряли связь, потеряли влечение друг к другу, – говорила Офелия, протирая полотенцем тарелку. – Мне сегодня один пациент сказал, что видел на улице человека. Тот на коленях стоял перед девушкой. Он клялся ей в любви и предлагал руку и сердце. Вот где любовь... А не в твоих словах...
– Хотел бы я посмотреть на этого безумца, – скривив рот, сказал Джон. – Еще и сердце предлагал.
– Прости, но ты сильно изменился, – сказала Офелия. – Я вижу это по твоему лицу...
– И что там?
– Ты в последний раз признавался мне в любви десять дней назад.
– Прости, – сказал Джон. – Я люблю тебя, Офелия.
– Этого не достаточно. Мы потеряли душевную близость, перестали разговаривать на общие темы. Это длится уже на протяжении двух лет. Ты приходишь, читаешь книги или смотришь телевизор, ужинаешь и ложишься спать. Да, секс у нас регулярный, но он не показатель благополучия.
– А что тебе еще нужно?
– Ласка! Понимание, что я тебе дорога. Ты требуешь от меня ребенка, постоянно срываешься, кричишь. Это нелюбовь! Это насилие. Почему ты таким стал?
Джон задумался. Он встал, схватил свою серую жестяную кружку, налил в нее воды из-под крана, выпил и вышел из кухни.
– Так и не ответишь?
Джон обернулся и в полголоса произнес:
– Просто я изменился...
Он потерялся в темноте коридора. Через мгновение хлопнула дверь дальней комнаты.
Каждый вечер Джон ждал наступления утра. Шел десятый день с момента встречи с Милой, но она так и не появилась на пороге. Душа Коннела была наполнена тоской, но взгляд насыщался жизнью всякий раз, когда мастерская заливалась звоном. Джон терзал себя за то, что не смог вовремя признаться Миле, вернуться к ней, избавиться от страха, долгие годы сидевшего иглой в сердце. Дни сменялись, как песни в радиоприемнике, одиночество разбавляли бодрые голоса ди-джеев, но они не могли вернуть Милу, не могли заставить Джона поверить в чудо. Слова о любви, неоднократно звучавшие из их уст, казались фальшивыми, наигранными и несли в себе лишь негатив. Казалось, они могут ранить. Джон потерял вкус ко всему: к еде, к Офелии, к картонному сексу с ней. Он воспринимал себя мальчишкой, который впервые влюбился и был отвергнут из-за мерзких прыщей, рассыпанных по коже. Он стал заложником ожиданий невозможного. Все вокруг напоминало серую комнату без двери и с одним крохотным окошком. Дверь мастерской и была тем мизерным проблеском. Каждый раз, когда она открывалась, воздух наполнялся свежестью, неумолимая тишина оживала, а время останавливалось.
На четырнадцатый день Мила наградила Джона своим появлением. Она скромно стояла у двери, а в спину бил теплый солнечный свет. Она походила на ангела, что явился к умирающему. Джон не знал, как быть. Ворох мыслей и слов, витавших в голове, вмиг испарился, а рот связало невидимой нитью. Он хлопал глазами, сердце колотилось, как мотор старенького «линкольна», ладони вспотели. Мила шагнула вперед, а Коннел встал и хотел выйти из-за стойки, но что-то остановило его. Он замялся, тяжело сглотнул и тут же отвернулся.
– Стыдно? – спросила она.
Джон боялся задеть Милу любым своим словом. Ему казалось, что он все испортит, как только раскроет рот.
– Что молчишь? Не знаешь, что сказать?
Мила поставила сумочку на стойку, осмотрелась и с интересом сказала:
– Хорошо тут, уютно! Я однажды сюда заходила. Лет десять назад, если не ошибаюсь. Тогда здесь работал дедушка. Такой невысокий, симпатичный...
– Карл Варковиц, – перебил Джон. – Он умер...
– Жаль, – с прискорбием сказала она. – Он ремонтировал ботинки для Билла.
– Как он? – в полголоса спросил Джон.
– Билли? На тебя похож... характером.
– Я могу его увидеть?
