Цвет махаона

Голова раскалывалась от боли, а гул не оставлял ни на секунду. Джонатан очнулся и, испытав резкое жжение от ярких лучей, сразу же заслонил глаза рукой. Ошпарившись этим невинным дневным светом, лившимся в окно больничной палаты, Джон все же рискнул и неторопливо убрал кисть. На этот раз все было намного мягче, но изображения, которые он видел, были расплывчатыми и черно-белыми.

«Где я нахожусь? – спросил он себя. – Что со мной? Я умер?»

– Нет, вы живы! – пробуждающим и милым голосом сказала медсестра, стоявшая в нескольких шагах от койки. – Вы в центральной больнице города Нилз.

– Я думал, что это мои мысли, – сказал Джон, шипя от боли. Он поднял взгляд, чтобы рассмотреть девушку, которая ему ответила.

Перед ним стояла очаровательная медсестра. Темные вьющиеся волосы спускались из-под белого чепчика, насыщенные глаза, прямой заостренный нос, ослепительная улыбка. Девушка была невысокого роста и говорила мелодичным голосом, похожим на игру виолончели. Но больше всего Джона поразил аромат, который исходил от нее.

– Что это? – спросил он. – Этот запах мне знаком!

– Вишня, – ответила медсестра. – Вам нравится?

Джон натянул улыбку и кивнул, но тут же скорчил лицо от боли. Он прикоснулся пальцами к голове и нащупал на ней толстый слой бинта. Медленно опустив левую руку, он дотронулся до бока чуть ниже ребер. Неожиданная боль пронзила, тело обволок жар, а на коже выступила испарина.

– Вам что-нибудь принести? – спросила девушка.

– Как я здесь оказался? – недовольным голосом пробормотал Джонатан.

– Вас привез один из наших врачей, – ответила она. – Три дня назад днем он ехал из Райли на работу. Как сказал, его встревожила одинокая машина на обочине близ города. Остановившись, он решил поинтересоваться, что случилось, и увидел вас на заднем сидении без сознания, истекающего кровью. Рядом больше никого не было. Как вы там оказались? Вас пытались убить?

– Я... я не помню, – с удивлением ответил Джон. – Я не знаю, что произошло!

Он смотрел на все по-новому, серость, свет был ярче прежнего, а все предметы окружал ореол. Джон считал, что зрение нарушено из-за травмы головы, но спрашивать об этом медсестру боялся. Он боялся в эти секунды всего, начиная от новых взглядов на мир, оканчивая рассказом, лившимся из уст незнакомки.

– Вы очнулись, и мне придется вызвать офицера, – сказала она. – У вас огнестрельное ранение, а в таких случаях мы обязаны сообщать в полицию.

– Нет... не нужно! – сквозь боль выдавил Джон. – Мне сейчас очень плохо. Я ничего не помню и с трудом вижу. Позже вызовете, когда мне станет лучше.

– Хорошо, – сказала она. – У вас помимо огнестрельного ранения глубокая рана на затылке. Врачи наложили швы. Скоро вы поправитесь.

Джонатан дрожащей рукой попробовал ощупать перевязанную голову, но только коснулся места раны – в глазах потемнело. Он испытал секундную боль сравнимую с ударом тока.

«Что со мной случилось? – пытался он вспомнить, блуждая в собственной памяти. – Почему рана на голове? Куда делся Молчун с деньгами? Кто меня подстрелил?»

Десятки вопросов. Ответов на них, казалось, не найти. Одна мысль сменялась другой. Вокруг все будто летало. За окном светило декабрьское солнце, но оно не добавляло красок в общую картину Джона, созданную в его разуме, мрачную и полную серых тонов. Если раньше он мог фантазировать, то теперь мозг не был готов придумать и простейшую сказку, которая отвлекла бы его хотя бы на одну минуту. Джон мог жить лишь реальностью и теми красками, которые воспроизводил его травмированный мозг.

– Так вам что-то принести? – спросила еще раз она.

– Воды, – устало попросил Джон.

Она ушла, а спустя пять минут вернулась со стаканом воды. В палате Коннел лежал один. Он все время витал в своих мыслях, испуганно поглядывая по сторонам на серые пустые стены и чего-то опасаясь. Медсестра поднесла стакан и наклонила его так, чтобы Джон мог попить.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она. Коннел молчал, медленно гуляя взглядом по палате. Девушка ни на секунду не сводила с него глаз, всегда улыбалась.

– Вы меня слышите? – снова спросила она.

– Да, – отрезал он, вернувшись из раздумий. – Что? – добавил, потянувшись губами к стакану.

