Глава 35
Апрель. 1956 год.
Со дня знакомства с мастерской Варковица прошло три года и два месяца. Джон полностью отдал себя той профессии, которая ему действительно нравилась. С Офелией Миллер у них были все такие же дружеские отношения, хотя несколько раз в винном бреду дело доходило до постели, но наутро будто все выветривалось и больше не вспоминалось.
В 1955 году Офелия окончила университет и получила лицензию на работу частным психологом. Она не раз вытаскивала людей из петли отчаяния, что хорошо сказывалось на ее репутации.
Джон все деньги за исключением нескольких долларов тратил на Милу: часть на продукты для нее, часть на детскую одежду, а остальное наличными передавал с пациентами Офелии, которых у нее за последний год прибавилось. Его смущало только то, что ни единого ответа, письма или записки в ответ он не получал.
До бархата выбритый, с зачесанными назад светлыми волосами Джон как всегда после завтрака попрощался с Офелией и ушел на работу. Этим апрельским утром солнце снова опустило свои лучи на остывший за ночь город, улицы благоухали свежими ароматами распустившихся листьев клена, дуба и ясеня, что заставляло людей улыбаться чаще, а птиц петь во все горло. По дороге Джон забежал в табачную лавку напротив мастерской, где купил пару недорогих сигар, к которым его пристрастил Карл Варковиц. Старик часто их курил, утверждая, что это отличное средство, чтобы расслабиться и подумать о своем, забыть о насущных проблемах.
Джон открыл дверь ключом и вошел в мастерскую. Внутри было пусто. Через запылившееся окно к деревянному полу паутиной тянулись солнечные нити, а видимый воздух был пропитан запахами натуральной кожи и ваксы. Коннел подошел к стене, снял с гвоздика фартук и накинул его на себя, после чего прошел за стойку, взгромоздился на высокий табурет и взял ботинок, что прошлым вечером не успел отремонтировать. В эту секунду пыльную тишину разбудил громкий телефонный звонок. Джон тут же схватил дребезжащую справа от себя трубку и поднес к уху. На том конце провода забасил хриплый голос Карла:
– Привет, Джонатан! Это Карл. Я немного приболел...
– Я справлюсь, мистер Варковиц, поправляйтесь! – сказал Джон.
– Не перебивай! – тут же отрезал старик.
– Простите!
– Я немного приболел, а вечером в мастерскую должен зайти молодой человек. Отдашь ему пятьсот долларов в счет аренды. Понял?
– Да, мистер Варковиц! – ответил Джон и услышал монотонные отрывистые гудки.
Джон никогда не видел человека, которому Карл платил деньги. Он всегда уходил раньше в то время как, Варковиц оставался. Даже в те нередкие дни болезни старик находил силы, чтобы прийти в мастерскую под вечер и освободить Джона от этой, как он сам выражался, бесполезицы.
«Неужели мистер Варковиц так сильно болен?» – удивился Коннел.
Раздался звон колокольчика, и дверь с грохотом закрылась. На пороге стояла невысокая дама средних лет. В одной руке она держала небольшую тряпичную сумочку, а в другой пару изрядно поношенных и готовых к выбросу серых туфель. Джон нехотя улыбнулся и вежливо заговорил:
– Здравствуйте, миссис Долтон. Снова к нам?
– А что делать, Джонатан, – с грустью сказала та. – Уж очень любит их мой Мартин. Никак не желает с ними расстаться. Говорит, это память о войне.
– У каждого из нас есть вещи, которыми мы дорожим, – задумчиво сказал Коннел. – Ставьте на стойку, я посмотрю, что можно сделать.
– А где мистер Варковиц? – спросила она, поставив туфли. После этого сразу же нырнула рукой в сумочку.
– Приболел, – ответил Джон.
Женщина достала два доллара и положила рядом с туфлями мужа. Джон неодобряюще взглянул на нее и сказал:
– Не нужно!
– Но я же...
– Заберите, пожалуйста, миссис Долтон. Вы нам с мистером Варковицем часто приносите обед. Да и к тому же, это память вашего мужа. Я не возьму деньги.
Она робко обрадовалась, забрала со стойки две измятые купюры, пожелала Джону всего доброго и скрылась за дверью.
