Глава 37
28 апреля 1959 года.
Джон сидел в кресле и читал книгу. Он был увлечен философией главного героя, что сочилась через его мысли, действия и слова. За три года Коннел прочел десятки книг из тех сотен, коими были забиты шкафы в доме. Каждый раз, когда он брал в руки очередную книгу и открывал ее, тут же таял вместе с ней. Настолько ему нравилась литература.
Напротив Джона, в дальнем углу гостиной стоял черно-белый телевизор. Из него монотонно звучали голоса, а на их фоне играла тихая музыка. Мимо прошла Офелия. В руках она несла большую дымящуюся тарелку с рыбой, манящей к себе своим ароматом. Офелия поставила блюдо на стол и убежала. Коннел загнул уголок страницы книги, чтобы не забыть, где закончил читать, после чего закрыл ее и отложил в сторону. Он поднял взгляд на большие настенные часы. Семь тридцать пять.
– Тебе помочь? – крикнул Джон, смотря в коридор, в темноте которого исчезла Офелия.
– Нет уж, – раздался звонкий ответ. – Я помню, как ты на прошлую годовщину помог!
Джон хмыкнул и встал с кресла. Он подошел к окну, за которым лил дождь, а небо вдали озаряли серебряные шрамы. Он с тоской смотрел на все это и думал:
«Как же быстро летит время. Уже три года прошло. Как вчера... все, как вчера. И Томас живой, и Гром... Только вчера я впервые приехал в Нилз, меня выручил бездомный. Как же его имя? А... не важно. Важно то, что он выручил, как человек поступил, а не как сволочь. Хотя, кто знает, как бы он поступил, знай он меня дольше. Автомастерская? Зачем я ее вспоминаю? Только ради мистера Крона. А я его предал. Может быть, за это и кара? Черт знает... А Мила? Как же она? Должно быть, моему ребенку уже шесть. Никогда не видел его... страшно. А тут еще и Офелия носится со своей годовщиной. Ну как своей? Получается, нашей. Так странно, все это время притворяться человеку, который видит тебя насквозь. Или она тоже притворяется мне? Что будет дальше? Книги, мастерская, дом, смерть? И об этом я мечтал...»
– Джон! – заголосила Офелия. – Сколько тебя еще звать?
– Прости, милая, задумался! – обернувшись ответил Коннел.
– Все готово! – сказала она и протянула ему бокал красного вина.
Джон взял его, подошел к столу и, пробежавшись взглядом по нему, с ухмылкой спросил:
– В этот раз ребрышки решила не делать?
– Да! – язвительно ответила она. – Кому-то год назад они не понравились. И не говори, что случайно споткнулся и все уронил!
– Эх, жаль. А ведь я и правда, упал! – сказал Джон и засмеялся.
– За нас! – произнесла Офелия.
Джон коснулся ее фужера своим, и точно звук арфы расплылся между ними. Он присел на софу. Перед ним стоял небольшой стол уставленный блюдами с овощами, жареным картофелем, мясными нарезками, рыбой, а в центре возвышалась бутылка вина. Джон положил в свою тарелку кусок румяной рыбы, схватил ломтик белого хлеба и, не успев ткнуть добычу вилкой, спросил:
– Как прошел день?
– Хорошо! А твой? Как мистер Варковиц?
– Старый он стал...
– Когда-то и мы будем такими, – перебила Офелия.
– Да, но... он за последние месяцы сильно изменился. Раньше обувь щелкал, как семечки, а теперь с одной парой ботинок может возиться целый день. Руки трясутся, да и сам забывается. По нескольку раз на дню рассказывает одно и то же.
– Помни, что он тебе очень помог, многому научил. С твоими золотыми руками ты теперь не пропадешь. И не злись на мистера Варковица.
– Я и не злюсь, а наоборот, отправляю его домой раньше. Должно быть, у мастерской сейчас бунт, ведь я здесь!
– Один день можно позволить себе немного отдохнуть. К тому же сегодня наш праздник! – сказала Офелия и подняла бокал.
Они снова ударились фужерами. Звон слился с боем часов, золотистые стрелки которых остановились на восьми. Джон аккуратно положил в рот белую мякоть рыбы и, тщательно пережевывая, спросил:
– А что у тебя интересного? Много психов сегодня было?
– Сколько тебе раз говорить, они не психи! – порицательно сказала Офелия.
– Прости, не хотел задеть!
