Глава 73. Деревянный человек
Чэнь Пинъань ел засахаренный боярышник, вкус которого не пробовал почти десять лет, и, неся на плече ветку софоры, возвращался в переулок Глиняных Кувшинов. Проходя мимо дома, который выглядел даже более ветхим, чем его родовое жилище, он почувствовал угрызения совести. Юноша задумался, не стоит ли сначала одолжить немного серебра у мастера Жуаня, чтобы отремонтировать это здание.
Хотя он с детства жил в этом переулке, Чэнь Пинъань никогда не видел, чтобы в этом доме кто-то обитал. Ранее, когда он преследовал Горную Обезьяну, Двигающую Горы, по крышам, то намеренно заманил ее сюда, из-за чего старый примат проломил кровлю и оставил огромную дыру. Теперь Чэнь Пинъань считал, что обязан взять этот беспорядок на себя — иначе зданию неизбежно придется страдать от ветра и дождя. Возможно, дом еще мог бы простоять два-три десятка лет, но теперь вряд ли продержится даже пять: балки перекрытий начнут гнить куда быстрее.
Это было очень похоже на состояние тела самого Чэнь Пинъаня, которое Цай Цзиньцзянь грубо «скорректировала» — все равно что дырявый мешок, пропускающий ветер со всех сторон. Поэтому он ощущал еще большее сочувствие к дому и твердо решил его отремонтировать. Пусть тот не станет роскошным или величественным, но прочным и надежным — обязательно.
Чэнь Пинъань не раз задумывался о том, чтобы обменять одну монету из эссенции золота на настоящее золото, серебро или обычные медные деньги — например, у старого Яна из лавки семьи Ян или у мастера Жуаня из кузницы. Однако у него было предчувствие, что такие монеты из эссенции золота поистине встречаются лишь по воле случая — каждая потраченная монета безвозвратно исчезает. Что же касается серебра и медяков, их можно заработать где угодно, вопрос лишь в количестве приложенных усилий.
Поэтому Чэнь Пинъань решил сначала попробовать одолжить у мастера Жуаня. Если не получится — тогда уже использовать монету из эссенции золота. Сердце, конечно, будет болеть от такой траты, но раз уж неотложные проблемы ясно обозначились перед ним, нельзя просто притвориться, будто их не замечаешь. Чэнь Пинъань терпеть не мог чувствовать себя должником.
Вернувшись во двор, он прислонил к стене ветку софоры, подаренную Ли Баопин. Точильный камень, чья стоимость равнялась целому состоянию, по-прежнему лежал в корзине — конечно, юноша не стал оставлять его просто так, на виду, а сразу же занес в дом. Если бы не нехватка времени, Чэнь Пинъань готов был выкопать во дворе яму глубиной в чжан, чтобы закопать этот невзрачный, но бесценный точильный камень. Одна лишь мысль о его названии — «Платформа Казни Драконов» — заставляла чувствовать, что он ценнее даже трех мешочков медных монет из эссенции золота.
Чэнь Пинъань услышал кукареканье петуха из соседнего двора. Когда Сун Цзисинь и Чжигуй покидали городок, они оставили клетку со старыми курицами и цыплятами — похоже, те теперь изрядно оголодали.
Чэнь Пинъань зашел в дом, взял связку ключей, прихватил горсть риса из своих запасов и направился к соседним воротам. Открыв клетку, он присел на корточки и начал потихоньку сыпать зерна сквозь пальцы.
Покормив птиц, юноша отпер дверь в кухню — проверить, не осталось ли там риса или других припасов, чтобы они не заплесневели и пропали зря.
Оказавшись внутри, Чэнь Пинъань поразился: перед ним стояла огромная кадка с рисом. Только взглянув на нее, он уже почувствовал сытость. В шкафах имелась вся необходимая утварь — котлы, миски, ковши и тарелки. На стене аккуратно висели окорока и вяленая рыба. Все было вычищено до блеска, расставлено по местам — множество предметов, но ни малейшего беспорядка.
Вдруг его внимание привлекла груда дров у очага. Подойдя ближе и присев, он убедился: это был тот самый деревянный человечек, которого Чжигуй рубила кухонным ножом. Девушка совершенно не умела колоть дрова, поэтому тогда ее усилия почти не принесли результата. Будь на ее месте Чэнь Пинъань, он бы за несколько ударов расколол даже деревянную фигурку в человеческий рост.
Сейчас же, склонившись над фигуркой, он заметил нечто странное: по всему телу деревянного человека были вырезаны красные точки, расположенные неравномерно. В некоторых местах они сбивались в плотные скопления, в других на некотором расстоянии виднелись лишь красные точки, похожие на каплю киновари.
Взяв в руки отломанную деревянную руку, Чэнь Пинъань рассмотрел, что возле каждой красной точки — размером с рисовое зернышко — были вырезаны крошечные иероглифы, такие тонкие, что их штрихи едва различимы. Благодаря своему зрению он смог их разглядеть — обычный человек увидел бы лишь красные и черные пятнышки.