День тянулся, как тянется время перед отправлением в кругосветное путешествие. Люди приходили и уходили, приносили обувь и забирали отремонтированную. Джон часто закрывал мастерскую, чтобы сделать перерыв или оградить себя от новой пары ботинок. Как говорил старик Варковиц, с наступлением весны клиентов прибавляется. Многие люди перед зимой прячут в чулан летнюю обувь, забывая про ее раны, а когда наступает пора ее доставать, то с удивлением смотрят на то, во что она превратилась. Это и заставляет их бежать в единственную во всем городе мастерскую. А дальше жара, дожди, плохие дороги, беготня. Все это и убивает обувь. В точности, как и нашу жизнь!
Солнце, как огненный шар наполненный свинцом, упало за горизонт. Улицы усыпали десятки конусов фонарного света, через которые просачивались силуэты влюбленных парочек и одиноких мрачных людей. Коннел стоял у мастерской, в его зубах зажата сигара, а едкий дым от нее тянулся к мерцающим в глубоком небе звездам. В голове звучал скрипучий голос Билла Монро. Тот пел о голубой луне Кентукки. Эту песню Джон услышал по радио еще утром, и она застряла в сознании, не хотела покидать его и все время крутилась. Коннел невольно мычал мелодию, грудь напрягалась от пьянящего дыма, а глаза блестели, хоть в них и отражалась серая быль. Он докурил и вошел в мастерскую, небольшое помещение которой было залито ярким светом лампочки. Из радио на стойке неустанно балаболил веселый голос ведущего, а тихая джазовая музыка на его фоне умиляла своей импровизацией.
За спиной Джона зазвенел колокольчик, а через секунду дверь хлопнула. Коннел не оглядываясь подошел к стойке, опустил голову и сказал:
– Вы за деньгами? Можете забрать! Они слева, на стуле. Там пятьсот долларов!
В ответ он ничего не услышал. Голос из радио продолжал жужжать и выкидывать шуточки, от которых становилось некомфортно. Они напоминали те несмешные двустишья, напечатанные в ежедневнике в колонке «Смешное». Джон устало потянулся рукой к радиоприемнику, выключил громкость и спросил:
– Что-то не так? Почему молчите?
Он развернулся и в ту же секунду обомлел. Голова вскружилась, а горло оледенело. Перед ним стоял Молчун. Он был все так же невысок, испуганное лицо с грустными глазами и слегка сгорбленным носом, широкий рот, вокруг которого щетина, а на голове черные, зализанные вбок волосы. На нем был белый костюм, а в руке черная шляпа, остроносые коричневые туфли отполированы до блеска, а резкий цитрусовый запах, исходивший от него, отталкивал своей приторностью.
– Мерзавец! – стиснув зубы, жестами сказал Джон. – Что тебе нужно?
– Нам надо поговорить! – ответил Молчун.
– Мне с тобой разговаривать не о чем! – жестами сказал Коннел, подошел к стулу и схватил деньги.
– Ты не понимаешь! – продолжал Молчун. – Не знаешь, что мне пришлось пережить!
– Плевал я на твою жизнь! – в гневе закричал Джон, пропуская мимо пальцев часть слов. – Ты бросил меня умирать, оставил ни с чем. Ты, ублюдок, всю жизнь мне испортил!
– Выслушай! – просил Молчун.
– Пошел к черту! – сказал Джон и подошел к нему. Он выставил перед его глазами руки и жестами добавил: – Ты больше ни цента не получишь!
– Я ничего не мог поделать! Я испугался, боялся, что попадусь полиции. Мне пришлось бежать в Райли. Я год жил в канализации, питался отходами и появлялся на улице только ночью...
– Я тебе не верю! – свирепо закричал Джон.
Молчун виновато смотрел на него. Коннел ушел за стойку, вцепился в волосы и начал ходить из стороны в сторону. Он боялся, что снова наступит припадок, каких давно не было. Он массировал виски, зажмурился и пытался представить, что всего этого нет, но только веки раскрывались, все начиналось сначала. В стороне он услышал мычание Молчуна, которого не хотел принимать. Джон подошел к нему, сплюнул в сторону и жестами пальцев сказал:
– Уходи и больше не возвращайся сюда!