– Вам нужно отдохнуть, – сказала она, протягивая стакан с водой. – Выпейте лекарство, – она достала из кармана белого халата таблетку и предложила ему.

Коннел попытался отползти, испуганно смотря на ее белую тонкую руку.

– Не сопротивляйтесь, – сказала она и нежно положила таблетку в его рот. Он взглянул в ее серые глаза, сделал глоток воды и проглотил пилюлю.

– Что это?

– Обезболивающее. Нам не разрешается давать препараты без наставления врача, но я вижу, как вы мучаетесь. Никому не скажете?

– Могила! – произнес Джонатан. Через небольшую паузу спросил: – Можно узнать ваше имя?

– Конечно, – она сверкнула улыбкой и будто ждала этого вопроса, тут же выпалила: – Миланья. А как вас?

– Я Джон... Джон Коннел, – с гордостью, забыв о прежней боли, проговорил он. – У вас странное имя, впервые такое слышу.

– Да, – покраснев и опустив подбородок, сказала она. – Мне многие об этом говорят, но я не обращаю внимания. Мне больше нравится, когда меня называют Милой, но это не обязательно.

– Хорошо, Мила! – подмигнув ответил он.

Мила смущенно улыбнулась. Она разомкнула губы в желании что-то сказать, но в это мгновение дверь в палату открылась и вошла женщина средних лет.

– Миланья Бенктон, вас вызывает старший врач! – отстрочила она и сразу же покинула палату.

– Ладно, мне пора, – сказала Мила, помахала рукой и быстрой походкой направилась к выходу. – Может радио включить?

Коннел тоскливо взглянул в окно и будто пропустил последний вопрос. Мила уже открыла дверь и собралась выйти, но Джон сказал:

– Да, включите, пожалуйста. Только не громко.

Мила подняла руку и провернула ручку громкости на радиоприемнике, висевшем на стене справа от двери. Приятная негромкая музыка разрядила обстановку, и Джон томно посмотрел на Милу.

– Так хорошо? – спросила она.

– Да! – улыбнулся Джон и добавил: – Буду ждать тебя, Мила!

Она вышла из палаты и тихонько закрыла за собой дверь. Джонатан в это время лежал и всматривался в пустоту. Он боялся пошевелиться. Боль утихала. Разум постепенно приходил в нормальное состояние, он мог фантазировать, но прошлого вспомнить так и не позволял. Это настораживало Джона, ведь его больше всего интересовало, куда делся Молчун. Догадки лились со всех сторон, но в их подлинности можно было сомневаться.

«Может быть, Молчуна убили? – думал Джон. – А если я его убил, а он меня перед смертью ранил? Куда я тогда спрятал деньги и тело? Нет, все это бред! Я не мог так поступить! Мне нужно поправиться и найти Николаса. Нужно поспать и завтра я буду, как новенький. Возможно, это все сон».

Разум Коннела пытался скрыться где-то в уголках подсознания. Ослабший организм принимал удары кошмарных видений. Где-то вдалеке во мгле находился Молчун, как всегда радостный, сидел на койке в фургончике и считал деньги.

– Как ты, Николас? – спросил он.

Молчун поднял воспаленный взгляд на Джонатана и начал говорить, говорить поставленным уверенным мужским голосом, а не пальцами:

– Только что закончилась композиция Дюка Эллингтона «Тейк Ит Изи», а сейчас самое время поговорить о погоде на предстоящие часы. На улицах Нилза погода заметно улучшается. Если пару дней назад город буквально не отпускала снежная буря, то сегодня за окнами наших домов складывается прекрасная солнечная погода. Конечно, ночью предвидятся заморозки, по меньшей мере, на три градуса ниже, чем прошлой ночью. Сегодня к вечеру ожидается девять градусов ниже ноля. Завтра утром погода ослабеет еще на два градуса, а к обеду воздух прогреется на пять градусов. Снега в ближайшее время не предвидится, поэтому следующие дни смело можете распланировать для отдыха с семьей. И не забывайте готовиться к долгожданному Рождеству, ведь до него осталось всего четырнадцать дней. А время поможет скоротать композиция нашего любимого Луи Армстронга под названием «Он Зе Санни Сайд Офф Зе Стрит».

Джон дергался, вздрагивал, вскрикивал, но как только пытался лечь на бок, кривил рот и страдальчески шипел.