– Хм... так сразу? Думаешь, если я пришла, то впущу тебя в свою жизнь?
– Нет, прости!
– Кто она? – проведя ладонью по стойке, спросила Мила.
– Хороший и добрый человек, – ответил Джон, потирая кольцо на пальце. – Она мне жизнь спасла...
– Ты же ее не любишь? – прервала Мила.
– Нет... то есть не знаю! Она мой друг. Мне хотелось ее отблагодарить...
– Поэтому женился на ней?
– Тебе не понять, – бросил туманный взгляд на Милу. – Прости, я ни это хотел сказать. Я пытался убежать от себя. Мне было больно от того, как я поступил с тобой. Я думал, что делаю это, чтобы подарить ей надежду.
– Подарил? Порадовал наивную девочку, а теперь готов бежать, как сбежал от меня?
– Пойми, я всегда помнил о тебе. Мной управлял страх. Я сейчас стою перед тобой и боюсь, что ты не дослушаешь и уйдешь. Стала бы ты меня слушать, встреть я тебя раньше?
– Нет!
– Я все пойму, если ты уйдешь. Я заслужил.
– Но ты же этого не хочешь?
– А ты?
– Джон, мы сейчас с тобой, как чужие. Я тоже боюсь начинать все сначала...
– Но почему?
– Я не переживу новых потерь. Я уже так настрадалась, что готова лечь в могилу, но меня останавливают дети.
– Дети? У тебя не один Билл?
– Нет. Есть еще Чарли. Ему уже семь.
– Я готов принять его, как родного. Дай мне шанс...
– Чтобы ты снова все испортил?
– Пойми, я все осознал. Я виню себя и хочу исправиться!
Мила подошла к Джону и взяла его холодную руку. Она потянула ее к своей щеке, но в эту секунду дверь открылась. Мила отпрянула. В мастерскую вошел старик.
– Простите, но сейчас закрыто! – произнес Коннел.
Мила подошла к стойке, схватила сумочку и направилась к выходу.
– Куда ты? Останься!
– Мне пора! – она шмыгнула носом и, прикрыв лицо ладонью, выскочила из мастерской.
Джон безжизненно подошел к старику. Тот снял шляпу и блеснул лысиной, усеянной родимыми пятнами. Он посмотрел на Коннела и хриплым уставшим голосом сказал:
– Прости, что помешал.
– Ничего, – ответил Джон. – Ваши какие?
– Те, что коричневые...
Коннел подошел к стойке, мелькнул глазами по всем ботинкам, находившмся на ней, и увидел нужные. Он запомнил их не по цвету, а по выцарапанной ножом надписи на подошве «От любимой Луизы». Джон с прискорбием взглянул на старика и произнес:
– Простите, но они еще не готовы.
– Ничего, я подожду! – сказал старик, огляделся и прошел к стулу, что стоял у окна.
– Зайдите завтра. Не хочу вас задерживать.
– Простите, как ваше имя? – спросил старик.
– Джон... Джонатан Коннел...
– Джонатан, – осматривая мастерскую, заговорил старик, – человек с самого рождения чего-то ждет. Я ждал, когда увижу свет. Не помню этого, но жил в скользкой темноте целых девять месяцев. Потом ждал, когда научусь ходить и говорить. Здесь память уже проявлялась вспышками. Потом я хотел быстрее окончить школу и идти работать. Как же я тогда был глуп, что торопил время...
«Зачем он мне это рассказывает? – удивился Джон. – Неужели он каждому пересказывает всю свою жизнь? Странный какой-то!»