– Выслушай! – просил Николас.
Коннел схватил его за шиворот, открыл дверь и вытолкнул на улицу. После этого он щелкнул замком, вернулся за стойку, открыл кассу и вытащил из нее все деньги. Джон вышел из-за стойки и замер. Замер в раздумье. Он со злостью сорвал с себя фартук, бросил на пол и затоптал, как топчут тараканов, только с особой ненавистью и истерическим криком. От грохота со стойки упали инструменты, оконные стекла затряслись, а пыль, годами ютившаяся между досками пола, густым клубом взмыла вверх. Коннел закашлялся и поспешил выйти из мастерской. На улице пусто: ни прохожих, ни Молчуна. Джон закрыл дверь и устремился к дому Офелии. Он прижимал к груди пиджак, под которым находилась пачка денег, постоянно оглядывался и гневно бранил под нос Молчуна. Свернув за угол дома, остановился, выглянул, убедился, что за ним никто не следит и достал из-за пазухи деньги. Пересчитал их. Восемьсот тридцать два доллара. Спрятав наличность обратно за пазуху, пошел дальше. Впереди виднелся дом, на крыльце которого стоял женский силуэт, похожий на Офелию. Она. Подойдя ближе, Джон разглядел на ее лице тревогу. Губы вздрагивали, она часто шмыгала носом. Рука с зажатой между пальцев сигаретой каждые три секунды тянулась ко рту. Офелия недоверчиво посмотрела на Джона и спросила:
– Что случилось? Почему ты так долго?
– Мистер Варковиц заболел, и мне пришлось вместо него дожидаться хозяина мастерской, – ответил Коннел.
– А почему глаза бегают? – поинтересовалась она. – У тебя вид обеспокоенный. Точно все в порядке?
– Это я у тебя хотел спросить, – улыбнувшись, устало ответил Джон. – Видела бы ты свое лицо.
– Я переживала. Уже собиралась идти в мастерскую.
Он поцеловал ее в шею, обнял за талию и произнес:
– Не бойся за меня!
Офелия вздрогнула, затаила дыхание и прижала к себе Джона. Она приблизилась губами к его уху и шепнула:
– Хочешь вина?
Коннел убрал ее руку с себя и холодно выдавил:
– Прости, но не сегодня! Я очень устал!
Офелия уронила нос, тяжело вздохнула и зашла в дом. Коннел ушел в свою комнату, закрыв за собой дверь. Голоса снова начали свою игру. Джон не мог успокоиться, перед взором было лицо Молчуна, а голос Томаса все время что-то бормотал.
«Что вам от меня нужно? – думал Джон. – Оставьте меня в покое!»
«Прости!» – сказал Молчун.
Тут же его сменил голос Тома: «Ты, щенок, ведешь себя, как тряпка! Вернись домой и оставь эту потаскуху! Она сведет тебя в могилу!»
Джон сощурился и водил по вискам пальцами. Он хотел всех прогнать, но голоса словно становились реальными и громкими.
«Джон, слышишь меня? – говорила Мила. – Вернись к нам? Ты нужен своему ребенку! Пожалуйста, не оставляй нас!»
Он разделся, лег в постель и уткнулся лицом в подушку. Закричал так, что гул был слышен во всем доме. Через минуту в дверь постучала Офелия.
– Джон, что с тобой?
– Оставь меня!
Голоса продолжали раздражать разум Коннела, испытывали его на прочность. Джон боялся ни голосов, а себя. Он ворочался в холодной постели, по лицу текли капли пота, кожа чесалась. Каждые двадцать минут он вставал и ходил кругами по темной комнате, смотрел в пустое черное окно, а затем снова ложился. При нем рассвет растворил тьму и под бронзовым небом родился новый день.
Одевшись и выйдя из комнаты, Джон поймал на себе удручающий взгляд Офелии. Та стояла в гостиной и молча, сложив на груди руки, смотрела на него. Коннел, опустив голову, прошел мимо нее в ванную. Офелия вошла за ним и, смотря на то, как тот умывается, спросила:
– Объяснишь?
– Что? – тут же спросил Джон.
– Что с тобой? Я всю ночь не спала, места себе не находила! Твои крики... это не нормально!
– Голова сильно болела! – ответил он, вытирая полотенцем лицо.
