Против всех правил

Рóман

Я понятия не имею, что делаю.

Мы сидим в машине на парковке у моего особняка, этот светловолосый ангел в дьявольски короткой юбке крепко спит, сопит и иногда что-то невнятно бормочет. Какое-то время я просто смотрю на острые черты ее лица, на то, как тонкие пряди волос касаются щек, и ловлю себя на мысли, что мог бы просидеть здесь до утра со включенной печкой, как сторожевой пес, лишь бы не потревожить ее сон.

Нонсенс.

Хочется врезать себе и напомнить, что я не должен испытывать к этой девчонке никакой слабости. Я просто помогаю ей, так ведь? Животное внутри скалится, желая подчинить ее, и это не имеет ничего общего с чувствами. Это просто голод, инстинкт, физиология, не больше.

— Оливия, подъем.

Она хмурится, не открывая глаз, ее розовые губы слегка приоткрываются, но дальше этого ничего не происходит. Я мог бы дернуть ее за плечо и вырвать из сна, но, черт возьми, рука не поднимается.

Она выглядит сверх всякой меры уязвимой.

— Оливия, мы приехали, — сообщаю грубее, чем собирался, и убираю с ее лица выбившуюся прядь волос. — Если оставлю тебя здесь, ты замерзнешь.

Ее глаза распахиваются, и она резко отодвигается, ударяясь затылком о стекло. На лице мелькает смесь недоумения и растерянности, она оглядывается по сторонам, и я вижу, как до нее медленно доходит, что это не ее дом.

— Пойдем. — Я просто открываю дверь и выхожу, обрывая ее любые возможные вопросы.

С неба ровно и спокойно падают снежинки, на улице тихо, без ветра. Тротуары возле коттеджей еще не расчищены, и снег под ногами приятно хрустит. Даже для меня это выглядит сказочным.

— Ролланд, — зовет она, выходя из машины и обнимая себя руками. Мое пальто лежит у нее на плечах, и если я, стоя в одной рубашке, подхвачу ангину и слягу на месяц, то непременно попрошу Дина и Леона притащить ее ко мне и запереть со мной в одной комнате, чтобы она тоже помучилась из-за моей болезни. — Ты какого хрена привез меня сюда?

Неблагодарная... В ее тоне столько возмущения и упрека, что я едва сдерживаю ухмылку.

— Я с кем разговариваю? — переспрашивает она, когда не получает ответа.

— Ты была милее, пока спала. И, что особенно важно, тише.

— Я серьезно, — выплевывает она, оглядывается по сторонам и опускает взгляд на туфли на небольшом каблуке, которые утопают в снегу.

— Просто замолчи, — отвечаю я спокойно. — Будь послушной девочкой. Иди сюда.

— Пойду домой пешком, — бросает она. — Мне всего десять минут хода.

У меня в силу, как Оливия выразилась, почтенного возраста больше ума, и я прекрасно понимаю, что в топе, короткой юбке и какой-то ничтожно тонкой кофте за десять минут ходьбы по снегу ее на следующий день ждет (динь-дон, завтра у нее теннисный матч) цистит. Даже если я сжалюсь и скажу ей об этом, она все равно не послушает, потому что упряма и горда до идиотизма.

Я вижу, как ее щиколотки погружаются в снег, обнаженные ноги, покрытые мурашками, дрожат от холода, и внутри меня что-то неприятно екает. Смотреть на голые ноги в снегу — пытка. Завтра я куплю ей пару шерстяных колгот. Нет, три пары.

Плюнув на здравый смысл, я подхожу к ней, резко подхватываю на руки и направляюсь к дому.

— Ролланд! — она бьет меня по плечам, извивается, и щипает за шею в знак протеста. — Пусти. Пусти меня!

Просто игнорируй ее безумие.

Просто не обращай внимания.

Просто занеси ее в свой теплый дом.

— Я исполню твое желание, — говорю спокойно, — но сначала будь добра, достань из моего кармана ключи.

Она прищуривается, злобно сверкая своими изумрудными глазами, показывая, насколько ей неприятно выполнять мою просьбу, и, черт возьми, я наслаждаюсь этим.