– Дождался я того часа, когда меня взяли в шахтеры, – продолжал старик. – Я ждал окончания каждой смены, ждал, чтобы залиться хорошей текилой или обычным спиртом. Тогда все ожидания сводились к нулю. Просыпался и ждал вечера, когда все повторялось. Потом я познакомился с Луизой и уже ждал ее. Ждал возле ресторана, в котором она подавала еду свиньям в дорогих костюмах и с толстыми кошельками. Я ждал ее и иногда так и не дожидался. Уходил и ждал, когда меня покинет чувство ревности. Потом ждал поезда на фронт, ждал Луизу, но она так и не пришла со мной попрощаться. На войне ждал смерти, потому что больше не было сил терпеть эту боль. Все вокруг ждали письма от любимых, и я ждал, но так и не дождался. Все, с кем я был бок о бок на войне, так и не дождались ее окончания, но дождались своих писем. Я вернулся с фронта, и меня ждала Луиза. Вместе мы ждали рождения Стива, Питера, Линды и Сьюзен. Потом мы ждали внука от Питера, а через три года ждали внучку от Линды. Наша жизнь состоит из ожиданий. Мы ждем и сами не знаем чего. Торопим жизнь. Сейчас я жду свои ботинки, чтобы завтра в них быть на похоронах Луизы.
Коннел прошел за стойку, схватил ботинок и начал его ремонтировать. Он пропускал мимо ушей все, что дальше говорил старик. Джон кивал, но блуждал в своих мыслях. Для него была важна эта встреча с Милой, но он считал, что старик все испортил.
Отремонтировав один ботинок, поставил его на стойку и взял другой. После этого посмотрел на говорливого старика и спросил:
– Чего вы ждали от своей жизни?
– Не расслышал, – сказал старик.
– Чего вы хотели от жизни, когда были молодым?
– Если сейчас задуматься, то я хотел остаться таким же неугомонным мальчишкой. Только тогда я этого не осознавал. Не знаю, что сейчас на уме у молодых, но думаю, мечты остаются теми же. Меняется лишь время. Помню, как я в десятилетнем возрасте смотрел на луну и мечтал оказаться на ней. Сейчас я этого не хочу. Думаю, как и большинство. Что там делать? Пустота, темнота, да и сырость, скорее всего.
– А здесь не так? – спросил Джон.
– Все здесь так же. Та же сырость, темнота и пустота. Только разноцветных картинок больше. И они не спасают положение. Кто их теперь видит? Только дети, которые не познали жестокости... или справедливости. Все тонет в серости. Я не понимаю, зачем вообще нужна жизнь, если она несет столько горя. Мы рождаемся, чтобы умереть.
– Я тоже об этом задумывался, – произнес Джон.
– Глупо... глупо давать шанс, который изначально провален. Зачем, Джонатан?
– Я не знаю! Значит, в этом что-то есть!
Коннел починил второй ботинок и поставил на стойку. Старик положил десятидолларовую купюру, забрал обувь и безмолвно ушел. Коннел удивился тому, что столь разговорчивый и открытый старик просто взял и исчез, будто его никогда и не было.
Три следующих дня прошли, как долгая мучительная ночь. Джон ощущал себя глухим, не желал никого слышать. В памяти нескончаемо крутился образ Милы. Коннел потерял интерес к Офелии, запирался в комнате и спал один. Он думал, что может все исправить, появись Мила снова.
На четвертый день она пришла. Джон чувствовал себя более раскрепощенным. Он предложил посидеть в кафе неподалеку. Мила согласилась, но в ее голосе Коннел находил тревогу и недоверие.
Заказав по куску пирога с клубничной начинкой и по чашке кофе, они словно вернулись в молодость, если бы их отношения начинались так, а не с больничной койки. Джон стеснительно посмотрел на Милу и спросил:
– Тебе здесь нравится?
– Пока не знаю.
– Хочешь, пойдем в другое место?
– Мы здесь уже заказали!
– И черт с ним! Пойдем!
– Успокойся уже. Я так не могу!
– Как?
– Отнимаю тебя у человека. Стыдно мне.
– Она обо всем знает. Знает, что я люблю тебя. Мы с ней уже говорили об этом.
– Странные у вас отношения...
– Поверь, она психолог и разбирается в людях. Она нормально к этому отнеслась!
– Не верю я, что к такому можно отнестись нормально. Хоть ты как разбирайся в людях, но это предательство.
– Я знаю, – сказал Джон и потянулся рукой к ладони Милы.
– Ты так спокойно об этом говоришь. Кажется, что у тебя совсем нет души.
– Есть, – с трепетом произнес Коннел.
