Глава 38
Не прошло и десяти минут после звонка, как Джон стоял напротив входа в больницу. Он тяжело дышал, наклонился и поставил руки на колени. С полей шляпы текла тоненькая струйка дождевой воды, весь костюм мокрый. Перед глазами лужа, в отражении которой щетинистое лицо. По спине колотили тяжелые капли, а колени тряслись не то от усталости после долгого бега, не то от страшной вести, которой наградила его Кира Гранд. Джон отдышался, выпрямился и поднялся по ступеням к главному входу. Войдя внутрь, он подошел к стойке. За ней стояла та женщина, дежурившая прошлым вечером. Джон запомнил ее по пышной прическе и выпуклому подбородку в виде персика.
– Где я могу найти Киру Гранд?
– Она вас ждет? – грубо спросила женщина.
– Да!
– Кем вы ей приходитесь?
– Вы издеваетесь? – вскрикнул Джон и снял с головы шляпу, окатив рядом стоявших людей брызгами. – Она мне только что звонила и сообщила о смерти Варковица!
– Ах... простите! – натянув улыбку, произнесла женщина. – Слева по коридору будет лестница, поднимитесь на третий этаж и направо. Кабинет тридцать пять. Впрочем, на двери табличка с ее именем.
Джон фыркнул и хлюпающими шагами пошел к лестнице. Он поднялся на нужный этаж, нашел нужную дверь и постучал в нее. Ответа ждать не пришлось. Через секунду после стука грубый женский голос пригласил войти. Джон схватился за гладкую овальную ручку и толкнул ее. Перед ним открылся небольшой кабинет, посередине которого стоял прямоугольный стол с множеством карт пациентов на нем, телефоном и стаканами, с торчащими из них ручками и карандашами. По бокам у стен возвышались два деревянных шкафа с полупустыми книжными полками. Джон стеснительно закрыл за собой дверь и сделал шаг вперед. За столом сидела женщина. Нахмуренные густые брови, исполосованный лоб и свисающие щеки давали понять, что она вечно всем недовольна, но глаза говорили об обратном. Они были, как у терьера, такие же преданные, просящие и сверкающие.
– Мистер Коннел? – спросила она.
– Да!
– Быстро же вы явились. Должно быть, мистер Варковиц не ошибся в вас.
– В каком смысле? – спросил Джон, робко сминая в руках мокрую шляпу.
– Присаживайтесь! – сказала она и принялась копаться в картах пациентов.
– Он мучился?
– Очень! – ответила она, не отрываясь от дела.
Коннел наклонил голову и зажал пальцами верх переносицы, воздуха не хватало. Он вспомнил их последний разговор и слезы вырвались. Кира Гранд не смогла удержаться и разбавила мужской плач своим.
– Как? Из-за чего? – сквозь всхлипы спросил Джон.
– Саркома позвоночника, – ответила Кира и взвыла еще громче.
Джон видел перед собой лишь серый деревянный пол, в голове прокручивал слова Варковица о смерти и не мог понять, как такое могло случиться. Накануне Карл был улыбчив, бодр и ничего не предвещало беды.
– Что такое саркома позвоночника? – спросил он.
– Опухоль, – вытирая нос салфеткой, ответила Кира. – Она у него давно, а в последние годы начала прогрессировать.
– Он ничего об этом не говорил! – произнес Джон.
– Я знаю. Он и меня просил не распространяться. У него это началось несколько лет назад, – шмыгая носом, говорила Гранд. – К сожалению, наша медицина не способна вылечить эту болезнь, так как нет препаратов... да и хирургов способных вырезать такую опухоль у нас и в ближайших городах нет. Все, что было в наших силах, это замедлить ее рост. Прогнозы давали Варковицу еще пару лет жизни, но как итог, они оказались неверны.
– Но я вчера разговаривал с ним, – сказал Джон. – Он чувствовал себя хорошо!
– Да, я знаю, – ответила Кира. – Он всегда улыбался и не показывал, что ему больно... только в последние минуты он просил, чтобы это быстрее закончилось.
