Цвет махаона

Коннел шел к мастерской безлюдными тропами. Он все время оглядывался и представлял, что за спиной вот-вот окажется полицейский. Бежать не было сил. Джона не покидала мысль, что он был на волоске от смерти.

«Это должно было случиться! – считал он. – Но что мне теперь делать? Молчун мне жизнь спас, а я ударил его... Нет-нет, извиняться я перед ним не намерен. Он мне просто вернул должок. Какой к черту должок? Он мне всю жизнь испортил... Ведь это из-за него я здесь оказался, из-за него теперь мучаюсь и не знаю, как дальше быть. Уж лучше бы меня Сэм пристрелил...»

Джон остановился. Увидел перед собой черный вход в мастерскую. По сторонам у стены стояли коробки, лежали мешки с мусором, а серая дверь приоткрыта и поскрипывала из-за играющего с ней сквозняка. Коннел снова оглянулся. Позади длинный пустой закоулок, вытекающий на девятую улицу, по которой в обе стороны проносились автомобили.

Коннел вошел, умылся холодной водой из-под крана, вытер лицо белым махровым полотенцем и уселся за рабочей стойкой на пол. Джон оперся на деревянное полотно, отделявшее его от пустующей половины мастерской, расслабился и вытянул ноги. Он не хотел работать, не желал никого видеть и тем более слышать. Слева от него находился невысокий сейф, из дверцы которого торчал ключ. Мистер Варковиц там хранил некоторые инструменты, бутылку бурбона и сигары. Джон нехотя открыл его, лениво подтянулся и занырнул рукой внутрь. Он достал бутылку, вцепился зубами в пробку и с хлопком выдернул ее из горлышка. После этого сделал несколько жадных глотков, отставил ее и с облегчением выдохнул. Усталость отпрянула, жгучая дрожь прокатилась от горла до желудка, а лицо невольно расцвело. Джон достал из сейфа сигару, закурил и через секунду выплюнул наваристое облако серого дыма.

«А ведь это все неспроста! – задумался он, поднося к губам сигару. – Зачем я здесь? Меня сюда привела дорога. Сложная и долгая дорога, которая сегодня чуть не оборвалась. Но не оборвалась же... А что если так и было задумано. Я встретил Милу, потерял ее, но встретил Офелию. И она мне не безразлична. Люблю ли я ее? Не знаю. Она особенная... странная, но особенная. Общается с психами... Но я такой же псих, как и они. Каждый человек псих, у каждого свои причуды, проблемы и мечты. А о чем мечтаю я? Мне просто нужна спокойная жизнь, я не хочу быть как все, я хочу спокойствия и уединения. Уединения с любимой. Кто для меня любимая? Мила или Офелия? Теперь я боюсь увидеть Милу, боюсь, что прошло много времени, боюсь, что она не захочет говорить со мной. Но рядом есть Офелия. А если она моя судьба? Ведь мистер Варковиц не раз намекал на то, чтобы я сделал ей предложение, – Джон схватил бутылку и отглотнул из нее. – Офелия боится остаться одна... Я ее единственный луч света. Я вижу, как она смотрит на меня, как хватается взглядом и просит о помощи. Ее дыхание учащается, когда я подхожу к ней ближе. Ее кожа становится шершавой, когда я прикасаюсь к ней. Я чувствую, как она страдает от одиночества. Так почему бы мне не помочь ей? Я сегодня же во всем признаюсь. Другого момента ждать не нужно. Меня сегодня могли убить, и Офелия так ничего бы и не узнала».

Коннел весь день сидел на полу за стойкой. В дверь часто стучали, но он не решался подняться. Вздрагивал от настырного стука, но тут же заглушал страхи глотками спиртного.

Когда на улице стемнело, высунулся из-за стойки. Темень угнетала, пугала, путала. Джон неуверенно подошел к двери, посмотрел сквозь нее. Пустота. Он вышел на улицу. В лицо хлынул поток отрезвляющего воздуха. Коннел косой походкой переплыл через дорогу. Там, в тридцати метрах от табачной лавки, находился небольшой магазинчик цветов. Джон вошел в него, приветливо улыбнулся симпатичной светловолосой продавщице, взял одну пышную розу и шагнул к прилавку.

– С вас два доллара! – дружелюбно произнесла девушка.

Джон достал из кармана брюк пятидолларовую купюру, положил на прилавок и дополнил свой жест словами:

– Сдачи не надо!

После этого покинул магазин и побрел в сторону дома. В руке крепко сжимал одинокую розу. Шипы впивались в ладонь, но Джон не чувствовал боли. Он насупившись шагал вперед по слабоосвещенной дороге, громко сопел, а в голове бурлили пьяные мысли:

«Сейчас приду и во всем ей признаюсь! Скажу, что люблю. Но люблю ли я ее? Скорее жалею. Мне жалко видеть, как она страдает от невыносимого одиночества. Она этого не заслужила. Я лишь хочу ей помочь, как она помогает другим, как дарит им шанс на жизнь, как подарила мне новую жизнь. Пусть мои слова будут ей наградой».

Джон остановился перед дверью и поднял взгляд. Над ним под навесом крыльца вокруг яркой лампочки кружил мотылек. От его крыльев сыпался бриллиантовый порошок. Мотылек стремился к свету, ударялся о стекло, но продолжал лететь к источнику жизни.

