Против всех правил

Рóман

Блядь...

В этом баре нету никого, кроме блондинки, которая пьет гребаный мартини и иногда посасывает губами оливку, которую никак не может съесть. Так и хочется подойти, засунуть поглубже ей в рот этот фрукт и наконец успокоиться.

Девушка в короткой юбке, иногда подергивая ногой в такт музыке, сидит ко мне спиной за барной стойкой. Мои друзья что-то говорят, смеются, а я просто сижу и, как последний идиот, не слышу ни слова, потому что смотрю на идеально загорелую спину, линию плеч и подкачанные мышцы, которые открывает ее топ, и не могу заставить себя отвести взгляд.

Почему бедняжка накануне Рождества весь вечер сидит в одиночестве и пьет бокал за бокалом?

Бар украшен гирляндами и блестящими шарами, по колонкам играет легкая рождественская мелодия, а в воздухе витает запах хвои и корицы. Вокруг смеются компании, обмениваются подарками; официанты разносят подносы с закусками и шампанским, а она... она не считает себя частью этого праздника.

И я ее прекрасно понимаю.

— Рóман, вернись на Землю или подойди уже и подцепи эту юбочку, — раздается голос Леона, прерывающий мои мысли.

Леон смеется, успев разогреться парой коктейлей, а я лишь лениво облизываю губы, бросая взгляд в сторону девушки.

А правда, чего я жду?

— Трахни меня, Рóман, да! — передразнивает блондинку Дин, гогоча и хлопая Леона по плечу.

Каждый год накануне Рождества мы с парнями забегаем в бар буквально на часок. Это уже традиция: для них — возможность вырваться из-под семейной рутины, а для меня — редкий шанс просто расслабиться. Дин Абрам и Леон Оукморн — мои лучшие друзья детства еще с теннисной академии. У них уже есть жены, две дочери и вся эта рождественская кутерьма, в которую я не собираюсь влезать примерно... никогда.

Я ненавижу Рождество, бесконечные сборы с родней, лицемерные улыбки и лишние вопросы, которые отвлекают меня от главного — тенниса.

Обычно именно в это время у меня проходят важные благотворительные матчи, и последнее, чего мне хочется, — это сидеть за семейным столом и выслушивать вопросы о том, почему я до сих пор не женился и не обзавелся детьми.

Я вообще больше никогда не собираюсь заводить «нормальные» отношения.

Зачем мне влезать в это дерьмо?

Если бы я застрял в семейном круговороте, то точно не стал бы первой мужской ракеткой мира. К тому же я наполовину итальянец. У них начинать «устраивать жизнь» принято после тридцати с лишним, тогда как здесь, в Штатах, мы учимся зарабатывать деньги еще подростками.

Встаю с кресла, поправляю часы на руке и направляюсь к загадочной блондинке. Слышу за спиной, как парни посвистывают и подбадривают. Спасибо, конечно, за поддержку, но двадцать девять лет я прекрасно обходился без этой командной, юношеской чертовщины.

Присаживаюсь на барный стул через один от нее и, не глядя в ее сторону, заказываю два мартини.

— Я не заказывала еще, — слышу ее, доказывающую бармену, что коктейль ошибочный.

Где-то я уже слышал этот голос.

Определенно слышал.

Напрягаюсь, пытаясь вспомнить, но она, решившая облегчить мне работу, поворачивает голову, и моя улыбка медленно покидает кокетливое лицо, которое было готово несколько минут по заигрывать, а потом погрузиться между ее красивых ног у себя дома.

Я замираю, уставившись в изумрудные глаза. На лице тут же проступают злостные морщины, когда понимаю, что передо мной сидит блядская девятнадцатилетняя Оливия Рэй.

С какого-то хрена я чувствую ответственность за то, что застал ее в субботу пьяной и почти опустошившей один из самых элитных баров Нью-Йорка.

Святая Рэй сидит передо мной, испуганно хлопает глазами и, уверен, молится, чтобы я ничего не сказал.

А я скажу.