– Когда похороны? – спросил Джон.
– Их не будет!
– Как?
– Он завещал свое тело науке. Если хотите, я могу отвести вас в морг, чтобы вы там с ним попрощались!
– Я с ним вчера попрощался! – задумчиво произнес Джон и встал.
– Простите...
– Что-то еще?
– Да! – ответила Кира и достала из выдвижной полки стола дневник. Она положила его перед Джоном и добавила: – Похоже, что мистер Варковиц вас очень любил.
– С чего вы взяли?
– Он перед смертью только и повторял ваше имя. Я знаю мистера Варковица очень давно. Не думаю, что он мог ошибиться.
– Почему?
– Он по ботинкам мог сказать о человеке многое. Варковиц весь город спасал своей мастерской. А кто будет теперь?
– Я!
– Надеюсь, вы не осрамите имя городского героя, – улыбчиво сказала Кира.
– Буду стараться! – ответил Джон, взял дневник и ушел.
Он бережно спрятал дневник под пиджаком, ссутулился и, посмотрев на мрачное неугомонное небо, побрел к мастерской. Джон шел так, будто жизнь для него больше не имела смысла. Из-под серой шляпы выглядывало не непоколебимое лицо, пустые зрачки таращились в одну точку, а губы вздрагивали, как только с телом начинал заигрывать мертвый ветер. В голове не было никаких мыслей. Была лишь тишина, иногда нарушаемая проезжающими мимо автомобилями.
Джон подошел к мастерской. Под треугольным козырьком у двери стояла старушка. Серое платье сливалось с ее изрезанным морщинами лицом, а на голове повязан платок с изображенными на нем одноцветными для Джона цветами. Она остро посмотрела на Коннела и спросила:
– Что за безобразие? Вы работать собираетесь?
– Не сегодня, – ответил Джон и вставил ключ в замочную скважину. Он провернул его трижды, открыл дверь и обернулся. Старушка стояла в недоумении и будто не знала, что ответить. Джон лишь добавил: – Мистер Варковиц умер!
– Боже... – опешила она, прихлопнув рот ладонью.
Джон закрыл дверь, оставив старушку снаружи. Прошел к стойке. Вынув из-за пазухи дневник, он положил его перед собой, нежно проплыл по кожаному переплету ладонью, после чего открыл и на первой же странице увидел написанный номер телефона мастерской и слова: «В случае моей смерти позвоните Джону Коннелу!» Джон перелистнул намокшую от падающих со шляпы капель страницу и увидел текст. Усевшись на табурет, облокотился на стойку и принялся читать. Слова звучали в голове с такой интонацией, с какой говорил бы их Варковиц: убедительно, внятно и с акцентами на важные мысли.
«Дорогой, Джонатан! Если ты это читаешь, знай, я не умер, а уехал отдыхать. Да-да, именно отдыхать, о чем я так долго мечтал. Я понимаю, что глупо уезжать, не предупредив никого, но другого выбора не было. Иногда хочется все бросить и уехать туда, где тебя никто не будет искать.
За всю свою долгую жизнь я ни разу не пожалел, что приехал сюда. Я родился в 1880 году в городе Гремн, что к северу от Бронса. Те времена были жуткие: нескончаемые войны, болезни, голод. Я сам не понимаю, как дожил до своих лет. Родителей почти не помню. Мать видел в последний раз в пятилетнем возрасте, а отца убили, когда мне было семь. Я был старшим из троих детей. Я тебе не рассказывал, что у меня было еще две сестры? Мария и Сила, близняшки, они родились в 1883 году и обе погибли в 1943 году на войне. Увы, эта дрянь увела многих моих друзей и знакомых. Слава всевышнему, лично меня она не тронула.