– Не похоже!
– Прости, что напугал. У меня, правда, была мигрень. Еще днем началась.
Офелия недоверчиво посмотрела на Джона, шмыгнула носом и ушла в кухню. Он тряхнул головой, крепко потянулся и пошел за Офелией. Он гладил себя по животу, зрительно искал то, что можно съесть. Его желудок пробурчал, как неисправный мотор, а ноги подкосились при виде яблока. Джон тут же схватил его со стола и жадно с громким хрустом откусил кусок.
– Тебе нужно показаться врачу! – сказала Офелия, ставя сковороду на плиту.
Джон уселся на стул и сделал вид, будто не услышал этих слов. Он продолжал смаковать красное, как мякоть грейпфрута, яблоко и молчал. Голову не покидали мысли о Молчуне, о том, стоит ли его выслушать и поговорить с ним.
– Джон! – громко сказала Офелия.
Он вернулся в реальность, поднял осоловелые глаза и встал. Офелия смотрела на него с тревогой. Джон подошел к ней ближе и нежданно поцеловал в губы. Она отпрянула, выдохнула и удивленно спросила:
– Да что с тобой, Джон?
– Ничего, – с улыбкой ответил он. – Просто... понимаешь? Эмм... а, черт с ним!
– Говори, если начал!
– Я не знаю, – задумчиво сказал он. – Наши отношения... они странные. Я не знаю, что с Милой, как она... И в то же время, я к тебе очень привык...
– К чему ты ведешь? – покраснев спросила она.
– Забудь! – отрезал Джон и вернулся к столу.
– Нет уж, договаривай! Или завтрака не получишь!
– В другой раз. Я еще не готов...
– К чему?
– Брось... Ни к чему!
Джон побледнел, съежился и уронил взгляд на пол. Офелия подошла к нему и наклонилась. Она хотела поцеловать его, но он извивался, понимал, что сказал то, что не нужно было говорить.
Кухня заполнялась едким дымом горелой яичницы. Офелия подскочила к плите и выключила ее. Джон продолжал сидеть, уставившись в одну точку, а Офелия суетилась, чтобы быстрее подать ему завтрак.
Позже Коннел пошел в мастерскую. Прикусив сигару, он шагал так, словом никуда не спешил. В стеклянных глазах отражалась яркая тихая улица, по сторонам которой рядом с невысокими красными кленами соседствовали сосны, источавшие терпкий аромат хвои. Из-за деревьев выглядывали зеленые крыши, сланцем напоминавшие чешую рыбы. Коннел с детским удивлением смотрел на все, что его окружало, срывал кленовые резные листья и в попытке уловить их запах подносил к носу. Он настолько увлекся своей неспешной прогулкой, что не заметил, как ноги привели его к мастерской. Джон осмотрелся. Город начинал просыпаться. Через дорогу уже открыта табачная лавка, а рядом стоявший магазин продуктов все еще огорчал прохожих вывеской «Закрыто». Мимо с ядреным ревом промчал автомобиль. Рядом с Джоном прошел мальчишка в сером комбинезоне, одна лямка которого была скинута с правого плеча. В руках мальчик нес тяжелую сумку, из которой торчала кипа объявлений.
Коннел открыл дверь и вошел в душную мастерскую, где было все так же, как прошлым вечером: инструмент валялся на полу, а рядом, как шкура убитого зверя, лежал фартук. Джон поднял его, отряхнул и надел, а после этого прошел за стойку и, как обычно, схватился за ботинок. Не прошло и получаса, как одиночество Коннела растопил заливистый звон колокольчика.
– Доброе утро, миссис Долтон, – сказал он и выставил на стойку пару туфель. – Сделал все, что мог.
– Ох... – возрадовалась она. – Они как новые. Мой Мартин точно будет доволен.
– Не сомневаюсь, – добавил Джон, метнув взгляд в остекленную входную дверь. На другой стороне улицы, возле табачной лавки остановился черный автомобиль.
– Как поживает мистер Варковиц? – спросила женщина.
– Он еще не звонил, – ответил Коннел, не сводя глаз с подозрительного автомобиля.
– Я тебе пирог принесла, – сказала миссис Долтон, доставая из сумки небольшой пакет.