Он очнулся. За окном уже было темно. За дверью палаты слышались голоса медсестер. Джонатан встал, держась за бок рукой. Согнувшись, он медленно двигался по полупустой просторной палате. Он шел на белую полоску между дверью и стеной. Достигнув ее, дернул на себя дверь и обмяк от ворвавшегося яркого света. Ноги будто скрутило, он отпрянул к стене, отдышался и поднял взгляд.

«Боже, дай мне сил!» – подумал он и снова рванул к двери.

Открыв ее, он увидел, пробегающих мимо людейв белых халатах. Он ничего не понимал. Точно случилась трагедия. Кто-то кричал, кто-то плакал, но Джона это не останавливало. Он решил идти по коридору, пытаясь забыть о собственной боли, смотря на муки других людей. Все кружилось, но он не останавливался. Коннел совсем не видел цвета, лишь расплывчатые изображения. Ему было проще разобрать черные буквы на белых табличках. С трудом распознавались эмоции на лицах, но одну улыбку он запомнил навсегда: улыбку Милы, которая в этот момент бежала навстречу ему.

– Джон, зачем ты встал? – возмутилась она. – Тебе нельзя выходить сюда. Немедленно вернись в палату и ляг в постель!

Голос эхом раздавался в голове. Затуманенный разум будто игрался его чувствами. Джон остановился и расправил руки, ожидая Милу, которая вот-вот прижмется к нему и начнет его целовать.

– Что ты делаешь? – негодовала Мила.

– Разве ты не рада мне? – спросил он, отходя от нее.

– Иди в палату! – грубо сказала она, схватив Джона за плечи.

– Почему ты меня прогоняешь? – спросил он.

– Я тебя не прогоняю, а говорю, что нельзя так делать! – злилась она.

Мила повела Джонатана обратно в палату. Включив свет, довела его до койки, уложила на нее и присела рядом. Укрывая его, будто ребенка, она тихо прошептала:

– Зачем ты себе делаешь хуже? Тебе нужно лежать и поправляться!

– Почему ты так опекаешь меня? А если я преступник? Я ничего не помню, и это меня пугает больше всего!

– Не думаю, что ты такой. Но лежать здесь я тебе приказываю! Ты слаб и едва выжил!

Джонатан изучающе смотрел на нее. Он забыл обо всем. От встречи с ней что-то зажгло внутри, что-то теребило и терзало, но заставляло радоваться и вдыхать приятный аромат, исходивший от нее. Джон был готов признаться в любви ей, но понимал, что это глупость из глупостей.

– Слушай, Миланья... Мила, – смотря ей в глаза, застенчиво произнес он. – Мне нужна твоя помощь!

– Почему ты просишь меня о помощи? – с удивлением спросила она.

– Я здесь больше никого не знаю. Сколько мне еще здесь быть?

– Около недели-двух. А что?

– Мне негде жить. Можешь приютить меня на некоторое время?

Мила явно не ожидала такого вопроса, но чтобы не обижать его, ответила:

– Я поговорю с мамой. Если она не против, то возможно.

После сказанных слов, она застенчиво потянулась своими губами к его губам. Левой рукой нежно поглаживала Джона по ноге, а правой достала из-под халата пистолет и наставила на Коннела.

– Мила, – испуганно выкрикнул он. – Почему?

Не сказав ни слова, она выстрелила ему в голову. Разум моментально включился от боли в затылке. Коннел вскочил. Рябь в глазах, а со лба из-под бинта текли капли холодного пота.

«Что? – не понимал Джон. – Бред какой! Снова чушь приснилась!»

Через минуту в палату вошла она. Цвела от радости, а в руках держала бумажный пакет. Увидев Джона в растерянном состоянии, подбежала к нему, поставила пакет на пол, присела рядом и принялась расспрашивать:

– Что случилось? Кошмар?

Джонатан ошарашено смотрел на нее и отползал ближе к спинке койки. Разум подсказывал, что она может быть одной из тех, кто желает ему смерти. Но за что? Ответа не находилось. Коннел продолжал вести себя странно. Он молчал и нервно осматривался.

– Что вам от меня нужно? – закричал он.

– Джон, – успокаивала его Мила. – Вы меня не узнали? Я Миланья! Мы вчера разговаривали.

Джонатан пытался рыться в памяти, но как только приближался к истине, голова начинала выть от адской боли. Будто разум не хотел знать правду. Джон дрожал и отстранялся все дальше и дальше, дыхание учащалось. Он отчетливо видел ее глаза, нос, губы, волосы, но страх перед ней одолевал. Мила взяла его руку и прошептала:

– Ничего не бойтесь! Вы в безопасности!