С 1910 года я жил в Бронсе, где и познакомился с Мэри совершенно случайно в баре, где отдыхали одни моряки. Я тогда выступал на сцене. Не поверишь, но когда-то я неплохо играл на банджо. Я знал всех в этом баре, но Мэри увидел впервые и влюбился в нее с первого взгляда. Я пишу это все и вижу перед собой ее пышные каштановые волосы, лазурные глаза, вздернутый носик и ямки на щеках, когда она улыбалась. На ней тогда было белое платье с поясом, подчеркивающим ее изумительную талию, и кружевными рукавами, а на голове, как бутон розы, возвышалась красная шляпка. Мэри подошла ко мне, когда я спустился с небольшой сцены. Знаешь, что она сказала мне? «Ты хороший!» После этого она игриво улыбнулась и потерялась с подружками в толпе. Я был ошарашен, не знал, как себя вести. Я растерялся, голову вскружил ром, а знакомые звали меня к барной стойке, но в этот раз я отказался. Мне пришлось потратить несколько часов, чтобы увидеть ее снова... и это случилось на улице. Когда я вышел из бара, то увидел, как к ней и ее подружкам пристают трое мужчин. Я оцепенел, за спиной висел инструмент, а Мэри увидела меня и молящим взглядом просила о помощи. Эти трое были моими знакомыми. Я подошел и попросил их уйти, но они были пьяны и не узнали меня или просто им было плевать. Когда я открыл рот снова, то почувствовал тяжесть на зубах. От удара я немного потерялся, но быстро пришел в себя. Мне пришлось разбить банджо о голову одного из них, а второму я успел ответить кулаком. А затем меня ударил третий, я упал и ушибся спиной о ступень. Помню, долго меня пинали: и в живот, и в лицо, и в позвоночник. Думаю, с этого все и началось. Нет, не подумай, что я жалею об этом. Считаю, что правильно поступил. Помню, как открыл глаза и перед собой увидел Мэри, ее взволнованный взгляд и нежную, как молоко, кожу. В нос бил приятный малиновый запах. Он мне запал в душу. Всякий раз, когда я чуял его, то вспоминал о первой встрече с Мэри. Она сверкнула улыбкой, и я улыбнулся в ответ, но лучше бы этого не делал. Один из передних зубов лежал рядом на земле. Мэри отвела меня в больницу, и после этого мы начали встречаться.
Да, та драка оставила след на моей спине. Позвоночник часто тревожил. Единственное, о чем жалею, что с тех пор музыкой не занимался. Зато я начал ремонтировать обувь. Меня к этому пристрастил дядя Джордж. Я проработал в его мастерской двадцать два года.
Мы с Мэри долго не решались пожениться, считали, что это все чепуха. Даже, когда переехали жить в Райли в 1936 году, не сразу пошли на это.
Как ты уже знаешь, мы с Александром открыли мастерскую. Познакомился с ним я тоже совершенно случайно. Я и Мэри ожидали поезда из Бронса в Райли и сидели на лавочке. Я по старой привычке закинул ногу на ногу. Когда Александр проходил мимо и увидел дыру в моем ботинке, он подошел и предложил помочь с ремонтом. До своих ботинок мне никогда не было дела. Сам знаешь, Джонатан, что я всегда оставлял свою обувь на материалы.
Оказалось, что нам с Александром по пути. Мы шутили, перебрасывались словечками, нашли общие темы. По приезде в город, мы разошлись и не виделись почти полгода.
Жилье снимали у знакомых Мэри. Собственно, они и пригласили нас сюда. Она устроилась работать на кондитерскую фабрику, а мне пришлось недельку побегать по городу. Я наткнулся на нашу лавку. Она была пустая, стены прогнившие, крыша протекала. Восьмидесятилетний старик ее сдавал за сущие гроши. Я сразу же заплатил за год вперед, отремонтировал ее и через девять недель начал работать. Клиентов было хоть отбавляй. С трудом справлялся. А спустя еще четыре месяца пришел Александр. Он был в отчаянии, ничего не мог найти, денег не было даже на обратный билет, а последний месяц он жил у случайных знакомых за все тот же ремонт обуви. Я предложил ему работу. Он согласился.