— Тренер знает, что ты пьешь?

Она сглатывает слюну, мой взгляд невольно следит за ее горлом, падает на грудь, которая то вздымается, то опускается, словно ей стало трудно дышать, и с огромным усилием отгоняю мысли о том, что ее декольте просится быть расцелованным.

Неправильно сексуализировать еще вчерашнюю девочку-подростка.

И все же она была хороша.

— Я не пью, Ролланд, — огрызается она, замечая, что я пялюсь.

— Вижу, Рэй.

На моем лице расплывается хищная улыбка, и меня, откровенно говоря, веселит то, как она отодвигает от себя бокал мартини и почти демонстративно закидывает оливку в рот. Я терпеливо и с наслаждением ждал этого весь вечер, и теперь она сделала это прямо передо мной, да еще и с того самого коктейля, который заказал для нее я.

— У тебя же завтра благотворительный матч с итальянкой. Прекращай...

— А ты что мой папочка?

Ну мог бы быть, если бы попросила меня так же, как просит своего парня.

Она так возмущена моим присутствием, что меня это только забавляет и заставляет продолжать провоцировать.

Прошло девять лет (я помню ее десятилетней девчонкой), а Оливия все та же импульсивная, резкая, прямолинейная оторва, не знающая слова «стоп», которая сейчас выглядит так, будто я застал ее за просмотром жесткого порно, и теперь она не знает, как объяснить, что случайно открыла вкладку порока.

Именно такая Оливия мне нравится намного больше.

Она поднимается на ноги, заметно шатаясь, и я на рефлексе подхватываю ее за талию, не давая навернуться.

Что должно было случиться, чтобы так надраться, прекрасно зная, что завтра непростой матч со второй ракеткой мира? Оливия, между прочим, третья.

— Ты за рулем? — спрашиваю я.

— Да.

— Я позвоню Алессандре, и она заберет тебя.

— Только... попробуй. — Эта девица смеет скалится на меня?

— Люди не должны видеть Оливию Рэй в пизду пьяную.

— Я забью тебя ракеткой до смерти, если наябедничаешь моему тренеру.

— Звучит сексуально.

— Не думала, что ты мазохист.

Провожу языком по зубам, улыбаясь ее попытке высмеять меня.

— Скорее садист. Люблю, когда женщины плачут в моей компании.

Лишь лучший итальянский портретист сумел бы запечатлеть для меня ее магнетические, изумленные глаза цвета драгоценного изумруда. Клянусь Богом, я повесил бы картину с ее взглядом у себя в спальне и наслаждался бы этими глазами испуганной антилопы, которой только что сказали, что совсем рядом затаился хищник, способный перегрызть ее тонкую шею одним укусом.

— От удовольствия, разумеется, — добавляю я, ухмыляясь.

Талия Рэй все еще в моих руках; она боится, старается не касаться меня, хотя я уверен, она просто делает вид, что я противен ей.

— А может твоему парню позвонить?

— Пошел ты.

— Напомни, как его зовут?

— Отсоси мне, — она продолжает язвительно защищаться.

— Сомнительное имя, — парирую я. — Кажется Нилан? Нилан Маккензи?

Как же благообразно она кривит свое молодое лицо.

Бинго, Рóман.

Когда она так ставит бровки домиком, в моей голове проскакивают неприличные отрывки сцен того, как она сидит передо мной на коленях, я жму в кулаке ее волосы, а она кривит лицо, потому что устала заглатывать мой член.

По моему телу проходит опасно-душевный разряд.

Усаживая ее обратно на барный стул, я обращаю внимание как подскочила ее короткая юбка. Ноги Оливии Рэй сводили с ума всех парней. И я знаю, что сейчас на них смотрят все озабоченные ублюдки бара, представляя как мышцы ее тела обхватывают их бедра и скачут верхом.

И я в их же числе.

Побойся Бога, Рóман. И отстань от ребенка.

Оборачиваюсь, скользя взглядом по бару в надежде, что поблизости нет ни одного папарацци, и коротким жестом головы указываю на выход.