Он старался заставить себя поверить ей, но что-то внутри отталкивало. Коннел уже не знал, кому и во что верить. Мила всерьез обеспокоилась его состоянием. Она отпустила руку Джона, печально посмотрела на него, встала и пошла к выходу.

– Стой! – произнес Джон. – Не уходи!

Мила остановилась, улыбнулась, смотря на дверь, обернулась и игриво произнесла:

– Я сейчас вернусь!

Коннел лежал на койке, отвернувшись к окну, наблюдал за падающими сверкающими на солнце снежинками. Ни одна морщина на лице не шевелилась. Словно он потерял все эмоции, ударившись головой о наковальню. В душе он был подавлен, ведь никогда столько проблем не сваливалось на него. Вопросы, вопросы и снова вопросы. Он был готов отправиться к автомастерской, где его, возможно, ждал Молчун. Это место осталось последним в памяти. Дальше тишина, яркий свет и больничная палата.

Спустя некоторое время вернулась Мила. На ней было надето серое пальто, на голове темная шляпка, руки спрятаны в рукавицах, а на тоненьких ножках симпатичные сапожки. В руках она держала что-то громоздкое и меховое. Мила смотрела на Джона, с лица ее не исчезала подозрительная улыбка. Коннел не понимал, что вызывает у нее восторг, но старался отвечать взаимностью, хоть и давалось это с большим трудом.

– Одевайтесь, Джон Коннел, – сказала она. – Мы идем на прогулку. С врачами я договорилась, а свежий воздух вам пойдет на пользу.

Он не спеша поднялся и в растерянности начал осматривать палату. Он бродил взглядом по голым стенам, то смотрел на Милу, то на койку, то на шкаф в дальнем углу, то на бумажный пакет, который стоял на полу рядом с ним.

– Я не помню, где мои вещи, – выдавил Джон.

– Ох, извините, – ответила она. – Совсем забыла! Ваши вещи в шкафчике.

– Давай перейдем на ты, – недовольным голосом сказал Джон. – Терпеть не могу эти официальности!

– Прости, – сказала Мила и указала пальцем на шкаф. – Твои вещи там.

Джон направился к нему. Открыл. На перекладине между двух деревянных стенок висел комбинезон. Коннел снял его и досадливо изучил. На синей плотной ткани виднелись пятна крови, а сбоку, вокруг небольшой дырочки, торчали нитки. Надев его поверх пижамы, он забрал из рук Миланьи пальто, которое она принесла специально для него. После этого они вышли из палаты и последовали через длинный людный коридор к выходу. Джон видел все именно так, как ему приснилось: бегали медсестры, кричали и плакали пациенты. Мила вела Коннела под руку, чтобы тот не упал. Боль в боку уже была не такой сильной. Рана постепенно затягивалась.

– Как хорошо, – вдыхая свежий воздух, проговорила Мила. – А тебе, Джон, нравится?

Он вел себя странно, будто впервые вышел на улицу, тревожно оглядывался, долго всматривался в отдельные предметы и людей. Все вокруг мрачные и злые. Так виделось ему. Пение птиц слышалось по-иному: не так, как до этого. Единственное, что было настоящим, это запахи, коих в морозном воздухе не так много. Среди них был и тот, полюбившийся. Вишня. Ею он мог дышать до потери сознания.

– Мы с тобой раньше точно не встречались? – внезапно спросил Джон. – Мне очень знаком этот аромат. Я его больше нигде не встречал, но он кажется мне близким, словно я тебя знаю тысячу лет.

Мила рассмеялась, а подбородок игриво запрыгал. Джон наблюдал за ней, за каждым движением на ее лице, за каждым жестом, тянулся к ней, как тянется человек к девушке своей мечты, ответившей «Да!»

– Нет, это вряд ли, – задорно ответила она. – Я бы тебя запомнила. У тебя особенная внешность...

– Какая? – перебил Джон.

– Ну знаешь, необычная, такая серьезная, уверенная, даже немного грубая. У тебя красивые глаза, – она засмущалась и увела взгляд. Джон сделал несколько шагов вперед и остановился перед ней.

– Почему ты мне помогаешь?

Миланья смотрела на Коннела. Она не знала, как ответить, но спустя мгновение выдавила:

– Это моя работа, Джон. Я должна помогать пациентам.

Джонатан понимал, что они знакомы второй день, но все эти жесты со стороны Милы казались ему не простыми. Где-то в глубине души он радовался, смеялся, а местами и плакал, но этого в реалии не получалось делать. Мозг повредился, утянув за собой рефлексы, часть памяти и ухудшил зрение.

– Значит, я просто твоя работа, – сказал Коннел, – так?