Осенью 1938 года мы с Александром сильно повздорили. Он хотел зарабатывать больше, хотя я его никогда не обижал деньгами: платил не меньше, чем себе. Он ушел, а через месяц открыл мастерскую напротив моей. Все клиенты начали ходить к нему, а ко мне забегали только знакомые, да старики, денег которых не хватало на ремонт у Александра.
В 1940 году я сделал Мэри предложение. Кажется смешным, когда шестидесятилетние люди решают пожениться накануне смерти. Но нас это не останавливало. Мэри была счастлива, как школьница. Мне казалось, что она даже стала моложе выглядеть. Конечно, свадьба ничего не изменила в наших отношениях, мы как любили друг друга до нее, так и продолжали любить.
В нашей жизни было все: мы путешествовали, вместе встречали закаты в Лондоне и рассветы в Вене, поднимались на Доломиты и спускались в Парижские катакомбы, откуда Мэри нескончаемо просила уйти. Мы кормили с руки розовых фламинго на Ямайке, а в Индии она оседлала слониху. Я тогда долго смеялся, как она карабкалась на нее и не менее смешно сползала на землю. Это лишь то, что приходит на ум сразу. Было бы у меня время, написал бы больше, но нет. Джонатан, работа нам не мешала жить и любить. Ты не поверишь, но за всю жизнь я ей не подарил ни единого цветка. Мы считали, что это все глупости и пустая трата денег. Мы были счастливы, проводя каждую минуту рядом, вместе улыбались, страдали, плакали, засыпали и просыпались, но...
10 апреля 1945 года я проснулся один... Мэри лежала рядом и не дышала. Остановка сердца. С того дня жизнь для меня потеряла все краски. Я боялся тебе в этом признаться, но сейчас понял, что должен это сделать. Все эти годы я был как в тумане, приходил в пустой дом, ложился в заправленную кровать, просыпался и не видел ничего кроме серой пустоты вокруг. Я только сейчас понял, что вся моя жизнь – это одна страница из дневника. Конечно, можно вспомнить и больше, но я не хочу этого делать. Не хочу расстраиваться!
Запомни, Джонатан, не нужно тратить свою жизнь на пустяки и ссоры, на ошибки и падения, на ожидания и слезы. Не убивайся, как делал это я. Сложно, очень сложно пережить уход близкого человека, но точку на этом ставить ни в коем случае нельзя. Я поставил ее 10 апреля 1945 года и совсем не помню, что было дальше. Это мой грех!
Я завещал свой дом детям-сиротам. Думаю, это полезный поступок с моей стороны. Мы с Мэри так и не стали настоящими родителями. Она не могла иметь детей. Офелия была нам как дочь, а ты для меня стал сыном. Не обижай Офелию, будь с ней добр, люби ее, если не как жену, то как сестру.
18-го марта этого года я вписал твое имя в документы на право владения мастерской. Ты их найдешь в сейфе, что стоит под полом. Ключ от него висит на стене за картиной с изображением моего любимого Людвига ван Бетховена.
Прошу тебя, не бросай обувное дело. Это труд моей жизни, который должен жить. Передай его потомкам, как я передал его тебе. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.
И последнее. Джонатан, помирись с Николасом. Сделай это ради меня! Я не прошу многого. Я просто хочу, чтобы ты понял, ваша вражда к хорошему не приведет. Поверь мне, я знаю, что говорю! Тебя никто не заставляет видеться с ним каждый день, никто не толкает делить постель. Помирись и иди дальше своей дорогой. Она будет чиста и свободна. Научись отпускать грехи!
Я, наверное, утомил тебя. Прости, что нагрузил на твои плечи все эти никому ненужные истории. Помни меня, не забывай!
До встречи, Джонатан!
7 мая 1959 года».
Слеза рухнула на страницу, оставив влажную бесцветную кляксу. Джон вытер уголок правого глаза, закрыл дневник и задрал нос. Здесь все напоминало о Варковице: зонт-трость, что стоял в углу за дверью; ботинки, находившиеся рядом; очки с толстыми линзами, лежавшие на стойке. Даже хвойно-лавандовый аромат излюбленного Карлом одеколона «Прэдэтори сэнт» до сих пор витал в воздухе.