— Сейчас выходишь на улицу и ждешь меня. Я отвезу тебя домой на твоей машине.

— Лучше поехать на такси за все деньги мира, чем сесть с тобой в одну машину. Извращенец, — шипит она, поправляя юбку.

Ее отчаянные попытки оскорбить меня лишь сильнее подогревают интерес. Она так старательно изображает отвращение, точно боится, что я увижу ее нездоровую тягу к моей персоне.

Я задерживаю на ней взгляд дольше, и вижу, как она вся сжимается, становясь меньше ростом. В этот момент мне вдруг становится интересно, боится ли она меня на самом деле. О чем сейчас думает?

Моя ухмылка ползет выше, когда взгляд цепляется за выпирающие соски под тонкой тканью топа. Кажется, я прекрасно знаю, какие мысли проносятся в голове святой Рэй, и тем забавнее наблюдать, как она упорно отказывается признать очевидное.

Она хочет меня.

И это бесит ее куда сильнее, чем я сам.

Знал бы ее парень, что ее заводит взрослый мужчина...

— Оливка, я же не потрахаться в машине предлагаю, а просто отвезти тебя домой, — позволяю фразе прозвучать двусмысленно, нарочно вбрасывая намек на возможный, случайный секс.

Ее щеки мгновенно заливаются краской, и, не поймите меня неправильно, на такое ее лицо мне нравится смотреть больше. Смущенное, напряженное, отчаянно пытающееся скрыть и стыд, и вожделение одновременно. В нем есть жизнь.

Обычно Рэй чертовски уверенная в себе девчушка, но рядом со мной она размягчается и становится пластичной, как теплый пластилин. Даже, когда мы попросту находимся в одном помещении, на одних кортах, я замечаю, как она оглядывается и бросает в мою сторону задумчивые, изрядно любопытные взгляды.

— Ты, Ролланд, самовлюбленная сволочь, — в ее голосе появляется дерзость. Святая Рэй набралась смелости. — Представь себе, не все девушки хотят переспать с тобой.

— А как насчет тебя?

— Я первая в их списке, — огрызается она.

Из моей груди вырывается смех.

Честно, вырвался. Я пытался сдержаться.

— Так я и думал.

— Не льсти себе. Я ни за что не легла бы в постель с таким, как ты.

— Это потому, что ты, в силу неопытности, судишь мужчин по своему парню, — я улыбаюсь и киваю в сторону выхода. — Идем.

Она не двигается.

— Ты реально думаешь, что все женщины мечтают лечь под тебя? — Оливия сужает глаза.

— И, представь себе, даже некоторые гомосексуальные джентельмены, — я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию и наклоняясь к ее лицу. — Но ты слишком усердно пытаешься убедить и меня, и себя в обратном.

— Ты несносен...

— Раздражает, что я прав, понимаю, — я наклоняюсь ниже, почти касаясь ее уха, и она сжимается, мечтая раствориться в барном стуле. — Ты краснеешь каждый раз, когда я приближаюсь к тебе или ловлю тебя взглядом.

— Нарцисс, — растеряно выплевывает она, глубоко дыша. Грудь поднимается и опускается так, будто она только что пробежала девять адских кругов стадиона.

— А ты жалкая лживая девчонка, — хищно усмехаюсь, не отрывая взгляда от ее глаз. — Пытаешься изображать недотрогу, но на тренировках твой взгляд выдает тебя снова и снова, скользит туда, где ты больше всего хочешь оказаться — ко мне. Ты не умеешь скрывать свои желания, Рэй.

— Я тебя ненавижу.

— Ненавидишь так сильно, что твое тело, — опускаю взор на ее вставшие соски, — подтверждает твою ложь.

— Ты ничтожество, Ролланд.

— А ты трусиха, раз боишься признать, что тебе хочется именно такого «ничтожества», как я.

— Я сказала: пошел ты.

— Только если ты пойдешь со мной, святая Рэй.

