Глава 61. Пешка, перешедшая реку
П/п.: «Пешка, перешедшая реку» (过河卒) — это термин из китайских шахмат, означающий отсутствие пути назад. Также существует поговорка: «Пешка за рекой стоит боевой колесницы». В китайских шахматах пешка, перешедшая реку, может двигаться вперед, влево и вправо, но не может отступать. Поэтому этот термин широко используется для описания ситуации «без отступления». Он также символизирует смелость «сжечь мосты» или осторожный, пошаговый подход к жизни.
Движение пешки делится на два случая: до перехода через реку (половина доски) она может идти только вперед, по одной клетке за ход; после перехода через реку она также ходит на одну клетку, но может двигаться вперед, влево и вправо, а также брать любые фигуры противника. Пешка никогда не может отступать. К концу игры, когда на доске остается мало фигур, пешки часто играют решающую роль. Особенно когда пешка приближается к зоне генерала, напрямую угрожая генералу, ее ценность резко возрастает, и она становится «драгоценностью, которую не купишь за золото». Отсюда и поговорка: «Пешка за рекой стоит боевой колесницы».
В китайской культуре «пешка за рекой» — символ необратимости выбора и стратегической трансформации из малозначимой фигуры в решающую силу.
※※※※
Как только эта скандалистка ушла, и не осталось больше «весеннего пейзажа» [1] для любования, толпа из лавки семьи Ян быстро разошлась.
[1] П/п.: Намек на просвечивающую мокрую одежду.
Чжэн Дафэн, съежившись, подбежал под навес главного дома и присел на корточки поодаль, не осмеливаясь подходить слишком близко к старику Яну. Хоть оба были учениками, но отношение учителя к нему и к Ли Эру отличалось как грязь и облака. Чжэн Дафэн обижался на учителя за такое предвзятое отношение, но некоторые вещи приходилось принимать как есть.
— Учитель, — робко спросил Чжэн Дафэн, — раз уж Ци Цзинчунь твердо решил не следовать правилам, как нам быть дальше?
Старик Ян молчал, попыхивая трубкой. Неизвестно откуда появился черный кот и уселся неподалеку от его ног, отряхнувшись и разбрызгав капли дождя.
— Этот тип с горы Истинного Воина даже призвал божество спуститься с горы, не будет ли проблем? — озабоченно произнес Чжэн Дафэн. — Ведь сейчас бесчисленные глаза следят за нами.
Старик Ян по-прежнему молчал.
Привыкший к молчаливости учителя, Чжэн Дафэн не чувствовал неловкости и, погрузившись в свои мысли, снова вспомнил о Ци Цзинчуне:
— Чтоб его! Ци Цзинчунь, ты пятьдесят девять лет был послушным внуком, неужели не можешь потерпеть еще несколько дней? Эти книжники такие упрямые, с ними невозможно иметь дело!
Наконец старик Ян заговорил:
— Ты хоть и неученый, а такой же упрямый.
Чжэн Дафэн, ничуть не смутившись, повернулся и подобострастно спросил:
— Может, размять плечи или помассировать ноги почтенному учителю?
— У меня нет никаких похоронных денег, так что выбрось эту мысль из головы, — равнодушно ответил старик Ян.
— Учитель, как вы можете так говорить, — смущенно произнес Чжэн Дафэн. — Вы раните мои чувства! Я, ваш ученик, пусть и не очень способный, но почтителен к старшим. Как я могу думать о таких вещах? Я же не жена Ли Эра.
Старик Ян хмыкнул:
— Ты еще хуже нее.
Лицо Чжэн Дафэна почернело, он повесил голову, став похожим на побитый морозом баклажан, совершенно потеряв весь запал. Однако вдруг его лицо просияло от радости — он только что осознал, что учитель сегодня, хоть и говорил по-прежнему неприятные вещи, но сказал так много, как никогда. Редкий случай, очень редкий! Когда он вернется комнату в восточной части дома, надо будет выпить кувшин вина в честь этого события.
Чжэн Дафэн, слегка воспрянув духом, небрежно спросил:
— Старший брат-ученик сможет остановить того типа?
Не дожидаясь, пока старик Ян уколет его словами, Чжэн Дафэн сам дал себе пощечину:
— Только если старший брат не сможет его остановить, будет интересно. Если правда остановит, тогда нам впредь останется только голодный ветер хлебать. [2].