Чэнь Пинъань попытался собрать разрозненные части деревянного человека воедино. Вскоре фигура обрела прежние очертания. К счастью, крупные фрагменты не были утрачены, однако многие соединенные места лишились красных точек и иероглифов — они оказались срублены кухонным ножом Чжигуй или стерты в процессе. По приблизительным подсчетам, относительно сохранившихся киноварных точек и чернильных знаков осталось около семи-восьми частей из первоначальных десяти.
Поднявшись, юноша распахнул окно, чтобы в кухню проникло больше света, после чего вновь опустился на корточки и принялся внимательно изучать каждую деталь, не упуская ни малейшей подробности. Этот скрупулезный осмотр занял у него около двух часов. Хотя большинство иероглифов оставались для Чэнь Пинъаня незнакомыми, он изо всех сил старался запомнить их начертание и структуру.
В глубине души юноша всегда лелеял надежду научиться читать и писать. В те времена, когда он работал гончаром, взбираясь на горный хребет, он не только высматривал расположение переулка Глиняных Кувшинов, но и неизменно искал глазами здание местной школы. В детстве смуглый тощий мальчишка часто приходил к школе, присаживался у стены, прямо под звуки громкого чтения учеников. Хотя он не понимал смысла произносимого, эти звуки почему-то приносили ему умиротворение, успокаивали сердце, и все дневные обиды постепенно растворялись в этом мерном гуле. Однако для сироты из переулка Глиняных Кувшинов возможность учиться была еще большей роскошью, чем засахаренный боярышник — он мог только издали смотреть на школу.
В этот момент Чэнь Пинъань закрыл глаза и по памяти воссоздал в сознании целостный образ деревянного человека. Столкнувшись с неясными участками, он не спешил открывать глаза и сверяться с оригиналом, а пропускал их, продолжая мысленную реконструкцию. В итоге в образе осталось около сорока-пятидесяти неопределенных мест с киноварными точками и чернильными знаками.
Тщательно изучив и запомнив все упущенные детали, Чэнь Пинъань глубоко вздохнул. Он собирался повторить процесс, но едва закрыл глаза, как почувствовал тяжесть в голове и легкое головокружение, а потому благоразумно решил не перенапрягаться. Некоторые усилия не терпят насильственного подхода — иначе можно лишь усугубить хаос. Работая с керамикой, Чэнь Пинъань глубоко прочувствовал эту истину. Дело было не в природной сообразительности, а в бесчисленных нагоняях от старика Яо, из которых и сложилось это понимание.
Разобрав деревянного человека и сложив обломки в углу у очага, Чэнь Пинъань вышел из кухни. Закрыв ворота, он задумался и решил еще раз сходить к восточным воротам городка и попытаться найти привратника. Став официальным учеником в кузнице, он, скорее всего, будет жить там и не сможет больше заниматься доставкой писем. Поэтому юноша хотел предупредить этого холостяка, хотя в прошлый раз так и не нашел его.
Быстрым шагом добравшись до восточных ворот, Чэнь Пинъань увидел, что глинобитная хижина по-прежнему заперта. Он вздохнул и присел на обрубок дерева, где обычно сидел привратник Чжэн Дафэн. В городке, в отличие от гор, не было никаких «тронов горных духов» — лишь этот простой пень. Сидя там, Чэнь Пинъань предался редким минутам безделья.
Прошло неизвестно сколько времени, когда на улицах городка раздался скрип тележных колес. Чэнь Пинъань повернул голову и увидел впереди повозку, запряженную буйволом, за которой следовали две крытые конные повозки. На повозке с буйволом сидели дети, среди которых он узнал два знакомых лица — Ли Баопин в красной стеганой куртке и румянощекая Ши Чуньцзя. Остальные, как он предположил, были тремя учениками школы, которых упоминала Ши Чуньцзя: Ли Хуай, Линь Шоуи и Дун Шуйцзин.
Пятеро детей на повозке галдели и веселились. Возница был незнакомым мужчиной средних лет, а позади него сидел старик, который раньше подметал полы в школе.
С первого взгляда Чэнь Пинъань заметил, что, за исключением Ли Баопин, происходившей из рода Ли — одного из четырех великих родов улицы Благоденствия и Достатка, — одежда остальных четверых детей разительно отличались. Предки Ши Чуньцзя из поколения в поколение жили в переулке Драконьих Наездников, управляя старой лавкой под названием «Лавка Новогодних Оберегов» [1]. Их жизнь была безбедной, но не богатой, поэтому девочка была одета просто — удобно и тепло. Однако рядом с Ши Чуньцзя сидел хмурый юноша с бледным лицом и холодным взглядом в новой дорогой шубе на черном лисьем меху.
[1] П/п.: Фраза «压岁» буквально означает «подавлять старость». 岁 — означает «год», «возраст», но также ассоциируется с 祟 — «злыми духами/напастями», особенно в контексте новогодних традиций. В китайском фольклоре существует поверье, что в канун Нового года злые духи особенно активны, и их нужно «задавить» (压) или «откупиться» от них. Отсюда происходит традиция денег в красных конвертах, которые дарят детям для защиты от злых сил. Название лавки намеренно отсылает к этой традиции, но без указания на деньги.