Она сомневается не зная, как ответить. Всего на секунду ее губы дрожат, и, полагаю, она испытывает страх перед собственными эмоциями, что не может не возбуждать меня сильнее и сильнее.

Поднимаю руку, мечтая впиться в ее природно пухлые, но не слишком большие губы, поглотить дыхание и язык, стереть между нами расстояние и доказать, что ей понравится именно то, чего она боится хотеть.

— Не смей, — шепчет она едва слышно.

Она понимает, что я хотел ее поцеловать, и могу поклясться чем угодно, что одного лишь воображения нас вдвоем, увиденных со стороны в пагубной ласке губ, оказалось достаточно, чтобы она промокла до последней нитки своего нижнего белья.

— Что именно не смей? — дразняще подношу пальцы к ее подбородку, заставляя поднять взгляд и встретиться с моими глазами. — Пробуждать в тебе то, что ты рьяно прячешь?

Она не отвечает. Просто отталкивает мою руку и, наконец, встает, стараясь выглядеть собранной, будто между нами ничего не произошло.

— То-то и оно.

— Ты ошибка, которую я не позволю себе совершить, — говорит она и клянется, в первую очередь, самой себе. Для меня ее клятвы тщетны.

— Подождем, пока ты захочешь ошибиться.

— Жди.

— Я терпеливый, оливка.

— Ты скорее умрешь от почтительного возврата, чем я захочу тебя.

Это она только что сказала, что я старый? И что она переживет меня?

К моему удивлению, она разворачивается на каблуках, набрасывает на плечи кофту и без оглядки уходит к выходу. Кажется, она даже протрезвела после нашего «приятного» разговора.

Чертова Рэй.

Делаю глубокий вдох, приказывая разуму взять под контроль похотливого дьявола внутри меня, запастись терпением и перестать зацикливаться на том, как моя эрекция создает мучительную тесноту в штанах. Если этот вечер затянется, подозреваю, за это терпение мне придется расплачиваться синими яйцами.

Я подхожу к своим парням, бросаю, что отвезу подопечную Алессандры домой, и оставляю им ключи от своей машины, обещая, что скоро вернусь на такси. Выслушиваю весь возможный набор грязных шуток об Оливии и, наконец, ухожу.

Сажусь за руль ее темно-зеленого «Мерседеса», отодвигаю кресло под себя и завожу двигатель. Салон пахнет ее духами — сладкими, с терпкой ноткой оливок, точно такими же, как она сама: сначала обманчиво мягкими, а потом резко бьющими в голову.

Мой взгляд цепляется за мелочи. Обертка от батончика в дверной нише. Серебристый брелок на ключах в виде зайца, слишком милый даже для нее. На радио тихо звучит какая-то романтичная попса, и это меня бесит. Такая музыка совсем не вяжется с той Оливией, которой она, как мне кажется, является на самом деле. Неужели это правда то, что она слушает? Или ей просто нравится создавать иллюзию чего-то легкого и нежного, когда внутри она совсем другая?

Она сидит на пассажирском сиденье, чуть откинув голову назад. Губы приоткрыты, волосы беспорядочно спадают на плечи, а медленное, чуть ли не сонное движение груди притягивает мой взгляд как гипноз, от которого невозможно оторваться.

Мое внимание снова притягивают ее спортивные, загорелые, слишком совершенные, чтобы быть реальными, ноги. Юбка задралась выше и, черт возьми, я ловлю себя на мысли, что хочу знать, какого цвета на ней трусики. Белые, кружевные? Или, может, черные, с тонкими лентами, которые я мог бы сорвать зубами?

Хочется провести пальцами по ее шее, почувствовать, как она дрожит, перехватить ее запястья, которые сейчас безвольно лежат на коленях, притянуть к себе, усадить на свои колени и позволить ей показать прелестные женские способности в позе наездницы.

Будь я проклят, но я хочу слышать, как она стонет мое имя, жалобное «Ро́ман», отчего мой член еще сильнее наливается кровью. В фантазии ее тело извивается под контролем моих рук; сильные бедра обхватывают меня, а ногти впиваются в мою грудь в предвкушении своего лучшего оргазма в жизни.