[2] П/п.: «喝西北风», идиома: остаться ни с чем, голодать.
Старик Ян неожиданно спросил:
— Чжэн Дафэн, знаешь, почему из тебя ничего путного не вышло?
Чжэн Дафэн застыл на месте. Он подумал, что в вопросе учителя кроется глубокий смысл, и нужно тщательно обдумать ответ.
Но не успел он подумать, как старик Ян сам ответил:
— Потому что уродлив.
Чжэн Дафэн обхватил голову руками и уставился на брызги дождя во дворе. Такой взрослый мужчина, а плакать не мог, хоть и хотелось.
※※※※
Управляющему из канцелярии не нужно было особо присматриваться, чтобы понять, что ему лучше не оставаться здесь. Найдя какой-то предлог, он покинул комнату.
Чэнь Сунфэн продолжал, склонившись, изучать архивные документы. В отличие от того времени, когда присутствовала Чэнь Дуй, когда он был напряжен и осторожен, теперь он вновь обрел часть своей утонченной манеры, присущей отпрыску знатной семьи. Но чем больше он так себя вел, тем больше это раздражало наблюдавшего за ним Лю Бацяо. У того накипело на душе, и хотелось все высказать, но прямота характера — это одно, а несдержанность в речах — совсем другое. Поэтому Лю Бацяо подумал тоже выйти прогуляться, чтобы это его не беспокоило.
Чэнь Сунфэн внезапно поднял голову и улыбнулся:
— Бацяо, наконец не можешь усидеть на месте?
Лю Бацяо только приподнял зад со стула, но, услышав эти слова, плюхнулся обратно и с усмешкой произнес:
— Ого, даже настроение шутить появилось? Ну и широкая же у тебя душа!
Чэнь Сунфэн положил старую книгу, которую держал в руках, и с горечью сказал:
— Прости, что заставил тебя быть свидетелем этого позора. Ты заступился за меня, и я не то чтобы не ценю этого, просто...
Лю Бацяо, который терпеть не мог, когда люди начинали жаловаться или пускаться в сентиментальности, поспешно замахал руками:
— Не надо, не надо! Я просто презираю, как твоя дальняя родственница издевается над слабыми и боится сильных. Я высказался только потому, что не могу держать язык за зубами. Тебе, Чэнь Сунфэн, не нужно быть мне благодарным.
Чэнь Сунфэн откинулся назад, медленно прислонившись к спинке стула, и тихо выдохнул. Если бы в доме семьи Чэнь в округе Драконового Хвоста кто-то из старших увидел такую небрежную позу, то неважно, законнорожденный ты или нет — дети получали розги, а взрослых отчитывали. Хотя воины часто насмехались над учеными мужами из знатных семей за их чопорность и манерность, но правила есть правила. С самого рождения все, без исключения, отпрыски аристократических семей с малых лет впитывали эти нормы. Конечно, было исключение — страна Наньцзянь, славившаяся своими эксцентричными мудрецами и безумными учеными, известная в мире пренебрежением к этикету в речах и поступках.
— Какие у тебя все-таки отношения с Чэнь Дуй, что ты так ее боишься? — спросил Лю Бацяо. — Если это семейная тайна, можешь считать, что я не спрашивал.
Чэнь Сунфэн встал, закрыл дверь комнаты и сел на стул, где раньше сидел управляющий. Тихо спросил в ответ:
— Тебе не любопытно, почему право покупателя фарфора молодого господина по фамилии Лю после стольких перипетий в итоге оказалось в руках нашей семьи Чэнь из округа Драконового Хвоста?
Лю Бацяо кивнул. Вероятно, даже Горной Обезьяне, Двигающей Горы и в голову не могло прийти, что соперником в борьбе за «Канон Меча» окажется не заклятый враг — сад Ветра и Грома, а неожиданно появившаяся семья Чэнь из округа Драконового Хвоста.
На измученном лице Чэнь Сунфэна отразились долго копившиеся переживания — те, кто много думает, неизбежно устает душой. Наконец он не выдержал и решил излить душу, тем более что глубоко верил в порядочность Лю Бацяо. Он медленно произнес:
— Хотя наша семья Чэнь ближе к вашему саду Ветра и Грома, потомки семьи Чэнь строго следуют заветам предков и не вмешиваются в распри между горой и равниной. Мы придерживались этого принципа много лет — неужели какой-то «Канон Меча», совершенно бесполезный для отпрысков семьи Чэнь, заставит нас нарушить это правило? Семья Чэнь — это дом ученых, а не семья совершенствующихся. Какой смысл лезть в эту мутную воду?