– Ничего. Просто пойми, когда у человека рвется ботинок, то он идет к тебе, верно?
– Да!
– А когда рвется жизнь, то он идет ко мне. Эти люди понимают, что где-то не там свернули. Я им помогаю найти выход, выслушиваю, даю действенные советы. Да, иногда ко мне приходят странные пациенты, типа мистера Килианса. Помнишь, я тебе о нем рассказывала?
– Напомни, – произнес Джон, поднося ко рту бокал.
– Тот, что влюбился в двенадцатилетнюю девочку и хочет на ней жениться...
– Ах, да... Вспомнил!
– Так вот. Таких людей ко мне, слава богу, приходит мало! – она взяла салатницу, ссыпала с нее немного овощного салата к себе в тарелку и продолжила: – Сегодня ко мне приходил молодой человек. На два года старше тебя...
– А ты откуда знаешь?
– Он сам признался. Сказал, что на днях ему исполнилось тридцать лет, – она положила в рот огуречную дольку и продолжила: – Я не понимаю женщин. Он симпатичный, ухоженный, высокий. Кстати, военный летчик...
– И зачем к тебе приходил этот симпатичный летчик? – подняв недоверчивый взгляд, спросил Джон.
– Ты что, ревнуешь?
– Ну должен же я играть роль мужа, – оскалился он. – Так зачем он приходил?
– За помощью. За тридцать лет у него никогда не было серьезных отношений. Мне это показалось странным. Он говорил, что хочет построить семью, но его, как проклятого, все обходят стороной. Видел бы ты его отчаянное лицо. Мне даже стало страшно за него.
– Почему?
– В таком состоянии люди могут сделать все что угодно. Конечно, я его выслушала и уверила, что все наладится, что он найдет ту единственную, с кем свяжет свою жизнь. Правда, он никак не отреагировал на мои слова.
– И впрямь странный, – ухмыльнулся Джон. – Он к тебе приставал?
– Нет, что ты! Наоборот. Когда увидел на моей руке кольцо, то тут же улыбнулся и сказал, что рад за нас. Мне кажется, он такой внимательный, заботливый и в то же время ранимый. Он достоин большего. Мы с ним разговаривали почти сорок минут, а потом он ушел.
– Что еще он тебе рассказал? – с интересом спросил Коннел.
– Ничего такого, – сказала Офелия, держа в руке бокал и мечтательно смотря на вино, которое колыхалось, как молчаливое море. – Он рассказывал про свою жизнь, про работу, про любимую маму. В общем, что и остальные мне рассказывают. Я просто слушала его, – она оторвала взгляд от фужера и добавила: – Чуть не забыла. Я попросила его передать Миле продукты и деньги, что ты вчера оставил.
Джон поперхнулся и выронил вилку. Он ударил себя в грудь кулаком, откашлялся и выдавил:
– Что?
– Да-да, он согласился, – радостно отчеканила Офелия.
– Ты с ума сошла? – встал из-за стола Коннел. – Зачем ты его просила об этом?
– Но ты...
– Я ничего тебе не говорил! – злился Коннел, перебивая Офелию. – Ты в своем уме? А если он что-то сделает с Милой и моим ребенком?
– Поверь, он на это не способен! – испуганно смотря на Джона, сказала Офелия. – Я вижу таких людей насквозь. Бон и слова ей не скажет, уж поверь!
– Ты и имя его уже знаешь? – взвыл Джон.
Офелия не выдержала и встала с кресла. Она сжала пальцы обеих рук в кулаки и громко топнула. Грохот вмиг разнесся по всей комнате, а из шкафа вывалилась книга. Офелия нахмурила брови, шмыгнула носом и выпалила:
– Представь себе, я знаю его имя! Ведь он мой пациент!
Джон окаменел, будто все его тело охватил паралич. Рука застыла на шее, зрачки четко нацелены на грудь Офелии, а в приоткрытом рту на желтоватых зубах виднелся кончик языка. Слепую тишину разомкнул всхлип. Офелия спрятала лицо под ладонью и убежала в ванную. Стеклянный взгляд Джона проплыл над столом и устремился в глубокий коридор. Ноги вели в ту комнату, с которой началась его новая жизнь. Он закрыл дверь, упал в кровать и уткнулся в подушку. Его слезы питали ткань соленой влагой.