Стискиваю зубы, прогоняя дурманящие образы, поскольку совершенно не понимаю, откуда берется столь сильное притяжение к этой девушке.

Она ведь пьяна.

«Мерседес», как и его хозяйка, вызывает во мне противоречивые чувства. Его хотелось разогнать до предела, проверить, насколько он послушный и где находится грань контроля. Только в случае с машиной я хотя бы знал, где тормоза.

Когда мы трогаемся, Оливия решает заговорить:

— Вообще-то он очень хорош.

— Кто?

— Нилан.

Она произносит его имя с такой гордостью, будто защищает собственный выбор. Смешно. Я уверен, этот неопытный дурак не способен удовлетворить милую Рэй. Мне кажется, она и вовсе не знает, что такое секс.

— Да? — Я выключаю радио, чтобы ничего не слышать, кроме шума дороги и ее затаенного дыхания. — И что же он с тобой такого делает?

— Многое.

— Многое?

— Очень многое.

Мне, как взрослому человеку, смешно слышать столь красноречивый ответ. Теперь я окончательно убежден, что парень не умеет трахаться.

— Расскажи, — прошу с насмешливым выдохом. — Вдруг научусь чему-нибудь новому.

Она отворачивает голову, закидывает ногу на ногу и тяжело вздыхает. Что и следовало доказать. Готов дать голову на отсечение, что этот соплежуй просто укладывает ее на спину, пытается чем-то с палец поелозить между ее ног, кончает и, удовлетворенный собой, чешет языком, как она прекрасна, а потом гордо убеждает, что это лучший секс в ее жизни.

Его можно понять.

А вот ее... даже жаль.

Ставлю машину на парковку около ее дома, поворачиваюсь к ней и вижу, что воплощенное целомудрие сладко спит с приоткрытым ртом, опираясь головой на окно.

Ангел, право слово.

Всматриваясь в ее лицо, я молюсь, чтобы она не просыпалась, потому что... Почему, Ролланд? Мы относительно чужие друг другу люди, но эта девчонка заставляет меня чувствовать, что я не должен быть ублюдком с ней.

Мне хочется потрогать ее пухлые губы большим пальцем, затем всунуть его внутрь, почувствовать им влагу на ее языке, и следом просунуть этот же палец в горячую плоть между ее ног. Она бы медленно просыпалась, постанывала, сонно двигая бедрами, сводила бы ноги и не желала открывать глаза. Возможно, она бы даже получила оргазм в полудреме...

Но я не настолько мудак.

Сейчас она выглядит такой незащищенной, такой до смешного невинной, что во мне просыпается чуждое и раздражающее чувство блядского защитника. Вместо того чтобы заставить ее прямо сейчас выкрикивать мое имя, я стягиваю с себя пальто, мысленно проклиная ее за то, как легко она одета для декабря, и накрываю ее.

Со мной определенно что-то не так...

Мне нужны ключи от ее дома. Я оборачиваюсь назад — сумки нет. Рядом со мной тоже пусто. Наклоняюсь вперед, проверяю под сиденьем, не завалилась ли она туда, но и там ничего.

— Твою мать, — шепчу я, сжимая руль обеими руками.

Конечно, я должен разбудить ее и сказать, что она, скорее всего, оставила сумку в баре, развернуться, поехать обратно, а потом снова везти ее домой, но все это заняло бы слишком много времени, если учитывать, что мы живем в пригороде.

Подумав еще немного, я завожу машину и отъезжаю от ее дома, украшенного рождественским дерьмом. Благо мы живем в десяти минутах ходьбы друг от друга.

Уже сплю и вижу, как Дин и Леон издеваются надо мной, и мне абсолютно плевать, что они разнесут слух о том, что я отвозил ее домой и не вернулся. Я не собираюсь оправдываться ни перед кем, как ребенок. Возможно, будет даже лучше, если среди своих начнут ходить слухи обо мне с Оливией.

Ее парню это точно понравится.