«Похож на меня, – подумал Коннел. – Его мечта совсем близко, но она недостижима. Реальна, видима, но ухватиться за нее не получится, а если это и удастся, то сгорят крылья. Вот она – вся наша жизнь!»

Джон нащупал в кармане брюк ключ, открыл дверь и вошел в дом. Тьма. Тихий дикторский голос доносился из гостиной. Коннел пошел на источник звука и мелькающего во мраке света. Напротив телевизора на софе лежала Офелия. Ее свисающие волосы под падающими на них вспышками казались водопадом при лунном сиянии, лицо выглядело сердитым, но заставляющим притронуться к нему подушечками пальцев, чтобы оно подобрело, а изгибы тела просили ласки и тепла. Джон накрыл Офелию пледом, выключил телевизор и тихо ушел в свою комнату. Он положил розу в выдвижную полку стола, после чего лег в кровать и уснул.

Сильный кашель заставил Джона проснуться. В горле будто застрял сухой ком, а тело, как хрусталь, казалось, вот-вот рассыплется. Коннел скинул ноги с кровати и встряхнул головой. Одевшись, вышел из комнаты и пошаркал в кухню. Там он выпил два стакана холодной воды и, почувствовав себя лучше, решил выйти на улицу, чтобы насладиться ароматами раннего утра и дурного сигарного дыма. Джон достал из кармана пиджака сигару, присел на крылечную ступень и закурил. Далеко, из-за горизонта, выглядывал бодрящий рассвет, запах травы щипал ноздри, а ветер бережно касался кончиков волосков и убегал дальше. За спиной Коннела хлопнула дверь, но он даже не шелохнулся. Выпустил изо рта горькую мглу и спросил:

– Тоже не спится?

Через миг молчания на его плечи упало нежное тепло. Офелия накинула на него плед и присела рядом. Она закурила сигарету и в полголоса произнесла:

– Прости, что не дождалась!

– Скажи, те люди, что к тебе приходят, они одиноки? – спросил Джон.

– Одиночество бывает разным, – сказала Офелия. – Одни утопают в безликой людской массе, считая себя невидимками. Им ничего не нужно, они хотят быть незамеченными. Другие так заняты своей жизнью, что ничего вокруг себя не видят. У них есть знакомые, друзья и семьи, но они одиноки по своей натуре. Такие люди прячутся под счастливой маской...

– Хочешь сказать, что они не умеют радоваться? – перебил Джон.

– За радостью всегда скрывается тоска, – сказала Офелия, вглядываясь в блики рассветных лучей. – Это как защитный механизм. Человек зачастую боится признаться в том, что он одинок, – она чуть усмехнулась и продолжила: – Не так давно ко мне приходила пожилая пара. Им обоим уже за шестьдесят, и они в браке больше тридцати лет. Они признались мне, что за последние пять лет их семейная идиллия высохла, испарилась. Они стали чужды друг другу, оградились невидимой стеной. Как оказалось, все годы брака у них были свободные отношения. Они получали удовольствие от измен. А когда поняли, что устали от этого, разговаривать оказалось не о чем. Мистер Леонардо сказал, что искренне любил свою жену, и она это подтвердила. Понимаешь, они были счастливы в таких отношениях, но совсем забыли узнать друг друга. За этой маской и крылось одиночество.

– И как они теперь будут жить? – заинтересованно спросил Джон.

– Они хотели подать на развод, но я их отговорила. Уверила, что еще есть время все исправить. Они могут и должны быть счастливы, находясь вместе, – Офелия выплюнула голубоватое облако и прижала окурок пальцем к ступени.

– А когда человеку нравится другой человек, – спросил Коннел, искоса посматривая на непоколебимое лицо Офелии. – Когда он действительно любит и хочет быть с ним... или хочет помочь. Он будет одинок?

– Это сложный вопрос. Когда мы ищем партнера, то смотрим на его внешность, ум, общие увлечения... да на что угодно. Если тебе человек понравился, то ты поймаешь его, влюбишь в себя, перевоспитаешь, а он даже не заметит, как слился с тобой в одно целое, – Офелия боком прижалась к Джону и продолжила: – В детстве я любила наблюдать за бабочками. Мы тогда жили на ферме к северу от Нилза. Родители занимались хозяйством, а я уходила в поле, ложилась в траву и часами рассматривала махаонов. Какие же они красивые. Ты когда-нибудь видел махаонов?

– Наверное, – ответил он. – Для меня они все одинаковые.

– Зря ты так, – сказала Офелия. – Они божественны, – на мгновение она задумалась. – Сейчас это выглядит дико, но иногда я ловила их и сажала в банку. Они жили там, но вскоре умирали. Я любовалась этими прекрасными созданиями через стекло, видела в их глазах безнадегу, во взмахах крыльев стремление, – Офелия тяжело выдохнула, посмотрела на восходящее солнце и с тоской в голосе продолжила: – Их окраска мне напоминает человеческую душу: такая же интересная, непредсказуемая и яркая. И всю любовь к махаонам можно сопоставить с человеческой любовью – кто-то в банке, а кто-то нет.

– Но не может всегда так быть! – возмутился Джон.

– Зачастую это так, – ответила Офелия. – А остальные либо совсем одни, либо в могиле!