– Я не знаю, Джон, – сказала Мила и сделала глоток горячего кофе. – Меня что-то останавливает. Может, я потеряла ко всему интерес...
– Давай попробуем. Не могу я жить с нелюбимым человеком. Это мука... адская мука.
Мила взяла сумочку, встала, подошла к Джону и прикоснулась ладонью к его щеке. Он возбужденно прижал ладонь сильнее, закрыл глаза и вдохнул аромат вишни, который исходил от нее. Он прикоснулся губами ладони и принялся голодно ее целовать, но Мила вырвала руку и произнесла:
– Не нужно!
– Почему?
– Мне пора идти!
– Снова? Останься хоть на минуту!
– Прости!
Он остался один за столиком, укрытым розовой скатертью. Напротив стояла кружка с кофе, из которой пила Мила. Он с тоской посмотрел на взмывающий к потолку дым, достал из кармана пиджака десятидолларовую купюру, положил на стол и ушел.
Коннел не находил себе места: в груди чесалось, хотелось плакать, но слезы не давились. Каждый вечер он заливался бурбоном, хотел, чтобы утро наступило скорее, но приходила только головная боль. Его мучили тошнота от безысходности и раздумья о суициде. Так прошла еще одна неделя.
Джон без интереса чинил обувь, в ухо жужжало радио, а в глаза били лучи солнца, которые без приглашения врывались в мастерскую каждое утро в девять часов, а уходили ближе к полудню. Коннел уже собирался закрыться на перерыв, как обычно это делал в промежутке с половины одиннадцатого до сорока пяти минут того же часа. Мастерская озарилась звоном колокольчика, и на пороге появился симпатичный темноволосый малыш. Вслед за ним вошла Мила. Джон изменился в лице, возрадовался. Он почуял жизнь. Этот кисловатый, но приятный аромат, который на себе принесла Мила.
– Привет! – сказала она.
– Привет, – ответил Джон. – Не ожидал!
– Поздоровайся с дядей Джоном! – сказала Мила, посмотрев на малыша.
– Здлавствуйте, дядя Джон! – произнес мальчик, с удивлением рассматривая мастерскую.
– Это кто у нас тут? – весело вскрикнул Коннел и подбежал к малышу.
– Это Чарли, – сказала Мила.
Джон подхватил мальчика на руки и понес за стойку. Он усадил его на свой табурет, посмотрел на Милу и в полголоса спросил:
– А где Билл?
– Он на улице. Не захотел входить.
– Так может я...
– Не нужно, – прервала она. – Он сегодня не в себе. В другой раз встретитесь.
Коннел схватил со стойки ботинок, бережно взял руку Чарли и положил в нее его. Малыш испуганно посмотрел на маму, а затем на Джона. Тот взял шило, вручил его Чарли и тихо сказал:
– Видишь, на подошве крестик нарисован?
– Джон, – сказала Мила.
– Не бойся, он не поранится, – заботливо произнес Коннел, держа обе руки Чарли своими.
Он улыбнулся, посмотрел на Милу, а потом обратил внимание на мальчика. Шило медленно входило в подошву, а Джон осторожно придерживал руки Чарли. Когда отверстие было сделано, Коннел засмеялся и обнял малыша.
– У тебя получилось! – возрадовался он.
– Мам, у меня получилось, – повторил Чарли.
– Я видела, милый, – сказала она и прошла за стойку.
Она взяла Чарли на руки и сказала:
– Он любит рисовать.
– И у меня есть кисти и карандаши, – смотря на Чарли, возбужденно заявил Джон. – Принести?
– Мы пойдем, – сказала она, спуская Чарли.
– Может быть, в кафе сходим? – угасающим голосом спросил Коннел.
– Правда, нам нужно идти. Мы просто мимо проходили...
– Дядя Джон, – подняв большие глаза, сказал Чарли.
– Что?
– А ты к нам в гости плидешь?
– Не знаю, дружище. Ты лучше спроси у мамы.
– Мам...
Мила завела голову вбок, улыбнулась и сказала:
– Придет, сынок, придет!
– А когда? – спросил Чарли.