Мила не думала, что заденет Джона. Она переживала за его здоровье, но осознавала, что это действительно ее работа – ухаживать за больными.

– Прости! – произнесла она. – Я не хотела обидеть! Просто ты мой первый пациент, которого мне доверили. До этого я выполняла поручения старшего врача, убирала за больными. Я хочу проявить себя с хорошей стороны.

Джон махнул рукой и развернулся. В его голове застряла та фраза про работу. Он пошел обратно к больнице. Солнечный свет пробирался сквозь голые ветви деревьев и падал прямо под ноги. Коннел насупился, приподнял воротник и упрямо шагал вперед. Мила догнала его и сказала:

– Постой! Выслушай меня!

Он безмолвно обошел ее и последовал дальше. Она не понимала, что с ним произошло, ведь еще минуту назад они мирно разговаривали, а какой-то правдивый ответ смог испортить всю прогулку.

– А что ты хотел услышать? – крикнула вдогонку Мила. – Что ты моя любовь? Что я жить без тебя не могу? Да я вижу тебя второй раз в жизни!

Она шмыгнула носом, пнула снег, как обиженная девчонка, и выплюнула:

– Ну и иди!

Джон долго блуждал в однообразных серых коридорах, искал свою палату, но лабиринты словно запутывали его, заводили все глубже. Он проходил мимо озлобленных пациентов, кричащих детей и ворчащих врачей, с опаской оглядывался на них, будто боялся, что все они представляют опасность. Так длилось пятнадцать минут. Коннел увидел Милу в конце коридора, она стояла и виновато смотрела на него, но он подошел к своей палате, толкнул дверь и скрылся за ней. Он включил радиоприемник, нервно скинул с себя пальто на пол и улегся на койку, забыв о болях в голове и боку.

«Дорогие радиослушатели, - говорил уверенный голос диктора из радиоприемника, – сейчас у нас время новостей, и о главных событиях прошлого дня вам расскажет Клим Баронс. Спасибо, Стиви! – подхватил издевательски бодрый голос Клима. – Вчера в десять часов вечера на седьмой улице сгорел двухэтажный дом. К счастью без жертв. Огонь тушили два пожарных отряда, и полностью устранить его удалось только к полуночи. Как выяснилось, дом не жилой. О причинах возгорания данных пока нет.

Двое малолетних грабителей были пойманы в продуктовой лавке «Моллис», что находится на пересечении тринадцатой и четырнадцатой улиц. При них были обнаружены две бутылки красного вина «Погребок Брайана», блок сигарет марки «Спрингс», две булки черного хлеба и пять яблок. Полиции удалось выяснить, что подростки причастны к аналогичным преступлениям, которые совершались с октября по ноябрь текущего года. Как сообщают в полиции Нилза, пойманные грабители будут наказаны по всей строгости закона.

Между тем продолжается расследование убийства, совершенного рано утром восьмого декабря. Напоминаю, это было зверское нападение на мастерскую Стивена Крона – почетного гражданина нашего города и отличного человека, прошу прощения, лично его знал».

Ошарашенное внимание Джона бросилось на приемник:

«Кто не в курсе, утром восьмого декабря неизвестные напали на мастерскую у северного выезда из города. На месте преступления были обнаружены тела трех человек, в том числе и Стивена Крона, основателя и владельца мастерской «Машинный рай». Сама мастерская не пострадала, тела находились в одном месте, возле старого металлического фургона. На теле каждого из них лежало по цветку хризантемы. По предварительной версии, их расстреляли у фургона. В стене имеются характерные отверстия от пуль.

Когда на наших улицах наступит мир и прекратится этот ужас? Когда перестанут гибнуть невинные люди? А ведь за последние полгода это уже третий случай подобной расправы над достопочтенными гражданами нашего города. Кто и когда понесет за это наказание? На эти вопросы ответит наш постоянный гость и главный человек, который охраняет Нилз, старший офицер Фредерик Хамерхоф. Здравствуйте, мистер Хамерхоф.

– Здравствуйте, мистер Баронс, – сказал офицер. Его голос казался уставшим, тягучим, будто он не желал разговаривать и отвечать на вопросы.

– Что творится в Нилзе? – спросил Баронс.

– Сейчас не совсем хорошая обстановка в городе, – говорил Хамерхоф. – Преступность есть, и об ее отсутствии не может быть и речи. Да, цифры идут на спад. Помните, как было в сорок шестом и сорок восьмом годах? Обстановка на улицах города сейчас просто сахар по сравнению с тем, что творилось в те годы... вспомнить страшно. Мы делаем все, чтобы искоренить преступность, но на смену пойманным преступникам приходят новые. Я не знаю, кто они: подражатели, продолжатели или просто нелюди, которым только и дай, что совершить гнусный поступок против закона.