– Бред! – взвинтился Джон и встал. – Ты так говоришь, потому что никогда не любила...

– И не была любима, – отстрочила Офелия, не поднимая взгляда.

Коннел заметался, зашипел, зачесал волосы назад и оставил руку на шее. Он не находил слов, чтобы возразить. Он ходил из стороны в сторону, то заслоняя собой солнечный свет, то пуская его на Офелию.

– Что с тобой? – спросила она. – Я тебя обидела?

Джон остановился, грубо посмотрел на нее, фыркнул и каменными шагами пошел в свою комнату. Офелия подскочила и направилась за ним. Коннел с ненавистью толкнул дверь и примкнул к столу, что находился у кровати. Открыв нижний ящик, он достал из него засохшую розу и протянул Офелии, стоявшей позади.

– Это то, к чему я вел наш разговор, но ты умудрилась все испортить!

– К розе? – с легкой усмешкой спросила Офелия. – Ты вел разговор к розе?

– Аааа, – надрывисто завопил Джон. – Предложение! Я хотел сделать тебе предложение, но ты... – он оборвал фразу, отвернулся к окну и добавил: – К черту все! Забудь!

Офелия дважды шмыгнула носом. С ее лица пропала улыбка, а подбородок вздрогнул. Она робко шагнула вперед, протянула руку и тихо сказал:

– Дай розу. Я ее в воду поставлю!

– Она мертва! – грубо сказал Джон.

– Ее еще можно спасти, – прошептала Офелия. – Все в твоих руках.

Джон не оборачиваясь вытянул правую руку с цветком. Офелия забрала розу и ушла в ванную. Тишину разбавил шум воды, за которым послышался плач. Искренний женский плач, казалось, не вырывавшийся из Офелии уже много лет.

Коннел посмотрел на часы. Семь сорок. Он прошел в кухню, что светилась, будто все в ней было создано из янтаря. Джон с трудом разглядел в кромешной белизне кружку, схватил ее и наполнил водой из-под крана. Осушив поставил на место и поспешил уйти, но в дверях в сером полумраке коридора стояла Офелия. Она была необычайно улыбчива, стеклянные глаза сверкали отблеском солнца, а волосы, как горящая магма, струились на плечах. Офелия подбежала к Джону, обхватила его обеими руками и прижалась.

– Я согласна! – произнесла она и потянулась губами к его губам. Джон убрал ее руки с пояса и отшагнул.

– Давай вечером это обсудим, – сказал он. – Мне нужно уходить!

– Куда?

– В мастерскую!

– Но ведь еще рано, – препятствовала она. – Дай мне несколько минут.

– Хорошо! – сказал Джон и присел на стул. Он вцепился в нее расщепляющим взглядом, скрестил руки на груди и задержал дыхание.

– Я очень давно этого ждала, Джон, – заговорила Офелия, будто на исповедании. – Ты мне понравился с первой нашей встречи. Я знаю, ты видел, как я к тебе неровно дышу. Я просто хочу узнать, ты точно этого хочешь?

– Да! – твердо ответил Джон.

– У тебя ведь есть Мила. Разве ты не ее любишь?

– При чем здесь она? Мы не виделись уже несколько лет! Я не думаю, что она по мне скучает. Да, я помогаю ей. Но все это только ради моего ребенка...

– Получается, ты ее предаешь, – уронив нос, сказала Офелия. – А если она тебя еще ждет?

– Глупости! – сказал Джон и встал. Он подошел к Офелии и посмотрел в ее тоскливые глаза, устремленные на его ноги. – Пойми, я хочу помочь нам обоим!

– Чем? – еле слышно спросила она.

– Хочу убить твою теорию об одиночестве! Хочу доказать тебе, что его нет. Разве ты не об это мечтаешь?

– Откуда ты знаешь? – неловко задрав нос, спросила она.

– Я же Джон Коннел! Я все знаю!

Он взял ее за хрупкую руку и подтянул к себе, после чего обнял и поцеловал в шею. Она размякла, склонив голову на его плечо, водила по его спине ладонями и всячески пыталась разбудить в нем того зверя, что иногда просыпался после пары выпитых бокалов красного вина. Джон снова прикоснулся губами к ее тоненькой шее и прошептал на ушко:

– Мне пора!

Она посмотрела на него, выпустила из своих объятий и сказала:

– Я люблю тебя!

Джон в ответ улыбнулся, подмигнул и, схватив с вешалки шляпу, потерялся за дверью. Он спустился по крылечным ступеням и замер. В голове мелькнула мысль, что все затеянное – зря! Предложение было неискренним, а слова «А если она тебя еще ждет?» возвратили его на много лет назад, когда он был рад видеть Милу, слышать ее голос и чувствовать рядом дыхание. Он обернулся и увидел, как Офелия счастливо наблюдала за ним в окно. Подняв над головой шляпу, Джон еще раз подмигнул и направился в к мастерскую.