Ее рука медленно скользит в мой карман, и, когда ее пальцы касаются ткани внутри, мы с моим членом одновременно усмехаемся.

— Это не ключи, тигрица.

Она вздрагивает, и на ее лице вспыхивает смесь злости и стыда.

— Заткнись, — шипит она, но ее пальцы лишь сильнее упираются в то, что нащупали.

— Ключи, если ты вдруг не знала, острые, а не толстой, округлой и длинной формы.

— Не дотягиваюсь, — бурчит она сквозь зубы. Щеки у нее такие красные, что мне стоит огромных усилий сдерживать смех и делать вид, будто ее тактильность мне неприятна.

— Оливия, достань гребаные ключи, а не лапай мой член. Просто глубже. Чуть левее.

Она резко опускает руку ниже, нащупывает связку и наконец вытаскивает их.

— Хорошая... о-о-очень хорошая девочка, — довольно протягиваю, позволяя себе ухмыльнуться. — Теперь вставь в дверь ключ с круглым брелком Wimbledon.

Ее лицо полыхает от смущения, но она молча делает то, что я сказал. Маленькая победа, но все же приятная.

Дверь мягко открывается, впуская нас внутрь, я шагаю через порог, закрываю ее ногой и, взглянув на Оливию, просто расслабляю руки.

Она падает к моим ногам, и, как я и ожидал, тут же взрывается ядом.

— Ты больной?! — кричит она, испепеляя меня взглядом.

— Ты просила отпустить.

— Мне больно!

— Но ты просила.

— Что?! — лежа на полу, она приподнимается на локтях. Грудь тяжело вздымается от ярости.

— Я сказал, что исполню твое желание, как только мы войдем в дом, — спокойно напоминаю. — На полу не слишком твердо?

С этими словами я хладнокровно переступаю через нее и включаю приглушенный свет в коридоре. Ее негодование забавляет меня, как экзотический зверек в зоопарке маленького ребенка, а крики только добавляют пикантности происходящему.

— Будь ты проклят, Ролланд!

— Не разбрасывайся такими словами.

— А ты людьми!

Ее остроумие заставляет меня тихо хохотнуть. Вместо ответа я прохожу дальше, игнорируя тот факт, что накануне Рождества привел Оливию Рэй в свой дом, хотя она была последней девушкой, которая вообще должна была здесь оказаться, независимо от праздников.

— Должен признать, хорошее замечание.

И в этот момент я чувствую резкий удар в спину.

Медленно оборачиваюсь и вижу ее с одним каблуком в руке. Второй, судя по всему, только что прилетел мне между лопаток.

— Оливия, — предостерегаю низким, рокочущим тоном, от которого у любой другой давно бы подкосились колени, и она послушно вымаливала бы прощение.

Но она не из их числа.

Ее изумрудные глаза горят необработанной злостью, и, черт побери, она начинает заводить меня. Не сексуально. Гораздо хуже.

На агрессию.

— Я сказал нет.

Каблук тридцать восьмого размера летит в меня с такой силой, будто она подает на Wimbledon.

Она не послушалась.

— Оливия Рэй, угомонись сейчас же! — рычу я, подходя ближе.

Хватаю ее за запястье и, не слушая возражений, тащу через весь коридор в гостиную. Она извивается, босые ступни скользят по паркету в попытке затормозить, и этот звук трения режет по моим нервам.

Не верится, что она действительно швырнула в меня туфли.

— Упрямая как ослиха, — бормочу себе под нос, грубо усаживая ее на диван. Сам сажусь напротив, прямо на журнальный столик, тяжело дышу и впиваюсь в нее гневным взглядом. Ее поступок всколыхнул во мне старый страх, и единственная защитная реакция на него — агрессия. Не хочу причинять ей вред. — Никогда! Никогда не бей меня и не пытайся бросать в меня какие-либо предметы, потому что впредь я не стану это терпеть и отвечу тем же. Никогда, ты меня услышала?

Она молчит, сжимаясь на диване.

Боится меня.

И правильно делает.

— Отвечай, — приказываю.