– Не стоило! – отвлеченно произнес Джон.
– Нет уж, вы с мистером Варковицем многое для нас делаете.
Джон продолжал наблюдать. Мимо ушей лились слова женщины, а он лишь кивал, на секунду отдавая ей внимание, но потом снова возвращался к автомобилю.
– Извините, миссис Долтон, но мне нужно работать! – сказал он и вышел из-за стойки.
– Простите, Джонатан, просто я хотела сказать, что вы такие молодцы с мистером Варковицем... – тараторила она.
Джон выпроводил ее за дверь и повернул носик замка. Он посмотрел сквозь стекло. Из машины вышли три человека, один из которых был похож на Сэма: высокий, лицо гнусное и блестящее, будто вымытое в масле. Он уверенно шел в сторону мастерской, а за ним принужденной походкой следовало двое неприметных с недовольными гримасами людей. Джон кинулся за стойку, пробежался глазами по инструментам и схватил топорик, которым обычно обрубал лишнюю кожу. Коннел бросился к черному входу, что был всегда закрыт и неприметен. Он выскочил на улицу и побежал через переулки. Мелькали дома, деревья, машины, люди. Джон боялся оборачиваться, в памяти вспыхнул побег от полиции. Он остановился у мусорного контейнера и решил спрятаться в нем, но только откинул крышку и зловонный запах прогнал его. Коннел выбежал на безлюдную улицу. Перед ним забор, за которым высились руины некогда складов. Он перелез через него и в такт беспокойному сердцу потопал среди безликих стен к возможному убежищу. Под ногами хрустело стекло, а камушки впивались в подошву и неприятно давили на пятки.
Коннел спрятался за стеной. Внезапный шорох спереди его ошарашил. Джон приткнулся спиной к бетону, прижимая к груди топорик. В нескольких шагах от него закопошилась гора тряпья. Из-под громоздкой шапки пялились большие глаза. Они резко отличались от цвета лица то ли из-за грязи, то ли из-за расы. Тот невинно посмотрел на Джона и неловко поднялся с холодной земли.
– Уходи! – прошипел Джон.
– Вам помочь? – спросил незнакомец.
– Кому сказано, проваливай! – сердито повторил Коннел.
Мужчина увидел топорик в руке у Джона и тут же попятился. Через секунду раздался выстрел, вместе с которым в разные стороны разлетелся вороний галдеж. Мужчина убежал, а Коннел спустился по стене на корточки. Он боялся высовываться. Зрачки в панике замельтешили, а в голову снова ворвался голос Томаса:
«Ну что, Джонатан, доволен? Не верил мне? Я тебе говорил, что ты совершаешь ошибку. Теперь ты, щенок, за все ответишь. Я вижу, как ты страдаешь, как молишься, как боишься умирать, но ты сам в этом виноват. Я тебе говорил, что не нужно лезть в те дебри, каких не знаешь, а ты противился. Теперь получай, засранец!»
– Выходи, Коннел! – гулко прозвучало слева. – Мы знаем, что ты здесь.
Джон услышал шаги по хрустящей земле. Они казались ему совсем близко. Он встал и крепче сжал в руках топорик. Повернув голову влево, увидел, выплывающее из-за стены дуло револьвера, а за ним и пухлощекое лицо Чаплина. Коннел схватил его за плечо, подтянул к себе и занес к горлу топор. Пистолет из рук Чаплина выскользнул и с треском упал на землю.
– Это я, Чаплин, – испуганно выдавил он. – Ты меня не узнал?
– Узнал, – проскрежетал Джон. – Что вам нужно?
– Прости, нас послал Ральф!
– Зачем вы пришли? – повторил он.
В эту секунду из-за стены вышел Сэм. Он держал пистолет и был готов выстрелить в Джона. Коннел спрятался за Чаплином и отступил назад.
– Отдай нам деньги! – приказал Сэм.
За его спиной появился Шустрый и неуверенным голосом произнес:
– Джон, мы не хотим тебя убивать. Просто, отдай деньги!
Коннел отступил и впился лезвием топора в горло Чаплина. Струйка крови поползла к груди.
– Джон, пожалуйста, не делай этого, – прохрипел Чаплин.
– Ты этого хочешь? – спросил Коннел, глядя на Сэма.