«Обратной дороги нет, – думал он. – Все сказанное сегодня, полная чушь. Она меня не любит, да и я... просто хочу ей помочь. Теперь придется притворяться. Притворство – вот главный паразит человеческого нутра. Он пожирает тебя годами, управляет твоими эмоциями, говорит за тебя, заставляет делать то, что тебе не свойственно. Почему так сложилось? Неужели люди забыли, что такое искренняя улыбка, честные слова и действия? Все погрязло во лжи. Да и я такой же. Наверное, во мне сидит самый большой паразит. Я никогда никому по-настоящему не улыбался... разве что Миле. А была ли ее улыбка честной? Помню, как она ругала меня за то, что я работал три месяца подряд без единого выходного. Это точно была настоящая Мила. Она это делала так правдиво, что в неправдиво никогда не поверишь. Даже разбила мамину вазу... случайно... задела рукой. А я стоял, как истукан, с опущенной головой и слушал, как она меня отчитывает. Да, наверное, это единственное, что люди делают от души: ругают».

Коннел подошел к двери мастерской, вынул из правого кармана пиджака ключ и вставил его в замочную скважину. По привычке, посмотрев по сторонам, он провернул ключ влево, но что-то ему помешало достигнуть заветного щелчка, когда замок открывается. Джон с удивлением толкнул дверь, и та со скрипом поехала по своей траектории. Она заиграла колокольчиком, звон которого раздавил пыльную тишину. Перешагнув порог, Джон крикнул:

– Кто здесь?

«Неужели Молчун? – подумал он. – Я убью этого выродка!»

Помещение продолжало заполняться звоном. Ответа не следовало.

«Может, это я вчера забыл закрыть дверь?» – подумал он.

Джон неторопливо подошел к стойке и услышал за ней шорох. Он отпрянул, на мгновение забылся и, осмотревшись, схватил первый попавшийся ботинок. Намахнувшись, он снова спросил:

– Да кто здесь, черт возьми?

– Я это! Что разорался?! – послышался глухой старческий голос.

Джон выглянул из-за стойки и увидел в полу черную квадратную дыру, в которой проявилась седовласая голова Карла. Он взбирался по деревянной лестнице и тяжело дышал. Показавшись перед Коннелом во весь рост, он неуклюже толкнул ногой крышку подпола. Та хлопнула и подняла миллиарды еле видимых пылинок, которые сначала весело кружились на свету, а через мгновение устало опускались. Карл улыбнулся и расправил руки. Джон откинул в сторону ботинок, подошел к старику и обнял его.

– Думал, я помер? – сказал Карл. – Не дождешься!

– Нет, что вы, – ответил Коннел. – Мне вас не хватало!

– Да вижу! – сказал Карл. – И снова все те же люди: миссис Макронс, мистер Туркис, Элла Крингсби, Джош Ранков, мисс Эскинсон. Да здесь полгорода собралось. И, наверняка, миссис Долтон заскакивала?

– Конечно!

– Это у нее вошло в привычку! – сказал Варковиц, взглянув на себя в зеркало и подтянув рукой живот. – Что-то тут не доброе.

– Как вы? – спросил Джон, сняв с гвоздя свой фартук.

– Что тут скажешь, годы берут свое!

– Что-то серьезное?

– Нет-нет, чепуха. Простуда. Сам знаешь, мы старики после младенцев самый уязвимый на болезни слой. Я и в больницу не ходил. Отлежался денек, поправил организм хорошей текилой. Лучше расскажи, как ты тут? Почему касса пуста?

– Понимаете, мистер Варковиц, тут вот что вышло. Тот человек, которому вы платите, он вор!

– Николас? – удивился Карл. – Он очень порядочный молодой человек и ни разу с меня лишнего цента не взял!

– Поймите, это не так, – продолжил Джон. – Я знаю его очень давно. Николас вор, и он сюда больше не придет!

– Это не правильно, Джонатан! Мы платим ему, а он платит за землю властям. Так устроена современная экономика. Сейчас каждый второй в таком костюме, как на тебе, вор. И что теперь...

– Это так! – сказал Джон.

– Не перебивай! – вскрикнул Карл. – И что теперь... То есть, это как? И ты тоже вор?

– Мы с Николасом повязаны, – опустив туманный взор в пол, сказал Джон. – Много лет назад получилось так, что мы ограбили вора. И этот случай полностью перевернул мою жизнь. Не случись бы этого, я сейчас перед вами бы не стоял. Да и вообще...

– Дело не в тебе и не в нем! – заговорил Карл. – Если вы кого-то обокрали, что сейчас не редкость, то попытайтесь решиться и признайтесь полиции. Да, вас осудят, да, вас накажут, но тогда совесть будет чиста. Я, конечно, та еще сволочь и сотворил немало дел по своей молодости, но советую, признайся полиции. У каждого на душе свой крест, и тяжесть его зависит не от проступка, а от того насколько ты выучил жизненный урок.

– Я бы рад сдаться, но теперь все стало сложнее! – оправдываясь сказал Джон. – Я сделал Офелии предложение...

– Ох, – возрадовался старик. – Наконец-то ты решился на это!

– Не перебивайте! – сказал Джон.

– Прости, – закрыв рот ладонью, сказал Карл.

– Я сделал Офелии предложение и теперь, кажется, жалею. Не поймите меня неправильно, я не хочу ее обидеть. Просто думаю, что это лишнее.

– Если бы я знал, то забрал бурбон с собой, – сказал Варковиц, поглядывая на пустую бутылку возле сейфа.

– Не думайте, что это я спьяну, – сказал Джон. – Предложение я ей сделал меньше часа назад. Она мне нравится, и мне ее жаль. Офелия одинока. Я хочу видеть ее счастливой.