– Вы хотите сказать, что не справляетесь со своей работой?

– Я такого не говорил, – возмутился Хамерхоф. – У нас хватает сил, чтобы искать преступников, находить их и предотвращать преступления. Сложность заключается в другом...

– В чем же?

– В разветвлении этих преступников. То есть, они ищут последователей, подключают связи, размножаются путем привлечения людей приехавших из других стран. Иными словами, преступность разрастается из-за слабых мест в самом городе и стране. Иммигранты, коррупция, отсутствие рабочих мест и хорошей зарплаты развязывают преступникам руки.

– То есть, четкого ответа от вас мы и в этот раз не услышим?

– А чего вы желаете услышать? – продолжил Хамерхоф. – Как все хорошо? Вы сами знаете, что это не так. Или хотите слышать, что преступность и будет процветать. Мы делаем все, что в наших силах, ловим убийц, насильников, воров...

– Вы хотели сказать мелких воришек? – с усмешкой спросил Баронс. – Тех, о ком я говорил раньше. Детей, бездомных и отчаявшихся людей?

– Нет, это не так! – заявил Хамерхоф. – Мы вкладываем все силы в устранение любых преступлений.

– А что вы скажете по поводу убийства Стивена Крона и еще двух людей на окраине города?

– Это сложное дело, – говорил Хамерхоф. – Прежде всего нам нужно найти связь с убийством. Он кому-то задолжал, кого-то подставил или просто недовольный клиент решил с ним расплатиться, а под руку попались еще два человека.

– После похожего убийства прошло четыре месяца, если не ошибаюсь. Может ли быть это связано? В прошлый раз убитых было двое, а на их телах тоже были хризантемы. Совпадение?

– Возможно и совпадение, – сказал Хамерхоф. – Сейчас многие копируют убийства, чтобы остаться незамеченными. Так или иначе мы разбираемся с этими преступлениями, ищем виновных и накажем их по всей строгости. Мне пора на службу, извините...

– Еще один вопрос, офицер, – остановил Баронс. – Вам о чем-то говорит фамилия Бонезо? Многие люди связывают все эти убийства с этой фамилией!

– Впервые слышу, – ответил Хамерхоф. – Не верьте слухам, а доверяйте словам из первых лиц. Мне пора, удачи вам, дорогие слушатели!

– На такой ноте и завершается наш сегодняшний выпуск новостей с Климом Баронсом, – бодрым голосом сказал ведущий. – Спасибо, Клим, а с вами снова Стиви Пиллен, и сейчас мы окунемся в мир блюза, а буквально через пятнадцать минут улетим в страну Оз вместе с мюзиклом».

«Неужели они убили Стива? – думал Джон. Он встал с койки, подошел к приемнику и с ненавистью провернул ручку громкости на минимум. – Я во всем виноват. А если среди тех двоих был Молчун? Кто там мог быть еще? Если это мог быть я... Я убил свою жизнь в тот момент, когда увидел на лице Молчуна улыбку, когда он считал деньги. Что дальше? Почему я этого не помню?»

Дни миновали, но для Джона они были одинаковыми. Каждое утро медсестра приходила и делала ему перевязку. Джон принимал обезболивающие, послушно наклонял голову, подставлял для перевязки поясницу и спал, спал, как младенец, а в ушах играл джаз, рок-энд-ролл, мюзиклы и новости, что с радостной интонацией в голосе рассказывал Клим Баронс.

– Доброе утро, Джонатан, – произнесла смуглая женщина средних лет. – Перевязка!

Джон поднял на нее горький взгляд и фыркнул, отвернувшись к окну.

– Хватит дуться, – сказала женщина. – Вы уже взрослый человек и должны понимать, что мы вам помогаем, а значит, друзья... и для многих становимся родными.

– Ага, – буркнул Джон. – Друзья мне нашлись!

– Каждый день начинается так, – сказала женщина. – А я вам ничего плохого не сделала. Вы же сами к нам попали, а значит, и вина за вами. Не нужно винить нас в своих бедах...

– Я не виню! – угрюмо сказал Джон.

– А как это называется? – спросила женщина. – Вы от меня отворачиваетесь и не желаете, чтобы я сделала перевязку. Впрочем и в прошлые дни вы давались с трудом, но сегодня уж явно...

– Вы любили? – спросил Джон.