Лю Бацяо продолжил развивать эту мысль:
— Неужели семья той самой Чэнь Дуй хочет заполучить этот «Канон Меча»? Может, они — скрытый клан практиков меча, о котором никто не слышал?
Чэнь Сунфэн покачал головой:
— Все не так. Ранее ты слышал от управляющего Сюэ, что семейство Чэнь в городке разделилось на две ветви. Чэнь Дуй принадлежит к той, что первой покинула эти земли. Они ушли настолько решительно, что даже не остались на Восточном континенте Водолея, а отправились в другие земли. Через поколения процветания, ветвясь и разрастаясь, семья Чэнь Дуй ныне удостоилась титула «собирателя всех великих мемориальных арок мира» [3]. Разумеется, на Восточном континенте Водолея эти сведения не распространяются. Наш клан Чэнь из округа Драконового Хвоста узнал об этом лишь благодаря крошечной связи с ними.
[3] П/п.: В конфуцианской традиции каменные мемориальные арки возводились в честь выдающихся семей, отмечая их достижения. Арка Добродетели (功德坊) — за моральные заслуги. Арка Заслуг (功名坊) — за государственные достижения. Арка Академий (学宫书院坊) — за вклад в образование. Получение одной арки уже большая честь для рода. Наличие всех трех арок, или по несколько штук каждой — беспрецедентное достижение.
Лю Бацяо ехидно усмехнулся:
— Эта баба без зазрения совести врет, или ты думаешь, я, Лю Бацяо, невежда? Разве у них может быть Арка Заслуг?
Чэнь Сунфэн поднял два пальца.
Лю Бацяо закатил глаза:
— Слушай внимательно! Я говорю про мемориальную Арку Заслуг, а не Арку Добродетели!
Чэнь Сунфэн не опустил пальцы.
Лю Бацяо смутился, но продолжил упрямо:
— Ну а Арка Академий и Храмов Знаний у них есть?!
Под «Аркой Академий» Лю Бацяо подразумевал три великих конфуцианских академии и семьдесят две школы ортодоксального учения — отнюдь не обычные учебные заведения мирских династий. На всем Восточном континенте Водолея существовали лишь Академия Горного Утеса и Академия Созерцания Озера.
Чэнь Сунфэн медленно опустил один палец, оставив поднятым один.
Лю Бацяо притворно подался вперед, уперев ладони в подлокотники кресла, и с напускной тревогой воскликнул:
— Побегу-ка я извиняться перед этой госпожой! Вот это да! С такой властной родословной она запросто может заставить тебя, Чэнь Сунфэна, не только книги перелопатить, но и в быка и лошадь превратить!
Чэнь Сунфэн лишь усмехнулся, не проронив ни слова.
В этом и заключалась особая харизма Лю Бацяо — он умудрялся подать унизительную ситуацию так, что пострадавшая сторона даже не злилась.
Лю Бацяо поерзал на месте, скрестил руки на груди и невозмутимо произнес:
— Ладно, теперь, когда я в курсе жутковатого происхождения этой госпожи, переходи к сути.
Чэнь Сунфэн улыбнулся:
— Ответ уже дал управляющий Сюэ.
Лю Бацяо озарило:
— Предки мальчишки Лю из рода Чэнь Дуй были хранителями могил в городке?
Чэнь Сунфэн кивнул:
— Мальчик достоин учебы.
— Хм, что-то не сходится! — воскликнул Лю Бацяо. — Разве фамильный «Канон Меча» семьи Лю не происходит от того предателя с горы Истинного Ян? Пусть он и считается одним из основателей нашего сада Ветра и Грома, но хронологически... Как они могли стать хранителями могил семьи Чэнь?
Чэнь Сунфэн пояснил:
— Я точно знаю, что род Лю изначально служил хранителями могил клана Чэнь. Почему же тот практик меча, что скрылся в саду Ветра и Грома, позже вернулся в городок, стал Лю и передал «Канон Меча» — это, видимо, скрытые страницы истории. Поэтому наследство разделилось на два артефакта: «Канон Меча» и Бородавчатый Доспех. Что до Чэнь Дуй, ее цель — не сокровища. Она пришла почтить предков. А если в роду Лю остались потомки, независимо от талантов, она заберет их в клан для воспитания — в благодарность за службу их предка.
