Против всех правил

Оливия

Горячий душ смывает усталость и остатки вчерашнего вечера, но мысли все еще роятся в голове, как назойливые мухи. Я старательно укладываю волосы в тугую, плотную косу, зализывая их воском, чтобы они идеально блестели, без единой выбившейся пряди (это часть образа, моя броня), и морально готовлю себя к работе.

Усев за стол, я начинаю подписывать огромную стопку плакатов. На каждом я улыбаюсь, держа ракетку и теннисный мяч, словно жизнь — это вечный праздник. Ложь. Через сотню плакатов рука начинает отваливаться, но я уже не думаю о том, что делаю: просто ставлю автограф за автографом на автомате.

Несмотря на все, что сказала Жаклин в машине, я чувствую благодарность. Да, она накричала на меня. Да, ее слова жесткие, иногда даже несправедливые. Но она приехала, забрала меня, отвезла домой, а потом отправилась обратно в бар за моей сумочкой. Потом снова вернулась сюда. Я могу злиться сколько угодно, но важно одно — она рядом. И это все, что имеет значение.

Закончив подписывать последний плакат, я откладываю ручку и тяжело вздыхаю. Рука ноет, голова все еще не до конца ясная. Я иду в гардеробную, достаю спортивную сумку с ракетками и формой, проверяю, все ли на месте, и отправляюсь на корт, где меня уже ждет команда, чтобы потренироваться перед матчем.

Алессандра наблюдает за мной с неизменной серьезностью, а Саманта (американская теннисистка из мировой сотни и моя хорошая знакомая) разминается на противоположной стороне. Сегодня ее задача — помочь мне в тренировке перед матчем.

Я ставлю сумку на лавочку, достаю белоснежную ракетку и кладу ее рядом. Начинаю разминку, концентрируясь на каждом движении и стараясь вытеснить из головы проведенную ночь в доме Ролланда, которая вспыхивает в памяти при каждой удобной возможности.

Не удивлюсь, если он меня проклял.

— Оливия, ты как? — заботливо спрашивает Саманта.

— Чувствую прилив энергии, как никогда, — вру.

— Слушай, это не мое дело, но... хм... мне так жаль...

— О чем ты? — бросаю, не прерывая разминку.

— Он поступил нехорошо. Вообще не понимаю, как можно было довериться этим двум остолопам и думать, что они ничего не разнесут.

Ее слова заставляют меня остановиться.

Я поворачиваюсь к ней, смотрю прямо в глаза и сглатываю, чувствуя, что внутри вспыхивает красный тревожный фонарь.

— Я не понимаю, о чем ты, Сэмми.

Ее рот чуть приоткрывается в удивлении, взгляд становится растерянным. Похоже, она не знает, как продолжить, потому что была уверена: я понимаю, о чем она говорит. Мое сердце начинает биться быстрее — я еще ничего не услышала, но мне уже страшно.

И тут голос разрывает зал:

— Ливи!

Оборачиваюсь на звук, который эхом разносится по всему корту. Это Нилан.

— Не начинайте. Стоп!

Он идет к нам, тяжело дыша, в руке сжат телефон, а лицо... его лицо мертвенно бледное.

— О нет, мы начинаем. Быстрее, — шепчет Саманта, бросая взгляд на моего парня, и уходит на противоположную сторону корта.

Я встаю в позицию готовности, уступая ей подачу, и не понимаю, что уже успела сделать не так, чтобы разозлить его.

— Остановитесь, — прерывает нас Нилан.

— Уйди с корта, пожалуйста. Ты мешаешь, — вмешивается Алессандра, мой тренер.

Лишь бы он не устроил сцену прямо здесь. Господи, прошу.

— Милый, будет лучше, если я закончу и... — я не успеваю договорить.

— Может, Ролланда позвать?

Я отбиваю мяч, поворачиваю голову в его сторону, пропуская удар Саманты, и смотрю на экран телефона, который он мне показывает.

— Что это? — спрашиваю я, стараясь дышать глубже.

— Закончишь гейм с ним? Или вам привычнее кончать такие занятия у него в постели?

Оборачиваюсь к трибунам в надежде, что никто не обращает внимания, но каждый член моей команды смотрит прямо на меня. Алессандра нахмурена. Жаклин прикрывает рот ладонью, не скрывая шока. Спортивный психолог пристально следит за моей реакцией. Саманта всем своим видом показывает, что пыталась меня предупредить и что ей действительно жаль.

— Нилан, не здесь, пожалуйста. Я все объясню, — произношу тише, стараясь его успокоить.

— Нет уж, давай при всех, — он даже не думает останавливаться.