– Я замужем, – ответила женщина. – У меня трое детей: две близняшки дочери и сын... ему семь месяцев.

– Вы счастливы? – спросил Джон, повернувшись к женщине.

– А вы бы не были счастливы такому повороту? Мне пять лет назад сообщили, что я не могу иметь детей, а через три года родились Эмма и Рита, а меньше года назад Джон.

– Как я, – сказал Коннел, натянув улыбку. – И как он?

– Растет, – с восхищением говорила женщина. – Кушает, балуется, какает. Он очень похож на отца, хотя характер мой. Надеюсь, что вырастет умницей и запомнит нас, родителей, такими, какие мы есть, ответственными, миролюбивыми и умными, хотя ум с каждым поколением меняется в лучшую сторону. Думаю, когда дети вырастут, они нас будут считать глупыми, но все же будут любить!

– Вы мне можете сказать, как я здесь оказался?

– Мистер Иллинс ехал на работу. Он в этот день уходил на пенсию. Привез вас и сказал, чтобы в лучшей палате и в лучшей обстановке вас выходили. Денег заплатил. Мы, честно, над вами трясемся!

– Не нужно так трястись!

– Поднимите голову? – просила женщина. – Я вам ее перевяжу. Меня, кстати, зовут Кэтрин.

Джон задрал подбородок и отдался Кэтрин.

– У вас нежные руки, – сказал Джон. – Мягкие, как воздух. Вас, должно быть, все пациенты любят.

– Не без этого, – сказала она, с осторожностью снимая марлю с головы Джона. – Я много лет с этим работаю.

– Можно спросить?

– Конечно!

– Вы знаете Милу?

– Миланью Бенктон?

– Да! – сказал он, зашипев от резкой боли в затылке.

Кэтрин перемотала голову свежим бинтом и аккуратно уложила Джона на подушку, а после этого ответила:

– Она хорошая девочка. Не так давно у нас работает. Она же за вами до этого ухаживала?

– Да, – сказал Коннел. – Как она?

– Миланья старательная, чистоплотная и трудолюбивая. Она вам нравится?

Джон встал с постели, поднял руки, а Кэтрин принялась разматывать бинт на пояснице.

– Я так считал, – задумчиво ответил Джон. – Пока она не призналась, что я ее работа. Теперь не знаю, как быть. Может, я обидел ее, а может наоборот.

– А при чем здесь работа? – спросила Кэтрин. – Человека выбирают не за работу, а за чувства к нему. Я со своим мужем тоже познакомилась в больнице. Только он не был пациентом, а проходил стажировку. И у нас не сразу появилась взаимная симпатия, а позже, через год после того, как он уволился. Мы случайно встретились в клубе. Были немного выпившими и признались друг другу в чувствах и не пожалели об этом. Если вы беспокоитесь за Миланью, то она вам не безразлична. Я видела вас вместе, когда вы гуляли с ней. Вы хорошо смотритесь, честно!

– А если я действительно ее работа, и она не имеет ко мне чувств? – спросил Джон. – Что тогда? Я буду выглядеть идиотом...

– Глупости, – сказала Кэтрин, перевязывая поясницу. – Если вы ей во всем признаетесь, а она не ответит взаимностью, то хоть душу освободите. Поверьте, так будет лучше, чем томить себя, а потом терзать за то, что не признался.

– Не знаю, – сказал Джон, усаживаясь на койку. – Мне это чуждо. Боюсь я этих признаний...

– Эх, молодая душа! – всплеснула руками женщина. – Боится он признаний. Вы мне уже во всем признались, а что страшного в Миланье? Так и скажите, что не любите ее и не трепите себе нервы...

– Люблю! – перебил Джон. – Думаю, что люблю!

– Тогда я передам ей ваши слова, если уж боитесь это сделать, – сказала Кэтрин.

– Не нужно, – испугался Джон. – Я лучше сам!

– Тогда не откладывайте, – сказала женщина и направилась к двери.

– Спасибо вам! – произнес Коннел.

– Что? – обернулась Кэтрин. – Ааа... Это моя работа. Поправляйся!

Джон лег на спину и вцепился взглядом в белый пустой потолок. В голове завертелись мысли о Миле, слова, а некая тревога отгоняла их прочь. Коннел сомкнул веки и попытался уснуть, но все тщетно, он ворочался, то вставал и подходил к окну, то включал радио, а через минуту выключал его. Ему ничего не хотелось кроме того, как увидеть Милу и поговорить с ней, но что-то заставляло не делать этого.

На улице стемнело. На снежном покрывале расползлись прямоугольные окна больничного света.