— Зачем ты притащил меня сюда? Ты говорил, что отвезешь домой, — в оцепенении тараторит она, не отрывая от меня взгляда, сверкающего испугом. — Ты привез меня сюда, чтобы обидеть? Ты просто... извращенец!

— Значит так, — перебиваю ее словесный понос. — Я скажу один раз, оливка, а ты заткнись и слушай. — Пауза. — Ты оставила свою сумку в баре. Войти в твой дом без ключей я не могу, не электроник, к сожалению. Оставлять тебя на улице — тоже не вариант. Поэтому я привез тебя сюда, чтобы ты переночевала.

Ее плечи опускаются, она тяжело выдыхает и обнимает себя руками, будто пытается выстроить вокруг себя барьер. Гнев испаряется, оставляя лишь упрямство и тихую обиду.

Наконец-то хоть капля послушания.

— О, и да, — добавляю я. — По-хорошему, это мне стоит тебя бояться. Ты возбуждаешься от злости, а значит, жертвой окажусь я. Вдруг набросишься, разденешь и... свяжешь.

Мои слова пропитаны насмешкой, а плотоядная улыбка только усиливает эффект.

Ее глаза снова вспыхивают.

Я встаю и медленно осматриваю Оливию с головы до ног. Короткая облегающая юбка подчеркивает фигуру, и если бы она сейчас лежала на моем диване лишь в одном белье, картина выглядела бы куда убедительнее.

Ничего личного, просто факт.

— Ты можешь воспользоваться душем, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие. — Потом покажу, где будешь спать.

— Спасибо, — вдруг произносит она.

Я не оглох? Она правда сказала это?

Наверняка ей сейчас невыносимо неловко находиться здесь, и мне это нравится. Я ловлю себя на том, что начинаю любить ее смущение, но есть одно «но». В моем доме женщины не сидят одетыми на мягких поверхностях и тем более не лежат на твердых. Обычно они стоят раком, опираясь на их спинки, и закатывают глаза от удовольствия, пока я делаю с ними все, что хочу.

Снова ничего личного. Просто факт.

Киваю ей, чтобы она шла за мной. Ее босые ступни тихо и осторожно шлепают по полу, словно она пытается скрыть сам звук своего присутствия. Веду ее к гостевой ванной комнате на первом этаже, открываю дверь и жестом приглашаю войти.

Она обнимает себя руками, на мгновение поднимает на меня взгляд и тут же исчезает за дверью, сразу запираясь на замок.

— Господи, — бормочу я, отступая на шаг.

В голове, против моей воли, вспыхивает картина. Оливия под струями горячей воды. Кожа блестит от капель, пар медленно затягивает пространство душа, размывая контуры. Я знаю, что она воспользуется моими гелями, и будет пахнуть мной.

— Черт, — тихо ругаюсь, проводя ладонью по лицу. — Что же ты делаешь, Рóман...

Беру себя в руки, устало иду на кухню, наливаю себе три пальца виски и опустошаю стакан одним глотком. Со звоном ставлю его на холодную столешницу из темного мрамора, массирую пальцами веки и пытаюсь стереть из головы образы девчонки, которая сейчас плещется у меня в душе.

Поднимаюсь на второй этаж, захожу в свою ванную, быстро ополаскиваюсь, также быстро снимаю стресс рукой, чищу зубы и натягиваю свежие, широкие, почти до пола спортивные штаны. Было бы славно просто лечь в постель и сделать вид, что в моем доме нет недовольной женщины, и что коврик у входной двери предназначен для сна, но я же джентльмен. Мне придется лично проводить ее в гостевую спальню и убедиться, что из-за присущего ей любопытства она не будет бродить по дому в поисках лежбища.

Выхожу из душа и застываю, как только в поле моего зрения попадает оливка, утопающая в моем белом халате, который был ей велик как минимум на два размера. В руках она держит свои вещи, из-под которых подло выглядывает черное белье. Мое внимание невольно цепляется за кружевной край, и она это замечает.

Все-таки черное кружево...

Лицо Оливии мгновенно заливается румянцем, и она торопливо прячет скомканные вещи за спину, чтобы я перестал глазеть. Между нами сейчас всего один убогий халат, и я отчетливо понимаю, что он единственная граница между моим и ее телом. Только халат меня сейчас и останавливает.