«Страдаешь? – вернулся голос Томаса. – Не слушал меня? Ты ведь сам этого хотел, а теперь жалеешь! Ты и сейчас ведешь себя, как баба! Когда ты уже научишься делать правильный выбор? Я не вечен. Или ты хочешь ко мне?»
– Нет! – прокричал Джон в подушку. – Оставь уже меня!
«Предатель! – впился голос Милы. – Оставить тебя? Ну уж нет! Как ты мог так со мной поступить? Ты же знаешь, что я рядом. Подсылаешь мне психов всяких. Сам боишься прийти? Эх ты! А как ребенку без отца тяжело! Ты трус, Джон!»
«Трус, трус, трус, трус, трус...» – кричали голоса в голове.
Джон очнулся. Комната светилась в утреннем свете. Коннел вытер взмокший от пота лоб, спустил ноги с кровати, присел и задумался:
«Как же они достали! Чертовы голоса меня в могилу сведут!»
Он встряхнул головой и посмотрел на большие настенные часы, что тихо тараторили напротив кровати. Семь двадцать три. Коннел ступил на ворсистый ковер, развел руки по швам и громко зевнул. Подошел к двери, прислонил ухо и вслушался. По ту сторону глухо. Джон медленно провернул носик замка, но щелчок не оправдал его ожиданий. Молчание наполнилось гулким треском. Коннел на мгновение замер. Через минуту он вышел из комнаты и последовал по коридору. Остановился у входа в кухню и увидел там, сидевшую за столом, Офелию. Напротив нее была металлическая пепельница, утыканная окурками, как свечами торт для человека, празднующего свой вековой юбилей. Джон осторожно подошел к Офелии и наклонился, чтобы поцеловать ее. Она увела губы и сухо произнесла:
– Что это было вчера?
Джон в растерянности отошел. Он увидел на столе ложку, схватил и начал ею шлепать свою ладонь.
– Прости, погорячился! – сказал он.
– Часто ты горячишься, смотрю. То клиенту не нравится ремонт ботинок – ты срываешься на мне, то устал – тоже срываешься на мне, то я передала деньги не тому – опять я виновата! Со дня нашей свадьбы ты сильно изменился. Может, ты жалеешь о том, что связался со мной?
– Что за глупости? Нет, конечно. Не жалею!
– Правда?
– Честное слово!
– Тогда объясни, что вчера было!
Коннел застыл. Он не знал, что ответить, рот открывался, звучало мычание, после чего наступала пауза. Спустя пару минут он снова разомкнул сухие губы, глубоко вдохнул и сказал:
– Да, я ревную... Ревную тебя ко всем твоим пациентам. Разве это преступление? Я боюсь, что тебя кто-то обидит.
– Я понимаю, – сказала Офелия. – Но до этого ты никогда не ревновал. Или не подавал виду. А вчера, заметь, после слов, что я отправила красивого летчика к Миле, ты взбесился! Ты же говорил, что тебе на нее плевать!
– Так и есть! – ответил Джон. – Я боюсь за ребенка.
– Но ты в глаза его не видел! – повысила тон Офелия, встав перед Джоном. – Может он умер при рождении. Поверь, такое часто случается! Да, люди говорили, что девушка забирает деньги, продукты и одежду, но они ничего о ней не рассказывали. Опомнись Джон, прошло много времени, а ты до сих пор чего-то боишься! Тебе уже ничего не угрожает. Почему ты не хочешь встретиться с Милой лично?
– Зачем?
– Чтобы увидеть своего ребенка... если он действительно есть! Я готова поддержать тебя в этом, готова лично познакомиться с Милой, но почему ты этого не хочешь?
Джон отвернулся. Он схватил со стола кружку, подошел к раковине и открыл кран. Набрав воды, выпил и направился к выходу.
– Ты даже не позавтракаешь? – спросила Офелия.
– Я сыт! – ответил Джон и покинул дом.
Он шел по безлюдной улице. Рассветный час был далеко позади. Вокруг все казалось пустым и безвкусным, даже запахи не вторгались в поникший разум. Джон опустил нос и будто считал собственные шаги, наступал на лужи, оставленные грозным небом прошлым вечером, и тихо приговаривал:
– Я не трус. Я не трус. Я не трус...
Коннел повторял это, еле дергая губами. Руки держал в карманах пиджака, а на капли, падавшие с молодых кленовых листиков за шиворот, никак не реагировал. Шея морщилась, но он продолжал идти, ничего этого не замечая. Джон остановился у двери мастерской, посмотрел по сторонам, после чего открыл дверь и вошел.