Отцом Ли Хуая был Ли Эр, известный во всем городке как безвольный растяпа. У мальчика также была старшая сестра по имени Ли Лю [2], но родители и сестра уехали на заработки, оставив Ли Хуая на попечение дяди. Теперь и ему предстояло покинуть родные места и отправиться вместе со стариком Ма в Академию Горного Утеса.
[2] Ли Лю (李柳). Имя «Лю», означает «ива». Имя Ли Лю контрастирует с именем ее брата. Возможно есть намек на судьбу: если Ли Хуай («софора», дерево с жесткой древесиной) — упрямый и грубоватый, то Ли Лю («ива») — гибкая и адаптирующаяся.
Последний юноша был одет в тонкую весеннюю одежду, поверх которой натянул два залатанных верхних халата. От него так и веяло нищетой — сразу было видно, что он вырос в бедном переулке.
Ли Баопин, Ши Чуньцзя, Ли Хуай, Линь Шоуи и Дун Шуйцзин — пятеро детей из городка — ехали на открытой повозке, не защищающей от ветра и дождя, направляясь к священному месту для всех ученых мужей Восточного континента Водолея — Академии Горного Утеса, одной из семидесяти двух конфуцианских академий.
В этот момент дети, конечно же, не могли знать, что на карте континента, где сменялись династии, бесчисленные знатные семьи, что поколениями носили нефритовые шпильки [3], готовы были пробивать головой стены и тратить все накопленные связи, лишь бы устроить своих отпрысков в это место — учиться у наставников с широкими рукавами и в пышных одеждах конфуцианским принципам «совершенствования себя, управления государством и установления мира под Небом».
[3] П/п.: 世代簪缨 — «поколения, носящие нефритовые шпильки». Устойчивое выражение, обозначающее наследственную аристократию.
Тем более они не осознавали, какой редкой была честь называть Ци Цзинчуня своим учителем. Напротив, дети лишь считали, что у учителя Ци слишком много правил, что он часто хмурился и совсем не располагал к близости. А когда учитель Ци изредка улыбался, они даже не понимали, что сделали правильно, раз он так обрадовался.
Ли Баопин, обладая зоркими глазами, заметила Чэнь Пинъаня, сидевшего на пне. С быстротой молнии она спрыгнула с повозки, пошатнулась, стремительно подбежала к нему и резко остановилась, но, кажется, не знала, что сказать. В конце концов, она лишь гордо выпятила грудь и произнесла:
— Я отправляюсь очень-очень далеко!
На ее маленьком лице читалась гордость.
Старик в высокой заколке строго сказал:
— Ли Баопин!
Хотя старик был недоволен, он все же приказал вознице остановить повозку. Ли Баопин недовольно скривила губы, но развернулась и побежала обратно. Внезапно она услышала, как тот юноша позвал ее по имени. Обернувшись, она увидела, что Чэнь Пинъань поднял кулак и слегка потряс им — должно быть, желая, чтобы она старалась. Ли Баопин тоже размашисто потрясла кулаком в ответ, показывая, что будет усердствовать. Чэнь Пинъань понимающе улыбнулся, подумав, что усердие этой девочки в красной стеганой куртке, скорее всего, проявится в играх — и, наверное, следы ее маленьких ног покроют каждый уголок Академии Горного Утеса.
Чэнь Пинъань поднял взгляд и увидел, что старик, подметавший в школе, которого он встречал там несколько раз, кивнул ему. Чэнь Пинъань машинально улыбнулся в ответ. В тот же момент в одной из повозок позади кто-то мягко опустил занавеску окна. Хотя это был лишь мимолетный взгляд, Чэнь Пинъань разглядел лицо — это был тот самый ученый муж, что приходил в кузницу к мастеру Жуаню.
Чэнь Пинъань проводил взглядом медленно удаляющиеся из городка повозки.
Если бы Чэнь Пинъань мог, подобно Нин Яо, парить в воздухе на мече и с высоты обозревать эту только что укоренившуюся гору и реку в тысячу ли, он несомненно был бы потрясен необычайными явлениями. Бесчисленные птицы и звери всех видов расположились за пределами границы, где малый мир Личжу соприкасался с территорией Дали, не двигаясь с места. Еще дальше бесчисленные их сородичи неистово мчались сюда, словно впитывая что-то. У этой невидимой черты они не смели ступить ни шагу вперед, но и не желали отступать ни на шаг назад.
Там же, у истока ручья внутри границы, стояла старуха. Ее верхняя часть тела выступала из воды, а волосы цвета воронова крыла ниспадали, словно водопад, распространяясь вокруг тела, подобно лепесткам черного лотоса. Бабушка Ма, чье лицо прежде было испещрено морщинами, как кора старого дерева, теперь выглядела женщиной лет сорока.
А еще была Облачная гора, будто поднятая из земных недр, медленно, но заметно глазу увеличивающаяся в высоту.
Малый мир разрушился, превратившись в благословенную землю. Все уроженцы городка, что когда-то жили в малом мире Личжу, будь они богаты или бедны, добры или злы по природе, обрели следующую жизнь.