она...
Прошло несколько часов. Больница. Белые стены, холодные коридоры и запах антисептика.
Хёнджин сидел в приёмной, опустив голову в руки. Его пальцы были в её крови. Он не вытер. Не смог.
Врачи бегали, медсёстры что-то кричали, но он ничего не слышал. Только гул в ушах и голос в голове:
«Ты убил её. Ты сам довёл её до этого.»
Дверь открылась. Вышел врач в белом халате, с усталым выражением лица. Хёнджин резко встал.
— Как она? — сорвалось с его губ.
— Мы стабилизировали её. Сейчас она в сознании, но очень слабая.
Он замолчал, взглянув на Хёнджина так, будто уже знал, кто тот такой.
— Что с ней? — голос Хёнджина дрогнул.
Врач вздохнул.
— Из-за длительного, сильного эмоционального и физического стресса у неё началась острая аутоиммунная реакция. Тело… начало атаковать само себя.
Он говорил спокойно, но в голосе чувствовалась боль.
— Это называется тотальная алопеция. Все волосы выпали — навсегда. Волосяные фолликулы полностью разрушены.
Хёнджин смотрел на него в молчании. Его дыхание стало тяжёлым.
— Ей потребуется операция — не срочная, но обязательная. Чтобы остановить внутренние повреждения. У неё сильные воспаления, особенно в желудке и печени. От нервного напряжения организм начал разрушаться изнутри.
Хёнджин опустился на стул. Его лицо стало бледным, глаза стеклянными.
— Она не будет прежней, — тихо добавил врач. — Её психика… на грани.
— Я хочу её увидеть, — прошептал Хёнджин.
Врач посмотрел на него с укором.
— Подумайте. А точно ли вы — то, что ей нужно видеть сейчас?
И ушёл.
А Хёнджин остался один в коридоре, впервые в жизни не чувствуя в себе силы.
Он медленно открыл дверь палаты.
Внутри было тихо. Слишком тихо. Только слабое, еле слышное "пик-пик" от монитора и капанье жидкости из капельницы.
Она лежала на белой больничной кровати, под тонким одеялом. Лицо — мертвенно бледное, глаза полузакрыты. Голова — абсолютно лысая, кожа на ней чуть покрасневшая, словно всё это было не реальностью, а страшной пыткой.
Он сделал шаг вперёд. И в этот момент её ресницы дрогнули.
Она открыла глаза… и увидела его.
И тут же… начала плакать.
Беззвучно. Слёзы катились по щекам, а глаза были полны боли, страха, обиды, ужаса. Она хотела отвернуться, но капельница в руке мешала, и она лишь прижалась щекой к подушке, словно хотела исчезнуть.
— Я… — Хёнджин не знал, что сказать. Его голос сорвался. — Я просто… хотел…
Она всхлипнула.
Он подошёл ближе, опустился на колени рядом с её кроватью.
— Прости, — прошептал он. — Пожалуйста, прости меня…
Она не ответила.
Только слёзы. Только сжатые пальцы на простыне. Только лёгкая дрожь.
Он впервые в жизни не знал, как это исправить. Впервые понял, что натворил что-то, чего нельзя стереть.
И впервые по-настоящему захотел, чтобы она просто выжила.
Дверь палаты распахнулась резко, и в комнату ворвались Хан и Чонин.
— Т/и! — выдохнул Чонин, увидев её состояние. — Нет-нет… пожалуйста…
Он тут же бросился к другой стороне кровати, схватив её холодную руку. Хан замер в дверях, и как только увидел её лысую голову, капельницу, её слёзы — глаза наполнились яростью и слезами одновременно.
— Чёрт возьми… — прошептал он, — что ты с ней сделал?..
Хёнджин поднял взгляд, всё ещё стоя на коленях рядом с кроватью.
— Уходи, — сказал Хан, сдавленно. Его голос был опасно ровным. — Просто… уходи. Сейчас же.
— Я… — Хёнджин хотел что-то сказать, но Чонин перебил, его голос дрожал от злости.
— Она… была такой живой. А теперь смотри! Ты посмотри, Хёнджин! — он поднял голос. — У неё НЕТ больше волос, ты понимаешь?! Она сидит здесь, вся в капельницах, у неё кровь шла изо рта, а ты стоишь и что, жалеешь себя?!
Т/и всхлипывала, зарываясь лицом в подушку. Её плечи тряслись. Она не могла даже говорить.
Хан подошёл ближе к Хёнджину, сжал кулаки.
— Ты не человек, понял? Ты — чудовище. Ты хотел её сломать? Поздравляю. У тебя получилось.
— Я не хотел… — голос Хёнджина сорвался. Но слёзы не шли. Он был выжат.