Обувь этим днем летела легко, как юбка стриптизерши Ребекки из кафе с третьей улицы, где Джон однажды побывал. Туда его затащил мистер Варковиц осенью 1955-го года. Старику не было дела до Ребекки и других особ, раздевавшихся на публику. Как он говорил, ему нравится атмосфера, где люди увлечены чем-то, и не обращают на тебя внимания. Как в музее, только с выпивкой и красивыми женщинами.
Коннел отдал туфли последнему клиенту и закрыл мастерскую. В это время тишину раздробил телефонный звонок. Коннел подошел к стойке, поднял трубку и произнес:
– Я вас слушаю!
– Это Карл...
– Здравствуйте, мистер Варковиц. Снова приболели?
– Я в больнице!
– Боже, что с вами? – испуганным голосом спросил Джон.
– Пустяки! Не переживай!
– Я вас навещу, мистер Варковиц!
– Присматривай за мастерской! Прости, но мне пора...
– Что значит пора? Куда пора? – занервничал Джон, но в ответ посыпались гудки.
Он брякнул трубку, скинул с себя фартук, вышел из мастерской и запер дверь на замок. Коннел побежал к больнице. В лицо светили уличные фонари, мимо плелись люди и проносились машины. С неба моросил надоедливый дождь, его мерзкие капли кололи кожу, и ощущалось, будто она немела.
Джон добежал до больницы за несколько минут. Войдя в холл, он подступил к стойке, за которой находилась пышногрудая женщина. Шевелюра на ее голове напоминала сотни хаотично торчащих длинных пружинок, подбородок походил на персик, а сомкнутые пухлые губы в купе с хмурыми бровями давали понять, что женщине нужен отдых.
– Где мне найти мистера Варковица? – запыхавшись, спросил он.
– Кого, простите? – спросила женщина.
Джон отдышался, оглянулся и сказал:
– Карл Варковиц, он должен быть в больнице. Можно его навестить?
– Простите, но мы пускаем посетителей до семи часов вечера, а сейчас девять.
– Просто скажите, в какой он палате! – взглянув исподлобья, выдавил Джон и шлепнул ладонью по стойке.
– Я сейчас охрану вызову! – пригрозила она.
– Да хоть кого! – ответил Коннел. – Поставьте себя на мое место! Если ваш отец попадет в больницу, вы не так же поступите?
– Он ваш отец?
– Да!
– Документ можно?
– К черту документы! Просто скажите, где он лежит!
– Простите, но не могу! – ответила женщина и закрыла журнал.
Джон вырвал его из рук и начал пролистывать. Та в недоумении посмотрела на Коннела и потянулась к телефонной трубке. Джон поднял взор и произнес:
– Будьте человеком! Я вам заплачу! Если не верите, то пойдемте вместе в его палату, и вы будете слышать весь наш разговор. Просто дайте увидеть его!
Женщина убрала руку от телефона и тихо сказала:
– На последней странице.
Джон открыл ее, пробежался пальцем по прибывшим пациентам и увидел имя Варковица. Обрадовавшись, он подмигнул женщине и произнес:
– Я вас не забуду!
Он побежал вверх по лестнице. Палата номер двадцать восемь находилась на втором этаже. Поднявшись, Джон блуждал по серым тихим коридорам в поисках нужной цифры. Он осматривался, возвращался, но затем снова двигался дальше. Коннел заглядывал за каждую дверь, спрашивал, но в ответ получал только немые взгляды. Джон дошел до конца длинного коридора. Приоткрыв дверь под номером двадцать три, увидел Варковица. Тот робко сидел на койке у глубокого темного окна.
– Ох, Джонатан, – с улыбкой сказал Карл. – Что ты здесь делаешь?
– Что вы здесь делаете? – спросил Коннел, войдя в палату. – Что-то серьезное?
– Снова спину прихватило! – ответил Варковиц. – Я разве тебе не говорил?
– Нет! Меня насторожило, что вы в больнице.
– Ну бывает такое, что человек обращается в больницу, – сказал Варковиц. – Сразу его в покойники записывать?
– Странно это, – ответил Джон. – Вы сами говорили, что не доверяете врачам.
– Каждый из нас рано или поздно нарушает собственное табу. И что с того? Лучше скажи, что у тебя с лицом?
– А что с ним?
– Оно взволнованное и до отвращения кислое!