– Так зачем делал предложение? – спросил Карл.

– Не знаю, – ответил Джон. – Правда, не знаю. Что-то щелкнуло в голове, и вырвались эти слова. Я в смятении. Подскажите, что делать?

Карл потер свой большой подбородок пальцами, достал из кармана клетчатого пиджака сигару и похромал к выходу. Он остановился у двери, посмотрел на Коннела, махнул ему головой и вышел. Джон за ним. Оба закурили, и между ними образовалось минутное затишье. Коннел таращился на цветочную лавку, а Карл кидал взгляд то на него, то на прохожих, то на табачную лавку, что стояла напротив, через дорогу.

– Джонатан, – внезапно сказал Карл, – ты взрослый мужчина. Почему ты думаешь, что какой-то старикашка может дать тебе совет?

– Вы знаете жизнь больше меня! – ответил Джон.

– Никто не знает жизнь! Она течет и течет. Я родился в одном столетии, а умру в другом.

– Но вы видели многое, – сказал Джон. – Влюблялись, пережили войну, открыли свой бизнес. У вас и нужно учиться!

– Хорошо, – сказал Карл. – Я тебе скажу честно!

– Я готов! – ответил Джон.

– Первое и последнее: если ты сделал Офелии предложение, то сдержи его!

Лицо Джона обмякло. Он поднес к губам сигару и на мгновение задумался. Ни сигналы проезжающих автомобилей, ни разговоры прохожих, ни отчаянные крики ворон в небе не отвлекали его от единственной мысли – идти до конца! Он повернулся, посмотрел на серьезное лицо Карла и произнес:

– Хорошо!

– Когда я сделал Мэри предложение, то тоже не был готов к этому, – сказал Карл. – Чувствовал, что не я говорю. Кто-то за меня это делает. Боялся, наверное. Только потом осознал, как правильно я поступил.

– Это ваша жена? – спросил Джон.

– Да!

– А где она сейчас?

Карл поднял грустный взгляд на Джона, дрожащей рукой выбросил остаток тлеющей сигары в урну и вернулся в мастерскую. Коннел остался наедине с уличным шумом, который с каждой минутой лишь нарастал. Сладковато-жженый аромат весны закрадывался в нос и дергал за струнки ностальгии. Серое, в его видении, небо было глубоким и притягательным. Высоко пролетал самолет, оставив за собой длинную белую полосу, которая, как кубик льда в воде, медленно-медленно таяла в неизвестной глубине.

«Вот бы оказаться там, внутри этого самолета, и посмотреть на мир сверху, – подумал он. – Если бы я мог себе это позволить. Чушь собачья! Нужно идти работать!»

28 апреля 1956 года.

Две недели утонули в ненасытной бездне времени. Джон ходил по комнате, выпускал изо рта горячий сигарный дым и периодически стряхивал с себя пепел, прилипший к пиджаку и брюкам. За окном по карнизу барабанил дождь.

Коннел посмотрел в зеркало, зачесал волосы назад и пробубнил:

– Да уж, вляпался!

– Ты не рад? – прозвучал звонкий голос Офелии за дверью.

– Конечно, рад, милая! – ответил Джон, закатил глаза и добавил: – И что ты подслушиваешь? Ты должна быть в своей комнате!

– Церемония через час, и я хотела узнать, почему ты не выходишь?

– Но мы договорились, что встретимся у церкви! – сказал Джон, подойдя к закрытой двери. – А если бы я вышел?

– Прости, дорогой, – ответила она. – Уже ухожу. Крикну, когда сможешь выходить!

Через две минуты она подала сигнал, и Джон покинул комнату. Он прошел в кухню, выпил кружку воды и направился в холл. Сняв шляпу с вешалки, посмотрелся еще раз в зеркало и прошептал:

– Лучше бы меня пристрелил Сэм!

– Ты все взял? – крикнула Офелия.

Джон пошлепал по карманам пиджака и нервно взглянул на себя в отражении:

«Черт, чуть не забыл!» – подумал он и тихими шагами вернулся в дальнюю комнату.

Коннел подошел к столу, открыл ящик и достал из него бархатную коробочку. Открыв ее, он посмотрел на два серых кольца, скользнул по ним большим пальцем, со щелчком закрыл и спрятал в правом кармане пиджака.

– Я ушел! – громко сказал он и хлопнул дверью.

Капли дождя падали с углов треугольного козырька на землю, создавая симфонию весны. Эта мелодия глухих ударов отложилась в памяти Коннела с детства, когда они с Томом сидели на крыльце дома и безмолвно наблюдали за склонившимися над землей стеблями пшеницы, а пес Гром лежал рядом и скулил, кидая свои черные, как вселенная, глаза то на одного, то на другого.

Водрузив на голову шляпу, он сделал шаг и невольно пнул еженедельную газету, неприметно лежавшую у ног. Наклонился и поднял ее. На первой же странице фотография Джеральда Картовича, а под ней заголовок: «Люди ходят в церковь для собственного успокоения. Для меня церковь – это фабрика!» Джон расправил газету и занес над собой.

«Толку мало, но что-то!» – подумал он.