Кровь приливает к лицу. Я хватаю его за руку и тащу в раздевалку, чтобы никто больше не слышал нас. Сердце бешено колотится, дыхания не хватает.

Я прекрасно понимаю, как все выглядит со стороны, и меня это пугает, но это не дает ему никакого права унижать меня при всех.

— Ничего не было, — говорю я, как только мы оказываемся в раздевалке. Обнимаю себя руками, чувствуя спиной холодный металл шкафчика. — Клянусь.

— Ты на фотографии в постели, Оливия, — его голос дрожит от злости. — По его словам, в его постели. Он отправил это Дину и Леону.

Слова обрушиваются на меня, как удар молнии, оставляя после себя плотное чувство вины. Я опускаю взгляд, избегая его глаз. Мне действительно жаль, что он увидел эту фотографию, а мысль о том, что она может разойтись дальше, только усиливает тревогу.

— Откуда она у тебя?

— Тебя это больше всего волнует? — он вспыхивает и резко смотрит на часы, пытаясь взять себя в руки.

— Пожалуйста, просто скажи, — умоляю я.

— Девушка Мартина, хорошего знакомого Дина, скинула ее в чат, где есть моя двоюродная сестра, — он смотрит на меня так, будто я совершила величайшее преступление. — А значит, скоро будут знать все.

— Нилан, я не спала с ним. — Мой голос звучит жалко. — Так получилось, что я оказалась у него дома. Это была ошибка. Я должна была быть у себя. Он разрешил мне принять душ, мы немного поговорили, и я легла спать на диване. Проснулась уже в его кровати, скорее всего потому, что он перенес меня под утро.

— Ты была дома у Рóмана, Оливия. Сам этот факт...

— И что? — я развожу руки. — Он что, не человек?

— Все шушукаются, что у вас роман. Это отвратительно. Он взрослый мужчина, а ты мелкая шлюха.

Его тон напоминает голос строгого родителя, который пытается пристыдить нерадивого ребенка.

Обвинения бьют по моему самолюбию, но вместо раскаяния вызывают гнев, с которым я не могу справиться. Попытка оскорбить меня, обозвав девушкой легкого поведения, не прошла мимо, но я не доставлю ему удовольствия оправданиями и объяснениями того, что это не так. Из нас двоих «шлюха» здесь именно он, ведь однажды он позволил славянской модели залезть себе в десны на афтерпати турнира в Монако.

Стиснув зубы, я делаю шаг вперед, подхожу близко, чтобы смотреть ему прямо в глаза, чувствуя, что в груди разрастается пламя.

— Все могут говорить что угодно, Нилан. Но я повторяю: ничего не было. — Замолкаю на секунду, чтобы взять себя в руки, прежде чем продолжить. — И, если честно, я не вижу в этой фотографии ничего катастрофического, — вру, с трудом удерживая ровное выражение лица. — Да, я на ней в халате, но не оголена и сплю. И вообще, как доказать, что это именно его постель? Кто это докажет?

— Блядь, Ливи. Ты просто поражаешь меня. Спишь в постели этого мудака и при этом пытаешься убедить меня, что ничего плохого не произошло.

Я невольно становлюсь на сторону Рóмана, даже не понимая почему.

Ничего не говорю Нилану о тех пикантных, дерзких словах, которые Ролланд шептал с невыносимой соблазнительностью, словно читал мои мысли и знал, что они наполнены жаром и страстью.

Также молчу о том, как сильно он меня обидел своим поступком, просто уйдя от разговора в момент, когда я поделилась своей проблемой.

И впервые в жизни я скрываю от Нилана нечто значительное, что хочу оставить только при себе. Это осознание ранит куда сильнее любых обвинений, которые он может бросить в мой адрес. Раньше у меня не было причин что-либо утаивать, поскольку с моей стороны все всегда было откровенно и честно. Не существовало секретов.

Но сейчас... сейчас я просто не могу и, более того, не хочу делиться.

Ролланд...

Этот чертов мужчина.

Он поступил как настоящая свинья, отправив фотографию прекрасно понимая, какой будет реакция. Низко, подло и цинично. Даже жестоко.

И все же, несмотря на это, я продолжаю находить ему оправдания, мысленно выстраивая объяснения: он не думал, что это выйдет за пределы круга его лучших друзей; не хотел сделать мне больно и не мог предположить, что все разнесется так далеко.

Ты идиотка, Оливия.

Ненавижу себя за это.

Почему я пытаюсь понять его? Почему защищаю перед Ниланом, когда сама знаю, как именно он поступил?

Ответа у меня нет. Есть только раздражение. На себя. На Рóмана. И на всю эту чертову ситуацию.