«Как же все осточертело! – думал Коннел. – Сбежать бы, да некуда. Сижу будто в темнице, серой сырой пещере. Но здесь же меня тоже всегда держать не будут. Рано или поздно попросят освободить койку».

Джон устало посмотрел в окно и увидел Милу. Она, как и трое ее коллег покинула больницу, а охранник попрощался и закрыл за ними дверь.

«Должно быть, уже девять, – подумал Джон. – Нужно успеть за ней. Поговорю и признаюсь во всем, а там будь что будет!»

Коннел схватил пальто, накинул его поверх пижамы, обулся и подошел к двери. Он приоткрыл ее, выглянул в пустой тускло освещенный серый коридор и вышел. Никого не было. Тишину прорезали едва слышные голоса радиоведущих, доносившиеся из приемников разных палат. Джон тихо шел по коридору, поднял ворот так, чтобы хоть немного скрыть перебинтованную голову, оглядывался и держал ухо востро, чтобы никому не попасться на глаза. Спустившись на первый этаж, он легонько открыл дверь, пробрался в холл и уверенно направился к выходу.

– Постойте! – прозвучал хриплый мужской голос.

Джон в страхе застыл. Обернувшись, он разглядел справа от себя за столом полноватого мужчину. Тот сидел в темном углу под слабым светом настольной лампы. Мужчина положил на стол газету, задрал нос и поправил очки, аккуратно сидевшие на переносице.

– Куда направляемся, молодой человек? – спросил он.

От неожиданности Джон растерялся и не знал, что ответить. Немного помявшись, выдавил:

– Извините, я хотел перекурить перед сном. Можно?

– Нет! – строго ответил охранник. – Для этого есть специально отведенное время. И оно прошло, иди в палату!

– Мистер Бон, – прочитав на бейджике фамилию охранника, произнес Джон, – я заплачу столько, сколько вам нужно, только выпустите меня. Это очень важно!

– Нет уж, – ответил Бон. – Не нужны мне твои деньги! Из-за таких как ты меня могут уволить, а мне еще семью кормить! Иди обратно!

– Извините, – ответил Джонатан.

Он сорвался и побежал к выходу, слыша позади лишь гневные фразы и слова. Мужчина, по-видимому, и не пытался остановить его, так как даже не вышел из-за стола. Джон повернул ключ, вставленный в замочную скважину, миновал двери и оказался на холодной мрачной улице. Все сливалось. Коннел смотрел на снег и не видел тропинки, белое полотно сменялось черным.

Джон не знал, куда идти, но помнил, в какую сторону направилась Мила. Фонари едва помогали, однообразные удручающие перекрестки запутывали, людей на улицах совсем не было.

«Черт меня дернул! – жалел Джон. – Сейчас бы сидел в палате и ни о чем не думал. Нет, угораздило пойти за этой Милой! Теперь буду блуждать, как идиот, пока не замерзну или еще чего хуже!»

В эту секунду послышался женский крик. Джон поднял голову и рассмотрел впереди в свете фонаря двух мужчин и девушку очень похожую на Милу. Коннел отбежал в тень переулка, спрятался за углом кирпичного дома и выглянул.

«Это точно она!» – подумал он.

Осмотревшись, Коннел увидел стеклянную бутылку. Он поднял ее за горлышко, сжал в руке и снова высунулся из-за угла дома.

– Отстаньте же! – закричала Мила.

Джон сплюнул, вышел на свет и побежал на незнакомцев, стоявших к нему спиной. Ударом по голове он свалил одного из них. Второй развернулся и тут же пнул Джона в живот. Коннел отскочил, переложил бутылку в другую руку и молнией разбил ее о землю. В руке осталась стеклянная розочка.

– Зря ты это, – прошипел второй мужчина и полез в карман куртки.

Джон завопил и бросился на него. Горлышко острием вонзилось прямо в грудь соперника. Коннел почувствовал на пальцах вязкую влагу, вытащил розочку из тела незнакомца и в ужасе отступил. Тот бездыханно рухнул на землю. Джон повернулся и увидел, как первый, держась за голову, убегал во тьму улицы.

Мила стояла в стороне и в исступлении наблюдала за происходящим. Она даже не шелохнулась с места при виде убитого Джоном мужчины. Коннел отбросил стекляшку и, тяжело дыша, еле перебирая ногами, подошел к Миле. В глазах темнело, а силы покидали.

– У тебя кровь! – вздрогнул Мила.

– Это его, – пробубнил Джон и упал на снег.

Она подняла Коннела, взвалила его руку на свою шею и повела в неизвестном для него направлении.