— Ты заблудилась? — прищуриваюсь, оставаясь на пороге ванной.

Она нервно облизывает губы и тут же отводит взгляд.

Эти сочные губы...

— Я... не нашла... не знала, куда можно положить вещи, — шепчет она, запинаясь. — Думала, гостевая...

— Ложь, Оливия.

Я делаю шаг вперед, и она тут же отступает на шаг назад.

— Ты оказалась в моей спальне.

Она мычит что-то нечленораздельное, пытаясь возразить, мотает головой из стороны в сторону и широко раскрывает глаза, словно я держу в руках нож, а не просто внимательно смотрю на нее.

Я делаю еще два шага, и она отступает на столько же. Шагаю снова, сокращая расстояние между нами до меньше чем полуметра, и теперь улавливаю ее новый запах — смесь замши, кожи, ладана, малины и шафрана.

Поверх этих нот проступает ее собственный, женственный аромат оливок.

— Используй слова, — продолжаю давить, наклоняясь. — Не заставляй меня спрашивать еще раз.

— Я... я не хотела... — она отступает на полшага, но тут же упирается поясницей в комод и опускает голову.

— Посмотри на меня.

На этот раз она слушается и поднимает на меня свои большие глаза. Я подхожу еще ближе. Ее дыхание сбивается, щеки горят огнем, а взгляд мечется между моими глазами.

— Не хотела? — усмехаюсь. — Или все-таки хотела?

— Мне просто... — начинает она, но я не даю закончить.

— Захотелось оказаться там, где никто другой не бывает? — продолжаю я, понижая голос. — Или ты представляла, что я сделаю, если найду тебя здесь? Это любопытство, а не «не хотела».

Ее глаза расширяются, губы приоткрываются, словно она хочет что-то сказать, но не находит слов.

Я лишил ее дара речи.

— Твое дыхание. — Я медленно склоняюсь к ее уху. — Оно сбивается. Ты не можешь смотреть мне в глаза, и вся покраснела. Знаешь, что это значит?

— Замолчи, Рóман... — выдыхает она.

Я усмехаюсь, почти касаясь губами ее кожи.

— Ты боишься меня, — говорю тихо. — Но не потому, что я могу что-то сделать. Нет. Ты боишься своих мыслей, реакции тела и собственных желаний.

Ее губы дрожат, а в глазах вспыхивает смесь стыда, возбуждения и бессильной злости, которая завела меня еще в баре и с тех пор только крепнет.

— Оливия, — отстраняюсь на пару сантиметров, чтобы взглянуть ей в глаза. — Ты в моей спальне и стоишь передо мной в одном халате. Чего ты хочешь?

— Ничего.

— Мне нравится ловить тебя на лжи.

Прижимаю ее телом к комоду, ощущая, что ее дыхание сбивается все сильнее. Она не отводит взгляда, даже когда я наклоняюсь ближе. Возможно, Рэй впервые испытывает настоящее, жгучее возбуждение и задается вопросом, почему с ее бойфрендом такого никогда не случалось.

Я мог бы рассказать ей, откуда берется это ощущение, мог бы объяснить, что желание просыпается, когда рядом оказывается тот, кто знает, куда именно надавить, чтобы тело начало предавать разум. Но я выбираю другую тактику, выжидая. И бинго. Она опускает взгляд на мой торс и сглатывает слюну так заметно, что это движение, должно быть, проходит по ее пересохшему горлу, как наждачная бумага.

Она пришла сюда не просто так, это очевидно. Я готов поспорить на миллион долларов, что ей хотелось увидеть меня таким, каким она никогда не видела.

Полуголым, в одних низко опущенных штанах.

Любопытство святой Рэй тянется еще со времен академии, когда она, будучи подростком, засматривалась на меня так же, как и остальные девочки, только делала это осторожнее, старательно пряча взгляд.

Ей было десять, когда она впервые подошла ко мне на корте и попросила подержать мою ракетку. Для нее она была, откровенно говоря, большой и неподъемной. Мужские ракетки почти всегда тяжелее женских, что уж говорить о детских. Моя весила около трехсот сорока граммов, тогда как ракетки, с которыми играла Оливия, едва дотягивала до двухсот пятидесяти пяти. Я сказал ей, что ракетка не по размеру, но маленькая Рэй гордо вскинула ее на плечо и заявила, что ей как раз.