— Заткнись. Просто заткнись, — прошептал Чонин, и с его глаз капали слёзы. Он держал Т/и за руку, как ребёнок. — Мы сами теперь будем её спасать. Ты тут больше никто.
Хёнджин встал. Медленно. Будто что-то внутри него умерло. Он посмотрел в последний раз на Т/и — ту, что дрожала, не в силах даже смотреть на него — и вышел, не сказав ни слова.
А в палате осталась тишина, нарушаемая только всхлипами.
Утро.
Хёнджин зашёл в больницу, держа в руках коробку с её любимыми сладостями. В другой — мягкая игрушка, медвежонок с бантом. Он почти не спал всю ночь. Всё обдумывал, всё переосмысливал. Он хотел измениться. Он хотел быть рядом и искупить.
Он медленно открыл дверь палаты, готовясь к её испуганному взгляду, к её слезам. Он мечтал услышать хотя бы её голос.
Но палата была… пуста.
Кровать — застелена. Монитор отключён. На тумбочке — ничего.
Медвежонок выскользнул из его руки и упал на пол.
Он выбежал в коридор, перехватил первую попавшуюся медсестру.
— Где она?! Девушка, что лежала в 213-й! Где она?!
Медсестра опустила взгляд.
— Её состояние резко ухудшилось этой ночью. Вызвали хирургов. Началась экстренная операция… Пройдите, пожалуйста, подождите возле операционной…
Он бежал по коридорам, как безумный. Игрушка и сладости остались лежать на полу.
Чонин и Хан уже были там. Молчали. Хан сидел, закрыв лицо руками. Чонин смотрел в одну точку. Когда увидел Хёнджина, хотел встать — но не смог.
Время тянулось вечностью. Казалось, стены сжимались.
И вот — дверь открылась. Вышел врач. Тот же, что говорил с Хёнджином вчера.
Лицо у него было мёртвое.
— Нам… жаль.
Тишина.
— Мы сделали всё, что могли. Но её тело не выдержало. Воспаление дошло до сердца. Она ушла во сне, прямо во время операции. Без боли…
Тишина. Настоящая. Абсолютная.
Мир рухнул.
У Хёнджина подкосились ноги. Он встал на колени, опершись на пол.
Он открыл рот — но ни звука. Ни крика. Только тишина. Слёзы не текли. Ничего не оставалось.
Всё, что он сломал… он больше не мог починить.
Он опоздал.
Он не слышал, как выбежал из больницы.
Не чувствовал ног. Не видел лиц прохожих. Всё расплывалось. Боль внутри рвала его на части, сжигая всё живое. Он не кричал. Он просто шёл — в пустоту, туда, где тишина и конец.
Он стоял на крыше. Ветер трепал его волосы. Город шумел внизу, безразличный, как и всегда.
Он посмотрел вниз.
"Если я исчезну, никому легче не станет... Но боль уйдёт", — думал он, сжимая перила.
И тут… зазвонил телефон.
Он не хотел отвечать. Но экран мигал: "Хан".
— Не делай этого, Хёнджин. Слушай меня. СЛУШАЙ! — голос в трубке был срывающийся, на грани истерики. — Она жива! Она очнулась!
Он замер.
— Что?..
— Врач сказал, сердце запустилось… она дышит сама… Она проснулась! Слышишь?! Она ЖИВА!
Мир на секунду остановился.
Хёнджин медленно отступил от края.
Телефон выпал из руки. Он прижал ладони к лицу, и вдруг — впервые по-настоящему зарыдал.
Его тело дрожало. Он упал на колени, на бетон, плача так, будто наконец снова начал чувствовать.
Он шептал, почти беззвучно:
— Прости… Прости… Спасибо…
Он ворвался в больницу, не чувствуя усталости, не замечая боли в сбитых коленях. Его сердце стучало, как сумасшедшее. Он летел по лестницам, сталкивался с медсёстрами, даже не извиняясь. Только одно было важно — она жива.
Когда он распахнул дверь палаты, мир на секунду замер.
Она лежала на кровати. Бледная. Худая. Голова — гладкая, без волос. Под глазами — синяки. Вена — под капельницей. Но её глаза были открыты.
И она смотрела прямо на него.
Он рухнул на колени прямо у её койки.
— Т/и… — прохрипел он, голос дрожал. — Ты… ты здесь… ты жива…
Он разрыдался. Без стыда. Без страха. Настояще. Слёзы текли по лицу, он прижимался лбом к её руке, потом обнял её за талию, как будто боялся, что она исчезнет, если он отпустит.
— Прости… прости… я чудовище… я не достоин… я убивал тебя своими руками… а ты… ты боролась… ты выжила…
Т/и сначала не двигалась. Потом медленно, дрожащей рукой, положила ладонь на его голову.
Он поднял взгляд. А она — впервые за долгое время — тоже заплакала.
Молча.
И слёзы их двоих слились на её простыне.