Лю Бацяо выразил крайнее недоумение:
— Такой огромный клан — и послал молодую девушку совершать обряд предкам? Да она еще чуть не погибла от кулака того князя из Дали? Чэнь Сунфэн, я много читал — хоть и в основном книги о любовных утехах, где боги сражаются на ложе [4], — но все же понял кое-что о людских нравах. Думаю, эта баба — самозванка!
[4] П/п.: «Боги сражаются на ложе» (神仙打架) — метафора эротических сцен.
Чэнь Сунфэн горько усмехнулся, качая головой:
— Ты не видел, как мой дед вел себя при ней... с почтительностью.
Из уважения к старшим он не смог озвучить правду, ограничившись расплывчатыми словами «с почтительностью».
Его семья распахнула перед Чэнь Дуй центральные ворота. Глава клана склонился в глубоком поклоне. Весь род принял ее как высочайшую гостью, усадив на почетное место на пиру. Можно представить, как это потрясло Чэнь Сунфэна.
Лю Бацяо нахмурился:
— Но разве мальчишка Лю не чуть не погиб от удара старой обезьяны?
Чэнь Сунфэн вздохнул:
— Ты сам сказал — «чуть не».
Он подошел к окну. Снаружи моросил косой дождь, но по небу читалось, что скоро хлынет ливень.
Чэнь Сунфэн тихо произнес:
— Мастер Жуань, кажется, был близок с одним из старших в семье Чэнь Дуй. Они вместе странствовали по миру, связанные нерушимой дружбой.
Лю Бацяо осторожно спросил:
— То есть Жуань Цюн смог заменить Ци Цзинчуня в управлении этим местом благодаря поддержке ее клана?
Чэнь Сунфэн бесстрастно ответил:
— Я ничего такого не говорил.
Лю Бацяо присвистнул от изумления.
Теперь ясно, почему Чэнь Дуй держалась так дерзко перед Сун Чанцзином. С одной стороны — влияние могущественного клана, с другой — покровительство мудреца под боком. Как ей не быть наглой?
Лю Бацяо внезапно спросил:
— Расскажи о фарфоре судьбы и покупателях керамики. Мне всегда было интересно, но в нашем саду Ветра и Грома это не практикуется. Лишь когда наставник силой притащил меня сюда, я кое-что услышал. Говорят, нынешние великие деятели Восточного континента Водолея тоже вышли из этого городка?
Чэнь Сунфэн слегка заколебался, но решил говорить откровенно, рискуя раскрыть сокровенные тайны:
— Это похоже на азартную игру с необработанными камнями [5] в мирской жизни. Ежегодно в городке рождается около тридцати младенцев. Тридцать драконовых печей распределяют их между собой по рангу. Каждая печь выбирает ребенка как свой «фарфор». Например, если в этом году родились тридцать два младенца, две высшие печи получат по два «сосуда». Если же в следующем году будет двадцать девять — последние печи останутся без «урожая».
[5] П/п.: 赌石 (азарт с необработанными камнями) — практика покупки нераскрытых минералов в надежде найти драгоценную сердцевину и выиграть ставку.
— Поэтому уроженцы городка имеют свой фарфор судьбы. Даже Цао Си и Се Ши — два самых известных человека во всем регионе — один является истинным мастером даосизма и имеет шанс стать Небесным Владыкой [6], а другой — непревзойденный отшельник-мастер меча — не исключение. Хотя наш «пруд» по сравнению с внешним миром чаще рождает выдающихся людей, цена превращения в дракона огромна [7]. Эти «сосуды» после достижения средней стадии пятой сферы обречены: если при жизни не взойдут на высшую стадию пятого уровня, их ждет рассеяние души без возможности перерождения, и даже патриархи даосизма и Будда ничего не смогут с этим поделать. А до того покупатели керамики держат их за горло, контролируя жизнь и смерть. Даже Цао Си и Се Ши — не исключение.
[6] П/п.: Небесный Владыка (天君) — высший титул в даосской иерархии.
[7] П/п.: «Пруд рождает драконов» (鱼塘出蛟龙) — метафора скрытого потенциала в ограниченной среде.