Джон умылся, вышел из мастерской и закрыл дверь. Погода улучшалась, дождь сжалился над своими рабами и прекратил мокрый хлест. Коннел добрался до дома, открыл дверь и вошел. На шум тут же прибежала Офелия и с удивленным лицом спросила:
– Что-то случилось?
Джон повесил шляпу на вешалку, посмотрел на себя в зеркало, а после этого произнес:
– Иди в комнату и сядь в кресло!
– Объясни...
– Прошу! – перебил Джон.
Она замолчала, ушла в гостиную и села в свое кресло. Ее переполненные вопросами зрачки бегали, а губы что-то хотели сказать, но будто боялись. Она внимательно смотрела на тихо входящего в комнату Джона и ждала. Коннел мертвой походкой прошел к бару, открыл, достал из него бутылку бурбона и закрыл деревянную вертикальную дверцу.
– Объясни, что случилось! – встала Офелия.
– Варковиц умер! – глядя на свое искривленное отражение в лакированной дверце бара, сказал Джон.
– Умер? – опустившись выдавила она.
– Да!
– Как?
Джон поставил бутылку с бурбоном на стол, посмотрел на Офелию и зачесал волосы назад.
– На отдых умчал! – сказал он и тут же взвыл. Джон схватил подушку с софы, прижал ее к лицу и закричал: – Как? Почему?
– Из-за чего он умер? – спросила Офелия.
– Какая-то там опухоль! – ответил Джон. – Что-то с позвоночником связано.
Он остановился, взял бутылку и отхлебнул из горла. После этого Офелия налила в два стакана спиртное и в полголоса сказала:
– Будьте верны своей мечте, мистер Варковиц!
Она схватила стакан, посмотрела на Джона и выпила. Ее лицо изменилось, позеленело, рот скривился, а подбородок сморщился, как дубовая кора. Офелия убежала в туалет, а Коннел нырнул рукой в карман своего пиджака, нащупал сигару и вышел на крыльцо. Он закурил и начал размышлять:
«Жизнь... Она может остановиться в любой момент. Зачем она тогда нужна? Зачем рождаться и жить в ожидании смерти? Зачем радоваться, когда через миг придется страдать? Она так же бесполезна, как и все, что мы делаем. Видеть всю эту серость, размазанную по асфальту грязь и безликие тучи над головой бессмысленно. Разве для этого мы появились? Наверняка жизнь продолжается и после смерти, только другая, не такая, какой мы ее привыкли видеть. И запахи там совсем другие, и воспринимается все иначе. Что, если мистер Варковиц сейчас там, как новорожденный, смотрит на все вокруг и удивляется, улыбается, а может, и плачет. Ведь реальностью все не ограничивается. Это как новый дом, в который входишь и вдыхаешь незнакомый аромат, видишь картины, которых до этого никогда не видел, трогаешь стены и неспешно шагаешь вперед, чтобы узнать, что там дальше. Возможно, все так и есть, только узнать это можно, отпустив свое тело, скинув этот истасканный грязный костюм. Родиться вновь – вот, что значит жизнь».
Джон услышал дыхание позади. Он обернулся. Офелия молчаливо шагнула вперед и, окутав Коннела руками, прижалась щекой к его спине. Она всхлипнула и прошептала:
– У меня остался только ты.
– Офелия.
– Что?
– Ты когда-нибудь задумывалась о детях? – выпуская дым изо рта, спросил Джон.
– Не знаю, – тускло ответила она. – Не было времени. Может, где-то в глубине и был этот вопрос, но я не заостряла на нем внимания. Ты хочешь от меня ребенка?
– Мистер Варковиц переписал мастерскую на меня. А кому передам ее я?
– Можно попробовать, но я не уверена, что готова к этому.
– Пойми, человек ни к чему не готов. Мы так устроены, что учимся всему на ходу...
– Пойдем в дом, – перебила Офелия. – Холодно!