– А почему ему быть радостным? Вы в больнице!
– Взрослый человек, а всему его учить приходится, – хлопнув себя по коленке, сказал Карл. – Жизнь и так коротка, а если тратить ее на все эти слезы, уныния и прочую дребедень, то не успеешь оглянуться, как она исчерпает себя. Я помню практически каждый свой прожитый день. Были разочарования, но я всегда их встречал с позитивом. Это звучит глупо, но когда я хоронил Мэри, то старался всех развеселить своими байками, но многие этого не понимали и осуждали меня, а ведь должно быть иначе. Если человека нет с нами, значит, он отдыхает в другом месте не хуже. Представь, если снимать шляпу перед каждой мертвой мухой. Голову можно стереть. Да, сложно терять близких, тяжело переживать голод, разруху и безработицу, но если это разбавлять улыбкой, то и мир становится краше. Понимаешь о чем я?
– Вы умираете?
– С чего ты так решил?
– Говорите о смерти!
– Я говорю о естественном. Мне уже почти восемьдесят, и ты думал, что я буду жить вечно...
– Нет, но...
– Не перебивай! – сказал Карл и продолжил: – Думал, что я буду жить вечно и каждого учить жизни? Черта с два! Я не понимаю, как тебя научил всему, что знаю! Я никогда не встречал такого способного ученика, как ты. В тебе есть что-то.
– К чему вы это? – спросил Джон.
– Сам не знаю! – ответил Варковиц и широко зевнул.
– Как вы себя чувствуете?
– Все отлично! Не переживай за меня. Пару дней отлежусь и смотаюсь отсюда. Лучше скажи, почему у тебя так пиджак выпирает?
Коннел посмотрел на пиджак, пригладил его и ответил:
– Так просто.
– А я-то думал, ученик мне принес бутылочку лекарства.
– Я и не подумал об этом.
– Ладно, – сказал Варковиц. – Иди! Скоро увидимся. Только одна просьба к тебе...
– Какая? – спросил Джон, остановившись у двери.
– Улыбайся! – сказал Карл. – Это каждому к лицу. Улыбка дарит жизнь!
Джон улыбнулся и покинул палату. Он спустился на первый этаж, поблагодарил женщину, пропустившую его к Варковицу, и вышел из больницы. Он долго топал по мрачной дороге домой, вдыхал ароматы весны и думал. В голове Джона застыли слова об улыбке. Они звучали из уст Варковица с особой магией, теплом и добротой.
Коннел открыл дверь ключом, переступил порог и повесил шляпу на вешалку. Пройдя в гостиную, увидел, как в своем кресле под теплым светом абажура лежала Офелия. Она была похожа на спящего ангела, бледное личико выглядывало из-под длинных, спутанных волос, губы вздрагивали, а на вздымающейся груди лежала книга, на обложке которой большими буквами написано «Новый я и новый ты». Джон подошел к Офелии, наклонился, нежно одной рукой ухватил ноги, а другой рукой протиснулся за спиной и поднял ее. Она приоткрыла веки и сонно пробурчала:
– Что ты делаешь?
– Несу тебя в кровать! – улыбаясь прошептал он.
Джон положил ее, накрыл пледом и поцеловал в щечку. Офелия видела все, как во сне.
– Люблю тебя! – сказала она, вмялась головой в подушку и уснула.
Джон проснулся от триолей дождя, бившего по карнизу. На часах семь двадцать. Он встал, оделся и вышел из комнаты. Джон вошел в кухню, тихо подкрался к Офелии со спины и внезапно обхватил ее руками. Она взвизгнула. Он прислонился щетинистым подбородком к ее шее, облегченно выдохнул и прошептал:
– Доброе утро, милая!
– Доброе! – удивленно сказала она. – Ты сегодня странный. Что-то случилось?
– Нет. Просто соскучился по тебе.
– На тебя это не похоже.
– Почему?
– В последний раз ты скучал по мне неделю назад, – ответила она. – И тогда ты о сексе сказал прямо.
– Нет, ты не понимаешь, – отпустив ее, сказал Джон. – Мне тебя не хватает. Мы стали редко разговаривать и чаще ругаться. Где те мы, которые были, когда только познакомились?
– Они остались там, Джон, – развернувшись ответила она. – Мы растем, меняемся, развиваемся. Нас прежних больше никогда не будет. Это грустно, но так!