Под проливным дождем он пробежал несколько кварталов. Часовня церкви казалась рядом, но до нее путь был не близкий. Газета превратилась в труху. Джон выбросил ее, сгорбившись домчал до церкви и спрятался под козырьком парапета. Некоторое время он простоял в полном одиночестве, как глухой. Город был пуст, и даже машины в этот полдень не ездили. Он достал из кармана мокрого пиджака сигару, зажал ее между зубами и поднес к ней зажигалку.

– Зря! Я бы так здесь не делал! – раздался голос впереди.

Коннел поднял взгляд. По ступеням устало поднимался Карл. Он собрал в руках зонт-трость и подошел к Джону.

– Я и сам любитель покурить, – сказал старик. – Сам знаешь. Но рядом с церковью никогда себе этого не позволял!

Коннел вынул сигару изо рта, спрятал в кармане пиджака и протянул руку Карлу. Тот улыбнулся, крепко пожал ее и произнес:

– Рад, что я еще куда-то гожусь. В последний раз на венчании был, – задумчиво задрал подбородок, – больше двадцати лет назад. Точно и не вспомню.

– Спасибо вам, мистер Варковиц, что пришли! – сказал Джон. – Вы единственный человек, кого мы позвали. Ни у меня, ни у Офелии больше нет того, с кем можно было бы разделить эту радость!

– Радость? – спросил Карл. – По твоему лицу и не скажешь. Я точно не на похороны пришел? Ты выглядишь, как выжатый лимон!

– Вам кажется! – ответил Джон. – Радость в душе.

– Мне это знакомо, – сказал Карл. – Знаешь, а я люблю такую погоду. Она дарит много минут для размышлений. Понимаешь о чем я?

– Нет!

– Серое небо, тоска, дождь – все это просто создано, чтобы ты мог подумать. Лично для меня это лишний повод улыбнуться. Точно в такую же погоду... и в апреле, прошу заметить, я женился на своей прекрасной Мэри.

– Простите, – сказал Джон.

– Не перебивай! – шмыгнув носом, сказал Варковиц. – И точно в такую же погоду я ее похоронил. Я много кого похоронил в дождь. Не помню, чтобы я с кем-то прощался при свете солнца. Ты еще молод и счастлив. Ты еще не знаешь, что значит ходить на похороны через день. Я просто тебе хочу сказать, что не нужно это делать с таким лицом, какое у тебя сейчас. Улыбайся! Когда человек умирает, он попадает в лучший мир и ему определенно там хорошо. Иначе рецепт бессмертия придумали бы еще до нашего рождения!

– Возможно, – сказал Джон.

– Не возможно, а точно тебе говорю! – сказал Карл.

Внезапно сонату дождя исказил виз остановившегося автомобиля. Из него вышла Офелия и направилась к церкви, а автомобиль тронулся и уехал за ближайший поворот. Серебристое платье Офелии развевалось на легком ветру, волосы бронзовым водопадом текли из-под белой шляпки, в руке, спрятанной в кружевной перчатке, элегантный зонт, а на лице целая радуга цветов, благодаря которым хотелось тянуться к Офелии, целовать ее, ласкать и желать. Только Джон видел ее белой и безвкусной.

– Нет, – сказал Карл, – это точно не похороны, – он толкнул Коннела в бок, подмигнул и добавил: – Повезло же тебе!

Джон улыбнулся, кивнул и продолжил беззвучно смотреть на Офелию, поднимавшуюся по ступеням. В горле запершило, а по телу пробежал неприятный холодок, заставивший вздернуться и сделать неловкий шаг назад. Офелия подошла ближе, сверкнула улыбкой перед мистером Варковицем, а после этого вытянула правую руку и замерла в ожидании. Воздух насытился пьянящим ароматом роз. Джон наклонился, поцеловал тыльную сторону ладони, облаченную в легкую ситцевую ткань, прижал ее к своей щеке и поднял голову.

– Ты прекрасна! – в полголоса сказал он и подтянул Офелию ближе.

Она покраснела, растерянно хихикнула и шмыгнула носом.

– Правда? – спросила она.

– Да! – сквозь отрывистое дыхание ответил Джон.

Они вошли в тихую обитель святых. Десятки свисавших с расписного свода паникадил разбрызгивали свой глухой свет, от чего длинный зал казался бесконечным. По обеим сторонам узкого прохода стояли одинокие деревянные скамьи. Высокие разноцветные витражи с изображенными на них старцами будто пытались заговорить с тобой, но это лишь была игра света и тени. Резкий запах жженого воска дурманил сознание, а каждый шорох, не считая гулких шагов по деревянному полу, теребил уши. В конце длинного зала, как отдельный позолоченный храм, возвышался алтарь с большим распятьем Иисуса Христа над ним. У алтаря стоял высокий пухлогубый мужчина слащавой внешности в черной рясе, поверх которой на груди теплился позолоченный крест.

– Тоже мне, святой отец! Он мне в сыны годится! – язвил Карл.

– Ну отцом можно стать и раньше, а святым быть не так-то просто, – прошептал Джон. – Видимо, за спиной у него ни единого греха, а это о многом говорит.

– Тсс... – прошипела Офелия. – Мы же в церкви!