— Хотя, достигнув такого уровня, покупатели начинают почитать их как предков, боясь называть себя хозяевами «сосудов». Это взаимовыгодно: любой клан с такими бойцами спит спокойно. В обычных делах их не потревожишь, но при угрозе гибели рода они обязаны помочь. Откажутся? Тогда фарфор судьбы разобьют, и все погибнут вместе.
Лю Бацяо слушал, пораженный до глубины души. Неудивительно, что династия Дали за какие-то два-три столетия стремительно возвысилась, обретя мощь, способную поглотить северные земли целого континента.
Погрузившись в размышления, Лю Бацяо скрестил ноги на стуле и потер ладонью подбородок:
— Я знаю, что для девочек городка шестилетний возраст, а для мальчиков — девятилетний, становится важным рубежом. Как и в нашей практике: в этом возрасте уже виден будущий потенциал. Если покупатели керамики забирают перспективных детей, то что происходит с «бракованными сосудами»? Как драконовы печи поступают с их никчемным фарфором судьбы?
Чэнь Сунфэн тихо ответил:
— Их выносят из печей и разбивают на месте. За городком есть гора фарфора — она из этих осколков.
В сердце Лю Бацяо заныла тягостная тоска:
— А что происходит с такими детьми?
Чэнь Сунфэн покачал головой:
— Не слышал. Вряд ли что-то хорошее.
Лю Бацяо вздохнул, яростно потер щеки ладонями. Эти правила, установленные мудрецами, были не по зубам мелкому практику меча из сада Ветра и Грома. Но горечь в душе оставалась.
После долгого молчания Лю Бацяо произнес:
— Выходит, все, кто ушел отсюда, — пешки в большой игре.
Чэнь Сунфэн кивнул:
— А разве на пути совершенствования бывает иначе?
— И то правда, — согласился Лю Бацяо, ощущая горечь родства.
※※※※
Скрипнула дверь. Бледный Чэнь Пинъань крадучись переступил порог, осторожно закрыл за собой створки. Подобно старику Яну, он принес низкую табуретку и сел на ступеньки. Дождь хлестал крупными, словно соевые бобы, каплями. Небо потемнело, будто глубокой ночью, но под карнизом почему-то оставалось сухо — даже одежда старика, просидевшего здесь долгое время, была лишь слегка отсыревшей. Чэнь Пинъань сплел пальцы и молча уставился на лужицу, образовавшуюся во дворе.
Старик Ян тянул из своей бамбуковой трубки, густые клубы дыма окутывали пространство под карнизом. Но странным образом дым не смешивался с завесой дождя за пределами крыши — словно между ними пролегла незримая черта, разделяющая воду колодца и реки.
Главная причина, по которой старик терпел Чэнь Пинъаня, заключалась в его умении молчать. Юноша никогда не болтал попусту, не тревожил ненужными вопросами. В этом он напоминал его ученика — Ли Эра. Чжэн Дафэн, напротив, вечно трещал как сорока.
Чэнь Пинъань тихо произнес:
— Дедушка Ян, спасибо вам за все эти годы.
Старик нахмурился:
— Благодаришь? Насколько помню, я никогда не помогал тебе даром. Разве брал меньше положенного?
Юноша лишь улыбнулся.
Он вспомнил, как когда-то согласился собирать травы для лавки семьи Ян. Формально это был обмен: старик покупал растения дешево, но и продавал лекарства Чэнь Пинъаню по сниженной цене. Видимость справедливости, за которой скрывалась настоящая поддержка. Да и самодельная бамбуковая курительная трубка стоила гроши, но дыхательные упражнения, которым научил старик, годами оберегали Чэнь Пинъаня от болезней.
Старик Ян поднял взгляд к небу и язвительно усмехнулся:
— Людишки готовы молиться на любого, кто кинет им подачку. Особенно когда великие мужи выковыривают крохи из своих зубов. Трепещут от благодарности, умиляются собственной «чистотой сердца», воображая себя благородными конфуцианцами или верными учениками. «Благородный муж умирает ради того, кто знает его» [8] — вот их любимая присказка. А по сути — неблагодарные твари, которые вообще не должны были вылезать из утробы матери...
[8] П/п.: Классическое выражение древних китайских текстов. Оно подчеркивает идеал преданности: мудрец или готов пожертвовать жизнью ради человека, который по-настоящему понимает его ценность (досл. «знающий себя»).