– Ты ему понравился, – прошептала Мила.
– Вижу, – ответил Коннел.
Она подмигнула Джону и вышла вслед за Чарли. Коннел придержал дверь и зрительно проводил их. Он хотел увидеть Билла, но того рядом не было.
20 декабря 1967 года.
Дорога Джона от дома Милы извилиста. Сначала он шел по первой улице, затем свернул на третью, а через два квартала повернул на пятую и долго шагал по заснеженному тротуару. Когда Коннел добрался до мастерской, сразу же посмотрел на часы. Девять сорок три. Он открыл сейф, пересчитал выручку и взял из пачки несколько долларовых купюр. После этого сделал пару глотков виски из бутылки, что всегда стояла под стойкой.
Коннел закрыл мастерскую и побрел домой. На улице не было ни души. Некоторые дома сверкали огнями. Люди готовились к грядущему рождеству. В одни окна можно было увидеть семью, наряжавшую елку, а через другие было видно радостных детишек, носившихся по увешанной украшениями гостиной, а взрослые в это время мило беседовали, сидя за большим столом. Джон посмотрел на небо, с которого посыпались снежинки.
Устало поднявшись по ступеням на крыльцо, он вынул из кармана пальто ключ, вставил его в замочную скважину и дважды провернул. Дверь открылась, и он переступил порог. Тишина.
«Наверное, спит», – подумал он.
Сняв с себя черное пальто, он водрузил его на вешалку, после чего на рог повесил шляпу, посмотрелся в зеркало и зачесал волосы назад. Он медленно прошел в гостиную и в тот же миг оцепенел. Джон увидел там Офелию, а напротив нее на софе сидел Молчун. Лицо его было таким, словно в его горле застрял клок волос.
– Что тут происходит? – возмутился Коннел.
– Это ты мне объясни! – сердилась Офелия. – Где тебя носит? Мы с Николасом приходили в мастерскую, но она была закрыта!
– Зачем вы ходили туда?
– Николас пришел ко мне за помощью. У него депрессия. И ты в этом виноват!
– Я? – вскрикнул Джон. – Хотелось бы знать, в чем моя вина!
– Не нужны мне все эти деньги! – зашевелив пальцами, вскочил Молчун. – Я хочу, чтобы ты меня простил! По-настоящему! Вернул ко мне доверие и впустил в свою жизнь!
– Не двигайся! – крикнул Коннел и жестами добавил: – Я тебя не прощу! – он перевел взгляд на Офелию и произнес: – А ты, тварь, пожалеешь, что впустила этого выродка в дом!
– Что ты себе позволяешь? – завизжала она.
– Ты всю жизнь указываешь другим, как им жить, а сама не можешь в себе разобраться. Ты все время ноешь, ищешь отговорки, прячешь голову в песок, как эти глупые птицы!
– Это я глупая птица? – зашмыгав носом, закричала Офелия. – Думаешь, я не знаю, что ты, как последний трус, боишься мне во всем признаться. Ты каждый вечер ходишь к этой твари...
– Заткнись, дрянь! – вскрикнул Джон.
В эту секунду Молчун подскочил и ударил его по лицу. Коннел отпрянул, прикоснулся пальцем к губе и почувствовал тягучую влагу. Капля крови упала на пол. Джон посмотрел на Николаса, ставшего в позу и готового драться. После этого он подошел к нему и со всей силы приложился кулаком к его носу. Молчун зашатался. Коннел не терял времени. Он пнул его в живот и снова ударил по лицу. Офелия в панике взревела и отдернула Джона за плечи. Коннел скривил рот, намахнулся, и звонкий шлепок раздался на всю комнату. Офелия схватилась за щеку. Ее подбородок вздернулся, а в испуганных глазах мелькнуло отвращение к Коннелу. Она всхлипнула и произнесла:
– Получишь свой развод, чудовище! Я знаю, ведь ты этого добивался!
Джон посмотрел на нее, а после на Молчуна, державшегося за живот. Не сказав ни слова, Коннел сорвал с вешалки пальто, забрал шляпу и громко вышел из дома.