– Плохо! – возразил Коннел. – Плохо, что наша наивность улетучивается, мы становимся серьезнее и... выходит, что мы изменяем сами себе.
– Секунду! – сказала Офелия и повернулась к плите. Она разбила несколько яиц в сковороду, тщательно перемешала их, посолила и снова заговорила: – Как я считаю, возвращаться в детство, вспоминать лучшие годы или просто говорить, что когда-то я был другим, это глупо. Мы живем настоящим и нужно его ценить. Пока ты оглядываешься назад, время уходит.
– А как же люди, которых мы вспоминаем? – спросил Джон. – Как все то, что делали для нас наши родители или кто-либо? Мы обязаны их вспоминать!
– Да! Мы их чтим, уважаем и помним. Но речь идет о тебе, обо мне, о каждом, кто живет сейчас. Люди оглядываются назад, чтобы сравнивать прошлое с настоящим. Льют слезы по тому, чего сейчас нет, пытаются воссоздать былое, чтобы хоть на секунду ощутить себя там, где им было хорошо. Но зачем? Все это делается, чтобы скоротать серую реальность. Почему бы не стремиться улучшить свою жизнь. Если человек сейчас вспоминает то, что было десять лет назад, то, что он будет вспоминать через десять лет? То, о чем он вспоминал десять лет назад?
– Это неправильно, – сказал Джон. – Мы должны возвращаться в прошлое, вспоминать свои ошибки и пытаться не делать их дальше. Кто мы без прошлого? Мешки с костями? Пусть я хочу вернуться туда, откуда все началось, хочу сказать «нет», но почему этому не бывать?
– Потому что нет ни прошлого, ни будущего, – ответила Офелия. – Есть только настоящее. И ты в нем сейчас разговариваешь со мной. И к чему весь этот разговор?
– Я вчера был в больнице...
– Что случилось?
– Мистер Варковиц там...
– Что с ним? – снова перебила Офелия.
– Он не сказал. Ты же знаешь, как он любит заговаривать зубы. Начал какие-то разговоры о радости и смерти. В общем, не знаю!
– Странно, – сказала Офелия и вернулась к плите. Она схватила сковороду за ручку, поднесла к тарелке и скинула в нее яичницу.
Джон взял вилку и начал ковыряться в беконе, источавшем ароматный запах, пробуждающий желудок.
– Как у тебя вчера день прошел? – спросил Джон. – Я пришел, а ты уже спала.
– Устала очень, – ответила Офелия. – Читала книгу, а потом, как отрезало. Глаза открыла уже в кровати.
– Это я тебя уложил.
– Я так и поняла, – сказала Офелия, присев на стул.
– А почему ты не завтракаешь? – спросил он.
– Позже. Я с утра кофе попила. Первый пациент придет в десять, поэтому еще успею, – она встала, подошла к раковине, включила воду и сполоснула руки, после чего сказала: – Вспомнила!
– Что? – подняв взгляд, спросил Коннел.
– Вчера приходил Бон. Тот летчик, о котором я тебе рассказывала...
– Зачем? – резко оторвался от еды Джон.
– Благодарил меня! – с улыбкой ответила Офелия. – Ты не представляешь, какие у него были счастливые глаза. Он говорил, что нашел свою любовь. И да, продукты и деньги, сказал, что доставил.
– Где он нашел любовь? – холодно спросил Джон.
– Я не спрашивала. Но я очень рада, что помогаю людям. Ты не представляешь, как я счастлива, когда после беседы со мной они действительно решают свои проблемы. Бон достоин этого.
– Не сомневаюсь!
Джон вытер полотенцем губы, взял стакан и отпил из него два глотка. После этого встал и направился к выходу.
– Ты же не доел, – кинула вдогонку Офелия.
– Мне пора! – без оглядки произнес Джон, забрал шляпу и закрыл за собой дверь.
Подходя к мастерской, Коннел услышал отзвуки телефонного звонка. Они лились прямо оттуда. Джон торопливо открыл дверь, подбежал к стойке и схватил трубку.
– Мистер Варковиц?
По ту сторону линии прозвучал грубый женский голос:
– Вы Джонатан Коннел?
– Да, а кто это?
– Я Кира Гранд, главный врач больницы Райли!
Сердце Джона заколотилось, на лбу выступили капельки холодного пота.
– В дневнике Карла Варковица, – говорила Кира, – на первой странице указан этот номер телефона, а ниже написано:
«В случае моей смерти позвоните Джону Коннелу!»