– Отдай нам деньги, и мы тебя не тронем! – произнес Сэм.
– Ральф тебе так сказал? – возбужденно спросил Джон.
– Эта крыса здесь ни при чем! – сказал Сэм. – Верни то, что украл!
– Я понятия не имею, где деньги! – вскрикнул Джон.
– Тогда мы их сами найдем... в мастерской или у твоей бабы! – произнес Сэм и несколько раз выстрелил.
Джон подхватил отяжелевшее тело Чаплина и свалился с ним на колени. Он увидел в его угасающих глазах печаль. Чаплин перестал дышать, а зрачки были направлены в бетонный потолок, что нависал над головами. Шустрый в ужасе отошел в сторону. Его лицо обмякло, а из рук вывалился пистолет. Он сорвался с места и побежал, но пуля, с громом вылетевшая из револьвера Сэма, достигла его в считанные секунды. Шустрый рухнул на пыльную землю и больше не подавал признаков жизни. Сэм повернул голову и, направив дуло пистолета на Джона, заулыбался. Палец тянулся вниз, давя на курок, и через миг раздался выстрел. Коннел сощурился и был готов к смерти, но продолжал слышать эхо острого раската. Он вдыхал воздух, запах сырости лез в ноздри, по коже метнулся холод, а в лицо прыснуло что-то теплое. Коннел приоткрыл оба глаза. Перед ним обрушилось тело Сэма, подняв серое облако пыли, которая закрутилась в тревожном вихре. Впереди стоял Молчун. Он продолжал держать пистолет, из дула которого к верху тянулась струйка дыма. Джон спихнул с колен тело Чаплина и поднялся. Оглянувшись, он еще раз ощупал себя руками, чтобы убедиться, что это не сон. Его лицо и волосы были усыпаны каплями крови. Он взметнул грозный взгляд на Молчуна и жестами произнес:
– Лучше бы меня Сэм застрелил!
Молчун бросил пистолет и, грустно смотря на Джона, заиграл пальцами рук:
– Зря ты так, я хочу тебе помочь!
– Помог уже!
– Выслушай меня, – просил Молчун.
Джон зачесал волосы назад, сплюнул в сторону и кивнул, сопроводив это жестами:
– У тебя две минуты!
– В тот день я тебя повез в больницу. В машине закончился бензин, и я побежал за помощью. Когда я вернулся с человеком, то тебя в машине уже не было. Я осмотрел ее, забрал пакет с деньгами и убежал в Райли. Пойми, я не хотел тебя бросать...
– Врешь! – закричал Джон. – Ты меня бросил!
Он подошел к Молчуну, схватил за грудки и прошипел:
– Я знаю, что ты врешь, щенок!
Оттолкнул его и жестами спросил:
– Что я тебе сделал? Почему ты так со мной?
– Джон, прости... Я, правда, не хотел...
– Как ты здесь оказался? – прокричал Коннел.
– Два года назад я попался Сэму. Мы встретились с ним на заправке при выезде из Райли. Он избил меня и заставил вернуть деньги с процентами. Я отдавал ему почти все, что мне платил мистер Варковиц...
– Как они вышли на меня? – грозно спросил Джон.
– Это я... я вчера Сэму сказал, где ты находишься...
– Сука, – накинулся Джон на Молчуна. – Предатель!
Николас вырвался, отбежал и продолжил говорить пальцами:
– Я заманил их, чтобы убить... Поверь, я не хотел, чтобы ты пострадал!
– Да? – вскрикнул Джон. – Не хотел? Огорчу тебя! Ральф еще жив!
– Он не сунется сюда, – жестами сказал Молчун. – Он трус!
– Меня могли убить! – завопил Джон, кидая жесты пальцев в лицо Николасу.
– Я все рассчитал, – ответил он. – Почти все... Не думал, что ты побежишь сюда. Я хотел убить их в мастерской.
– Да пошел ты, козел! – сказал Джон, подошел ближе и ударил его по лицу.
Молчун схватился за губу. В стороне послышался вой полицейской сирены, который с каждой секундой становился громче. Джон, недолго думая, побежал к забору, перебрался через него и скрылся в ближайшем переулке. Молчун помчал в другом направлении.