Коннел с Варковицем переглянулись, а через пару шагов их пути разминулись. Карл присел на первую скамью слева от прохода, а Джон, держа Офелию за руку, неуверенно повел ее к алтарю по широким ступеням, устеленным красным ковром. Они встали друг напротив друга. Отец Иосиф добродушно посмотрел на них, а после этого заговорил усыпляющим распевным голосом:

– Я искренне счастлив, что вы решились на этот непростой шаг. Семья – это священный союз, в котором человек учится быть личным духом своего избранника. Вознаграждением ему будут силы и умения, которые он передаст будущим поколениям. Вы должны понимать, что семья строится на любви, верности и откровенности. Вы не должны видеть в своем выборе только плотские утехи, иначе это будет ни семья, а ее видимость. Отдайте друг другу душу, станьте единым целым и любите так, как всевышний любит вас, как он любит каждое созданное существо.

Варковиц медленно достал из внутреннего кармана пиджака стальную плоскую фляжку, открыл ее и сделал несколько громких глотков. Святой отец наградил строгим вниманием Карла и замолчал.

– Что? – удивленно спросил Варковиц, неуклюже запихивая фляжку под пиджак. – Она освящена! Лично год назад сюда приходил, но видимо была не ваша смена. Простите, святой отец!

Джон ухмыльнулся, посмотрел в блестящие глаза Офелии и, поймав на себе ее взор, робко опустил голову. Нежданно вырвался кашель. Отец Иосиф подождал полминуты, после чего продолжил:

– Родные мои, вы вступаете в брачный союз по собственному желанию, а это значит, что перед вами будет стоять очень сложная задача, которую необходимо выполнять каждый день, каждый час, минуту и секунду до самой смерти. Вы должны любить друг друга, быть честны, открыты и никогда, ни при каких обстоятельствах не дать в себе усомниться. Жизнь так устроена, что горе может поджидать вас в любой момент. Это естественно, хоть и тяжело. Дайте слово, пообещайте, что никогда не оставите друг друга в беде, будете принимать удар вместе, потому что вы семья – единое целое.

– Обещаю! – сказала Офелия.

– Обещаю! – подняв подбородок, прошептал Джон.

– Вы обязаны разделять все муки и радости, как Бог наш разделяет их с вами. Поклянитесь друг другу в верности и дайте слово, что никогда не искуситесь на плотский грех, который рушит тысячи семей и миллионы судеб.

– Клянусь! – тут же сказала Офелия.

Над алтарем нависла пауза. Джон посмотрел на Офелию. Его губы трепетали, сухое горло не могла промочить и капля слюны. Голова вскружилась, а в нос бил надоедливый запах тающих в огне свечей.

– Ты точно этого хочешь? – спросила Офелия, подойдя к Джону ближе.

– Да, – ответил он и встряхнул головой. – Что-то не по себе!

– Вы клянетесь в верности Офелии Миллер? – спросил отец Иосиф.

– Да, клянусь! – повторил Джон и вновь закашлялся.

Офелия улыбнулась и обняла Коннела. Она хотела поцеловать его, но святой отец положил на ее плечо руку и тихо произнес:

– Еще не все! Мне нужно закончить!

– Простите, – произнесла она и отступила на прежнее место.

Святой отец посмотрел на молодых, а после продолжил говорить:

– Все мы созданы Богом. Он опекает нас, наставляет, дарит нам улыбки, вознаграждает за любовь к нему, несчастьем делает нас сильнее, видит каждый наш шаг и приводит туда, где мы обретаем покой. Если вы сегодня пришли сюда, значит на то воля Божья. Будьте честны с ним и благодарите его за каждое мгновение, прожитое под небом, которое он создал для вас. Чтите заповеди и никогда не думайте о нем плохо, ведь он наш родитель. Помните это, благодарите его каждый день, каким бы сложным он не был. Поклянитесь ему в своей любви!

– Клянусь! – сказала Офелия.

– Клянусь! – сказал Джон.

– А теперь последнее и самое важное, что я готов спросить у вас, мои родные. Готовы ли вы под свидетельством Божьим создать новую семью? Готовы ли вы сойтись на этой узкой тропинке и держать дальнейший путь только вместе? Готовы ли вы разделить свою любовь, свои радости и невзгоды, постель, еду, что дарована вам всевышним. Готовы ли вы, Офелия Миллер войти в законный брак с Джоном Коннелом?

– Да! – ответила она.

– Готовы ли вы, Джон Коннел...

– Да, готов! – оборвал речь святого отца Джон.

Отец Иосиф на мгновение замолчал. Он оторвал от груди свой крест и поднес его Офелии. Она поцеловала. Затем он поднес свой крест к губам Коннела. Тот тоже поцеловал его. После этого святой отец отступил и произнес:

– Я объявляю вас мужем и женой! Можете обменяться кольцами!

Джон достал из кармана бархатную коробочку, открыл ее и потянулся пальцем к кольцу предназначенному Офелии. В эту секунду святую тишину разбудил громкий скрип врат. Коннел повернул голову и увидел в мрачной дали фигуру человека. Прищурившись, он разглядел Молчуна, тихо шагавшего по длинному проходу в сторону алтаря.

– Зачем ты пришел? – крикнул Джон. Его голос пронесся по всему залу и задел лепестки огоньков на свечах.

Молчун настырно двигался вперед. Он, будто тигр, не упускал из виду жертву, то ли боялся ее спугнуть, то ли оттягивал момент столкновения с ней. Офелия дернула за руку Джона и испуганно посмотрела на него.