Она отпустила его и скрылась в темном холле. Джон проводил ее немым взглядом, докурил, после чего вернулся в дом. Коннел забрал со стола бутылку бурбона и ушел в свою комнату. Остаток дня он провел наедине.
Утром за завтраком Джон был неразговорчив. Офелия считала, что всему виной прошлый вечер, а вернее диалог, окончившийся ничем. Она присела за стол и тихо сказала:
– Давай попробуем.
– Не сегодня!
– Это из-за смерти мистера Варковица?
Джон холодно посмотрел на Офелию и, не ответив, продолжил отрывать ложкой кусок яичницы. Он казался раздраженным, постоянно моргал, громко сопел и кривил рот.
– Прости! – произнесла Офелия и ушла.
Через десять минут Коннел вышел из дома. Солнце раскинуло свои теплые лучи по всей улице. Воздух был насыщен ароматом цветущей сирени, а тишину убивало ласковое пение синиц. Подходя к мастерской, Джон увидел, как люди кладут у ее стены цветы и ставят свечи. Одна из женщин плакала, будто потеряла мужа, а дети, стоявшие рядом, непонимающе смотрели на все вокруг.
– Боже, храни твою душу! – сняв шляпу, проговорил мужчина.
– Хороший был человек! – произнес другой.
– Таких людей все меньше! – с горечью сказал третий.
У мастерской собралась дюжина людей. Джон сквозь толпу протиснулся к двери. Он обернулся и громко, подобно оратору, сказал:
– Мистер Варковиц был и останется городским героем! Его смерть это не конец. Мы будем помнить его.
– А кто нам будет обувь теперь чинить? – грубо выкрикнул мужчина из толпы.
– Я! – ответил Коннел. – Уверяю вас, мистер Варковиц успел передать мне весь свой талант. Надеюсь, я вас не разочарую!
– Хотелось бы верить, – произнесла женщина из толпы.
– Вы же меня знаете, – продолжил Джон. – Я работаю здесь не первый день.
– Как ремонтировал Варковиц, больше никто не ремонтирует! – прокричал мужчина, сплюнул и ушел.
Джон с уныньем посмотрел на остальных, вошел в мастерскую и закрыл дверь. Он больше не желал разговаривать с людьми, не видящими ничего дальше своего носа. Он подошел к стене, снял картину. Позади нее на гвоздике висел ключ. Коннел взял его. Спустившись под пол, открыл небольшой железный сейф. Внутри лежали бумаги, две пачки долларовых купюр и одна сигара. Джон достал бумаги и в эту секунду услышал звон колокольчика, висевшего на двери.
«Я же закрыл ее!» – подумал Джон и закинул бумаги обратно.
Поднявшись по хлипкой лестнице, он выглянул из-за стойки и увидел стоявшего у двери Молчуна. Лицо Коннела тут же изменилось. Гневный взгляд впился в Николаса.
– Зачем ты пришел? – спросил Коннел.
– Я получил телеграмму, – ответил Николас. – Мистер Варковиц умер?
– Да!
– Как нам теперь быть?
Джон выдохнул, с ненавистью открыл дневник, поднес его Молчуну и ткнул пальцем на самые нижние строки. Николас их прочел и жестами спросил:
– Так что будем делать?
Джон положил дневник на стойку, подошел к Молчуну и, безжизненно посмотрев на него, протянул руку. Николас улыбнулся и пожал ее. Коннел не хотел держать Молчуна больше двух секунд, поэтому вмиг вырвал руку и сказал:
– Это не значит, что мы теперь друзья!
– А что это значит?
– Просто партнеры! – ответил Джон. – И ничего более. Ты сдаешь мне мастерскую, а я за нее тебе плачу.
– Но мистер Варковиц просил нас...
– Я знаю! – прервал Джон. – Вражды больше нет! Считай, что мы никогда до этого не виделись!
– Хорошо, – опустив горький взгляд, сыграл пальцами Николас. Он покинул мастерскую, а Коннел тут же за ним закрыл дверь на замок.