Против всех правил

Оливия

Головная боль становится сильнее сна, сдавливает виски, расползается по затылку, будто голову придавило диском для штанги, и, черт возьми, я больше не могу это терпеть. Вынужденно открываю глаза, моргаю, пока зрение не проясняется, и несколько секунд вообще не понимаю, где нахожусь.

Бледный свет пробивается сквозь шторы. Постель чистая, мягкая и... чужая. В воздухе стоит запах мужского одеколона, похожего на гель для душа, которым я вчера мылась в...

Стоп.

Меня осеняет.

Стоп. Стоп. Стоп.

Приподнимаюсь на локтях, затем сажусь, утопая в мужском халате, и вчерашние события нежеланно всплывают в памяти, одно за другим. Скандал с родителями. Разногласия с парнем. Бар. Алкоголь. Машина. Ролланд...

Боже, я у Ролланда дома!!

Меня накрывает волна стыда и злосчастной паники. В груди все сжимается, сердце колотится так быстро, будто хочет вырваться из своей клетки раньше меня самой. У меня есть парень, обязательства и сегодня у меня чертов матч, а я просыпаюсь в постели этого хамского, грубого, накачанного, сексуального медведя.

Стоп, Оливия.

Это просто... неприемлемо!

Резко вскакиваю на ноги, путаюсь ступнями в простынях и падаю на пол, упираясь ладонями в ковер. Пытаюсь высвободить ногу из тканевого плена, злясь, ведь мне кажется, даже ткань в его доме восстала против меня. Едва успеваю выпрямиться, как головокружение тут же сбивает меня с ног. Хватаюсь за голову, закрываю глаза и задерживаю дыхание, стараясь не дать тошноте вырваться наружу.

— Твою мать, — шепчу себе под нос, цепляясь за изголовье постели, а затем резко отдергиваю руку, словно от кипятка. В голову лезет мысль о том, сколько женщин касались этого ложа в грязном, безудержном экстазе.

Желудок протестует. Вчера я слишком много выпила. Слишком много говорила. И катастрофически мало спала.

Отражение в зеркале выглядит ровно так же, как я себя чувствую. Заплаканные глаза, бледное лицо, растрепанные волосы. Халат сползает с одного плеча, усиливая ощущение непристойности.

— Господи... — выдыхаю, зажмуриваясь.

Не могу поверить, что вчера ехала в одной машине с Ролландом, а потом позволила ему играть со мной в этой же спальне.

Когда я об этом вспоминаю, меня пронзает стыд. Хуже всего то, что я вывалила ему все об отце, Нилане и Рождестве.

Какая же ты дура, Оливия.

Он даже не друг мне, и я не должна была ожидать ничего другого от мудака вроде Ролланда, который воспользовался тем, что я пьяна, вытянул из меня все, что хотел, и просто исчез, оставив меня наедине. Очевидно, ему абсолютно все равно, что я чувствую и что думаю о себе.

Теперь он знает мою больную точку, и я могу представить, как он начинает этим пользоваться, шутить, издеваться и своей хищной улыбкой тыкать мне в лицо то, что я оказалась к нему благосклонна.

А была ли я благосклонна на самом деле?

Ненавижу.

Ненавижу его.

Просто ненавижу!!!

Нащупываю рядом на кресле толстовку и штаны, все его. Ну конечно. Я категорически не хочу, чтобы его вещи прикасались к моей коже, но раз я больше никогда не предстану перед ним в одном халате, выбора у меня не остается.

Натягиваю толстовку, ткань теплая и мягкая, но слишком просторная, так что я почти утопаю в ней. Затем надеваю штаны на голое тело, и одна мысль о том, что мое самое сокровенное место без привычной защиты в виде белья соприкасается с его вещами, заставляет низ живота сладко тянуть, а промежность покрываться влагой.

Это какое-то безумие или просто дурной сон.

И, Боже, как можно было дать мне штаны на три размера больше? Я раздраженно дергаю их вверх, потом закатываю резинку трижды, чтобы хоть как-то удержать их на бедрах.

Увидев на постели плоскую коробку с красным бантом, беру ее в руки и открываю «подарок». Любопытно. Внутри три запечатанные пачки толстых колгот, как для маленьких детей, и не простых, а разноцветных, с дурацкими рождественскими рожами. Оленьи морды, снеговики, елки с шариками.

— Да он издевается, — бурчу себе под нос, чувствуя дрожь в руках от злости.

Швыряю коробку обратно на постель и сжимаю кулаки. Злость накрывает с головой, настолько, что я слышу удары сердца в ушах.

— Ублюдок, — тихо шепчу, осознавая, что больше всего злюсь не на него, а на себя.

Вылетаю из спальни, хлопнув дверью. Нахожу лестницу и начинаю спускаться, чувствуя бурлящую в венах злость вместо крови. Каждый шаг приближает меня к цели — задушить Ролланда. Конечно, меня за это посадят в тюрьму, и я забуду о карьере, родне и прелестях успеха в столь юном возрасте, но это была бы жертва во благо. Я бы спасла от него тучу других девушек.