Я тогда не стал возражать. Мы с парнями лишь усмехнулись ее упрямому желанию доказать свою силу и уступили корт на один розыгрыш. Она попыталась нанести несколько неуклюжих, но настойчивых ударов, сжав зубы и не сдаваясь.

Уже тогда я понял, что этот светловолосый вихрь вырастет в бурю, которая сметет соперниц и возьмет все, на что нацелится. Так и случилось. В восемнадцать лет она обыграла первую ракетку мира в женском одиночном разряде на US Open, получила приз в пять миллионов долларов и поднялась в мировом рейтинге на третье место.

Сейчас я смотрю на нее и вижу все те же изумрудные глаза, но теперь в них сквозит вожделение, которое она до сих пор держит на коротком поводке.

Ее взгляд скользит по моим плечам, задерживается на груди, и замечаю, что она все чаще сглатывает.

— Хочешь дотронуться? — спрашиваю я.

— К чему?

— К плечам... торсу... татуировкам. Ты этого хочешь?

Она молчит, но взгляд говорит за нее. Она пожирает меня глазами, даже не пытаясь скрыть, как сильно хочет сделать то, о чем я только что сказал.

Мое тело другое, не похожее на тело ее двадцатидвухлетнего парня. Я в форме сухого спортсмена с низким процентом жира, плотным рабочим прессом, сильными подвижными плечами, жилистыми руками, широкой, послушной спиной и мощными выносливыми ногами. А он худой и высокий, и я не могу не отметить его рыжие волосы и лошадиную челюсть, которая бросается в глаза, когда он улыбается. Вообще не понимаю, что она в нем нашла.

И вот, глядя на подобие греческого мужского тела, она выглядит как диабетик на третьей стадии, которому сунули под нос огромный торт. Именно так она на меня смотрит.

— Твой парень любит, когда ты к нему прикасаешься?

Я протягиваю руку и легким движением задеваю ремешок ее халата, из-за чего она вздрагивает и невольно сжимает бедра, пытаясь спрятать то, что я и так могу дорисовать в голове.

— Оливка, ответь мне, — требую я. — Ты прикасаешься к нему?

Ее губы дрожат, и она кусает нижнюю, чтобы остановить это.

— Зачем ты спрашиваешь, Ролланд?

— Потому что сейчас ты смотришь на меня так, будто готова сорвать с себя халат и забыть, что у тебя вообще есть парень.

Она отворачивается, но уйти я ей не даю; упираюсь ладонями о комод по обе стороны от нее и окончательно отсекаю пусть к отступлению.

— Ты слишком высокого о себе мнения, — ее голос почти умоляет, хотя в нем все еще тлеет слабая попытка сопротивления.

— Нет, — усмехаюсь я, отстраняясь на несколько сантиметров, чтобы снова поймать ее взгляд.

— Я не хочу делать то, что ты предложил.

— Признай, Оливия, — шепчу я, поворачивая ее подбородок, заставляя снова смотреть на меня. — Просто признай.

Она пытается что-то сказать, но слова тонут в сбившемся дыхании. Она боится, и все же в ее взгляде больше страсти, чем страха. Мне просто хочется отодвинуть гребаный халат и увидеть, как по внутренней стороне ее бедер стекает естественная смазка.

— Хочу... воды. Я хочу воды, Ролланд.

Ее взгляд снова скользит вниз, а губа дрожит, когда она в который раз прикусывает ее, пытаясь удержать волнение. Оливия осторожно надавливает боком на мою руку, чтобы я выпустил ее, а затем, добившись своего, поправляет халат одной рукой, возвращая себе остатки самообладания.

— Можно, пожалуйста... ты м-можешь мне принести... — она запинается и нервно выдыхает. — Боже, нет. Показать... спальню. Точнее гостевую.

Ее нервозность цепляет и меня, но уже не как игра.

В голове щелкает холодная мысль о том, что она напилась в баре не просто так, а я все еще не знаю почему.