– Не нужно! – умоляющим голосом просила она.

– Это из-за него я лишился всего! – грозно сказал Джон.

– Вы знакомы? – спросил отец Иосиф.

– Лучше бы не знал этого ублюдка! – ответил Коннел.

– Что вы себе позволяете? – возмутился святой отец. – Вы же в храме!

– Плевал я на ваш храм! – вскрикнул Джон. – Что он здесь делает?

– Это я его позвал, – сказал Карл и встал со скамьи. – Прости, Джонатан, но я подумал, что...

– Зачем? – завопил Джон и спрятал коробочку с кольцами в карман пиджака.

– Не перебивай! – крикнул Варковиц и, поднявшись на алтарь, схватил Джона за грудки. – Поговори с ним! Это твоя гордость лишает тебя всего! Ты в храме и должен выслушать Николаса. Дай ему шанс!

Карл отпустил Джона и отвернулся. Он едва набирался воздуха, который вскоре со скрипом выходил изо рта, его руки тряслись так, будто их только что чуть не оторвало. Он отдышался, поднял взмокшие глаза на Коннела и заговорил:

– На мою свадьбу тоже пришел человек, которого я не желал видеть. Я, также как и ты, считал, что он отнял у меня все. Мы вместе начинали, ремонтировали обувь. Однажды он сказал, что хочет сам зарабатывать. Он открыл мастерскую напротив моей, там, где сейчас табачная лавка. Все клиенты ушли к нему, а я перебивался случайными знакомыми. И ты не представляешь, каково мне было, когда я узнал, что он продает место и уезжает в Бронс. Он пришел на нашу с Мэри свадьбу и заявил об этом. Я его отговаривал! Мне было плевать на то, что у меня стало меньше клиентов. Просто я снова потерял друга! Два года назад я узнал, что он умер от пневмонии. Пойми, Джонатан, жизнь так скоротечна, что нельзя ее тратить на ссоры и обиды. Я жалею, что не смог попрощаться с Александром. Я ему не все успел сказать, а любил его как друга, как брата. Та ссора нас разбила, мы стали слабее, уязвимее. Если считаешь, что твоя жизнь складывается иначе, то ошибаешься. У каждой жизни одинаковый сценарий и итог. Просто одни люди делают правильные выводы, а другие плюют на свои же ошибки. Не повторяй моих ошибок. Выслушай Николаса, дай ему шанс выговориться. Ты не пожалеешь!

– Мистер Варковиц, вы не понимаете! – сказал Джон, уводя взгляд. – Я бы его ни за что не оставил умирать. Он это сделал! Я знаю, что он жалеет об этом. Не появись я, он бы забыл обо мне, как о растаявшем снеге, но я тут, перед ним. Ему только и остается, что ходить за мной и вымаливать прощения. Я его не прощу!

– Джон, пойми, – заговорила Офелия, – у каждой истории есть несколько углов. Ты придерживаешься своего, но почему ты не хочешь узнать его точку зрения?

– Я знаю ее! – ответил Джон. – Знаю, что он вернулся за мной, но это ничего не решает. Я вижу все иначе. Вам этого не понять, но мой мир изменился после того, как он оставил меня!

– Прости меня, брат! – жестами сказал Молчун и упал на колени. В его печальных глазах мерцал огонек.

Коннел спустился с алтаря, подошел к Молчуну, схватил его лицо и наклонился. Внутри кипела злость, губы тряслись, он не говорил ни слова, а лишь смотрел на Молчуна, на его трепещущие брови, подбородок и на носимые мольбой зрачки. Джон с ненавистью толкнул Николаса, сплюнув в сторону, и направился к выходу.

– Подожди! – закричала Офелия и ринулась за ним.

– Прости! – выдавил Карл, помогая Николасу подняться.

Отец Иосиф, глядя на распятье, трижды перекрестился, после чего подошел к Молчуну, обнял его и проводил к иконе. Николас перекрестился, рухнул на колени и заплакал. Мистер Варковиц поспешил за Офелией и Джоном.

– Значит, все зря? – прокричала Офелия, выскочив за Джоном на улицу.

– Что? – спросил он.

– Это все! – всплеснув руками, сказала она.

– Тебе нужны кольца? – спросил Коннел.

– Мне нужен ты! – ответила Офелия. – Или передумал?

– Я ничего не передумал! – сказал Джон. – Прости, просто Молчун все испортил!

– Ведь дело не в нем! Ты боишься!

– Нет! Я не боюсь!

– Достаточно ссор! – влез Карл, встав между Джоном и Офелией. – Вас благословил святой отец. Или вы этому не рады?

– Что он там устроил? – возмутилась она.

– Опять я во всем виноват! – шипел Джон.

– Пойдемте в ресторан! – обняв обоих, сказал Варковиц. – Забудьте о ссоре. Это сейчас ни к чему. Выпьем по бокальчику красного, и все встанет на свои места.

– Но он...

– Но она...

– И не спорьте! Сегодня ваш день. Дождь даже прекратился! Смотрите, какая хорошая погода, а вы ругаетесь... в день собственной свадьбы! Ничего святого! И пусть все останется позади. Слышите меня?

– Да! – ответила Офелия.

– Да! – буркнул Джон.