— Ролланд? — зову его громко, почти криком. — Иди сюда!

Ищу его в гостиной, затем направляюсь в сторону кухни и вижу его. Этот мерзкий хитрец сидит за столом и, черт побери, ест! На его лице довольная, нахальная улыбка, и смотрит он на меня так, будто я его личное развлечение.

— Доброе утро, оливка, — произносит он своим хриплым голосом, даже не пытаясь скрыть насмешку.

— Дай ключи от машины.

— Тебя манерам не учили? — он хмурится, отрываясь от тарелки. — Я вообще-то завтракаю. Садись и ты.

— Тебя, видимо, тоже, — парирую я. Мое самообладание трещит по швам.

— Сядь, поешь.

— Не хочу с тобой есть.

— Ты зла, понимаю, — тянет он снисходительно. — Надо было соглашаться переспать со мной. Уверяю, проснулась бы не такой агрессивной, как сорвавшаяся с цепи собака.

— Ты не предлагал! — необдуманно вырывается у меня.

Дерьмо...

Он награждает меня самодовольной улыбкой.

— Я не это имела в виду, — поспешно добавляю. На моих раскаленных щеках можно жарить еду. — Я жалею, что ты вообще подошел ко мне вчера и что я оказалась здесь.

Он медленно поднимается с места, не торопясь, забирает нетронутую тарелку и лениво направляется ко мне. Его фигура, высокая и массивная, заполняет все пространство между нами, вынуждая меня сделать два шага назад и задрать голову. Сердце пропускает удар, а затем начинает биться так быстро, как мячик на резинке, снова и снова срывающийся с ракетки и тут же возвращающийся назад.

Если в темноте его глаза могли показаться темно-коричневыми, то при дневном свете они медового оттенка. На нем лишь белая облегающая водолазка с длинными рукавами и вчерашние спортивные штаны — это не придает ему того превосходного вида, который обычно дает теннисная форма на матчах, но надменное выражение и его красота всегда при нем, вне зависимости от того, в чем он предстает перед людьми. От этих качеств Ролланду не сбежать: они проступают даже при простом упоминании его имени.

Оказавшись передо мной, он заканчивает пережевывать пищу, вздыхает, будто его утомляет сам факт разговора со мной, и кивает, заставляя меня обратить внимание на его небрежные локоны темно-коричневых, почти черных волос, золотистую кожу и идеальные пропорции лица.

Прости меня, Господи, ибо я согрешила, думая о его красоте.

— Если бы я видел, что там сидишь ты, а не очередная блондинка в короткой юбке, я бы не подошел, а сразу позвонил твоей сестре или тренеру, — произносит он с мрачным удовольствием, смакуя каждое слово, бьющее по моему самолюбию.

В этот раз я не могу промолчать.

— Знаешь что?

— Что? — ухмыляясь, хмыкает он.

— Ты показался мне порядочным человеком, когда спросил, почему я пригубила алкоголь и была так расстроена.

— После твоего «пригубила» бар перешел на безалкогольное меню, Рэй.

Не стану комментировать.

— Ты все перечеркнул вчера и перечеркиваешь еще больше сейчас.

— Что «все»?

— Ты просто самовлюбленный человек, нарцисс, который пытается доказать всем, какой он прекрасный, накачанный мужчина. — Мой голос звучит все громче, дыхание учащается.

— Но я и есть прекрасный, накачанный мужчина. Что тут доказывать?

— Ты разбалованный ребенок, Ролланд! Вот кто ты. Все тебя в зад целуют, а ты еще ниже кланяешься, чтобы им было удобнее.

Как много я сказала. Снова. Оливия, зачем? Но злость и то, что бурлит во мне, не дают остановиться, смешивая обиду и страсть в токсичный коктейль, от которого кружится голова.

Его лицо меняется. Игривое выражение исчезает, уступая мрачной, зловещей неудовлетворенности. Взгляд прожигает меня насквозь, и я чувствую себя перед ним абсолютно голой. Я вынужденно отступаю на шаг, но спотыкаюсь, едва удерживаясь на ногах.

Он подходит ближе.

Слишком близко.

— Я позвонил твоей сестре. Она приедет за тобой через час, — его голос звучит как приказ. — А теперь сядь, поешь и молча подожди ее.

Он толкает мне в грудь тарелку с омлетом, авокадо и двумя тостами, намазанными пастой из вяленых томатов, и я хватаю ее обеими руками, чтобы она не упала.

— Колготы оставь себе, — шепчу я, сглатывая и стараясь подавить дрожь в голосе.

Его губы изгибаются в презрительной улыбке.

Это невозможно терпеть. Его близость заставляет меня нервничать, и он получает от этого удовольствие.

— Единственное место, на которое они налезут, — это то, которое ты вчера лапала у входной двери.

Мои щеки моментально вспыхивают. Зачем он напоминает?

— Сволочь, — шепчу себе под нос, отворачиваясь.

— Да, Рэй, я такой, — соглашается он, возвращаясь к кухонному острову. — И ни о чем сказанном вчера, кроме последнего разговора перед сном, я не жалею. По крайней мере, я могу признать, что веду себя невоспитанно, а ты — нет. И не благодари за то, что я не бросил тебя в баре и не позволил разбиться в машине. — Он берет бутылку с чем-то похожим на протеиновый коктейль, агрессивно встряхивает ее и, вразвалочку, направляется в коридор, скрываясь за углом. — Я в зале, тренируюсь. Когда приедет сестра, забери свои вещи с дивана в гостиной и выметайся. Мою одежду можешь не возвращать. Сожги, если хочешь.

Пытаюсь успокоиться, но задыхаюсь от злости. Это кажется невозможным.

Он видит меня насквозь, замечая все до мельчайших деталей, и его взгляд, точно невидимая рука, раздевает меня до самого существа, лишая возможности скрыться.

Вчера, когда он предложил мне прикоснуться к нему, я сразу поняла: это была хитро рассчитанная провокация. Он видел, как сильно я этого хотела, несмотря на все запреты; что у меня есть парень, и то, что я должна была отвернуться и уйти. Он уловил мое желание в каждом сбившемся вдохе, в том, как я прикусывала губы, в том, как мой взгляд задерживался на нем чересчур долго.

И сейчас мне так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю.

Я позволила себе слабость, которой не могла дать объяснение. Его прикосновения, тихий шепот, взгляд, проникающий в самую сокровенную часть души, вызывали во мне такую бурю чувств, что я теряла контроль над собственным телом. Оно поддавалось ему без сопротивления, словно было не моим.

Как он сумел обрести такую власть надо мной всего за один вечер?

Сижу в машине, держа свои вещи на коленях, и слушаю лекцию старшей сестры. Как же мне хочется просто надеть наушники, включить шумоподавление и погрузиться в тишину — только она сейчас способна хоть немного успокоить мою голову, которая и без того раскалывается.

— Ты безответственная, Оливия Рэй! — отчитывает Жаклин. — Все беспокоились о тебе, звонили, но ты не брала трубку. Ты вообще понимаешь, что мы себе надумали?

Я молчу. Просто молчу.

Я не хочу с ней разговаривать.

Не хочу оправдываться ни перед кем.

— Ты хоть представляешь, каково было получить звонок от Рóмана? — продолжает она, не обращая внимания на мое молчание. — Или услышать: «Джеки, твоя сестра спит у меня в спальне, забери ее, иначе все подумают, что у нас с ней роман». Это позор!

— Ничего не было, — наконец отвечаю, устало тру глаза и отворачиваюсь к окну.

Я благодарна своему ангелу-хранителю за то, что он не дал Рóману наябедничать Жаклин о моем алкогольном опьянении.

— Хрен с ним, с этим Ролландом, но сегодня матч! — ее голос становится жестче. — А ты далеко не в той форме, в какой должна быть. Это даже со стороны видно. Я как твой менеджер просто в ярости. Алессандра будет зла. Конечно, она ничего не скажет тебе в лицо, но, поверь, задумается об уходе, потому что ни один нормальный спортсмен не шастает по мужским домам ночью и не занимается хрен знает чем перед матчами!

— Я в порядке, — отвечаю с раздражением, даже не пытаясь ее убедить.

— В порядке? — она саркастично смеется. — И к открытию сезона ты тоже готова?

— Готова. Я ко всему готова.

— Нет, — она напрочь отказывается слушать. — Ты обязана обсудить со своим спортивным психологом все, что сейчас происходит в твоей жизни. Если ты не возьмешь себя в руки, потеряешь все, чего так усердно добивалась.

Ее слова тревожат меня, но я упрямо отталкиваю их, отрицая каждое, ибо не собираюсь обсуждать с Джозефом то, как мне тяжело справляться с семьей, теннисом и парнем, которые одновременно требуют от меня постоянного внимания. Не буду говорить с ним и о том, что у нас с Ниланом не все получается... ну, в общем, понятно в чем. Просто не стану.

— Джеки, матч вечером, — сдаюсь я, лишь бы она замолчала. — Я приду в форму и хорошо сыграю. Обещаю. Больше такого не повторится.

Она поворачивает голову ко мне, пока мы стоим на светофоре. Ее лицо смягчается, но голос все равно остается строгим. Она кладет ладонь мне на колено.

— Прошу, Оливия, возьми себя в руки. Я понимаю, ты хочешь расслабиться, но сейчас нельзя. Мы приедем к тебе домой, ты подпишешь те плакаты, которые должна была подписать вчера, выйдешь на корт, сыграешь с итальянкой, выиграешь и будешь купаться в аплодисментах. Потом пресс-конференция, фанаты, автографы. После — небольшой отдых.

Это мое любимое. Заранее расписанный план на день, в котором нет места ни для моих желаний, ни для моих эмоций. Такие дни никогда не принадлежали мне. Они всегда были отданы теннису, зрителям, карьере, успеху — всему, кроме меня.

Но я все равно киваю. Потому что знаю: спорить с Жаклин бесполезно.