Чэнь Пинъань почесал затылок, беспокойно гадая, не о нем ли говорит дедушка Ян.
Старик отвел взгляд и равнодушно бросил:
— Я не о тебе говорю.
Внезапно юноша замер, увидев знакомую фигуру. Из-под задних ворот главного зала, защищенных галереей, появился седоволосый конфуцианский муж. Он держал в одной руке зонт, в другой — длинную скамью. Пройдя боковую калитку, он поставил скамью в коридоре, сел, прислонил масляный зонт к сиденью, хлопнул ладонями по коленям, выпрямился и, улыбаясь, посмотрел на старика Яна и Чэнь Пинъаня под крышей главного флигеля. Его голос прозвучал мягко:
— Ци Цзинчунь из Академии Горного Утеса приветствует старого господина Яна.
Его сапоги промокли насквозь, были забрызганы грязью, как и полы халата.
Старик Ян расслабленно указал курительной трубкой на местного мудреца:
— С первого дня я понял — ты неудачник. Но за столько лет ни разу не услышал жалоб — странно. Ты, Ци Цзинчунь, не из тех, кто дает слюне высохнуть на лице [9]. Поэтому твой нынешний бунт, должно быть, многих ошарашил — но не меня.
[9] П/п.: «唾面自干» — идиома, описывающая крайнюю степень смирения (досл. «дать слюне высохнуть на лице, не вытирая»).
Ци Цзинчунь похлопал себя по животу:
— Жалоб полно, вот здесь. Просто не произносил вслух.
— Твои способности мне неведомы. Но твой учитель — за те четыре слова — в моих глазах достоин этого. — Старик Ян поднял большой палец.
Ци Цзинчунь горько усмехнулся:
— Учитель на самом деле куда мудрее.
— Я не книжник, — саркастически заметил старик Ян. — Даже если ваш учитель превзошел Великого Мудреца [10], мне нет до этого дела.
Ци Цзинчунь серьезно спросил:
— Старый господин Ян, вы считаете, что те четыре слова моего учителя были правдивы?
[10] П/п.: «至圣先师» — титул Конфуция в конфуцианской традиции.
— Мне это не кажется правильным! — громко рассмеялся старик Ян. — Просто раньше все эти нарядные господа в мире слепо верили прежним четырем иероглифам, и это действовало мне на нервы. Поэтому, когда кто-то начал им перечить, я почувствовал облегчение — вот и все. Вы, ученые мужи, устроили драку на собственной арене, растеряв всю учтивость и оставив после себя кучи перьев [11] — это меня весьма позабавило!
[11] П/п.: «Куча перьев» (满地鸡毛). Идиома означает беспорядок и суету после конфликта.
Учитель Ци невольно рассмеялся.
Прежде чем он успел заговорить, уже понявший его намерение старик Ян резко махнул рукой:
— Брось церемонности! Не люблю я этого. У нас с тобой разные пути, так было из поколения в поколение. Не нарушай порядок. К тому же, — усмехнулся старик, — сейчас ты, Ци Цзинчунь, как та крыса, которую все гоняют по улице [12]. Не хочу с тобой родниться.
[12] П/п.: «Крыса, которую все гоняют» — идиома (过街老鼠), обозначающая всеобщее презрение.
Учитель Ци кивнул, поднялся и поманил Чэнь Пинъаня:
— В свободное время я использовал присланный тобой камень змеиной желчи, чтобы вырезать две личные печати — одну в стиле лишу, другую сяочжуань [13]. Дарю их тебе.
[13] П/п.: Лишу (隸書) — архаичный стиль каллиграфии эпохи Хань. Сяочжуань (小篆) — малый уставной шрифт, стандартизированный при императоре Цинь Шихуанди.
Чэнь Пинъань, промокнув под дождем, перебежал двор, больше напоминающий пруд, и остановился перед учителем Ци, приняв белый холщовый мешочек.
Учитель Ци мягко улыбнулся:
— Бережно храни их. Когда увидишь достойные свитки с каллиграфией или величественные картины с пейзажами — можешь ставить на них эти печати.
— Хорошо, — растерянно кивнул Чэнь Пинъань.
Старик Ян искоса взглянул на мешочек в руках Чэнь Пинъаня:
— А где же иероглиф «Весна»?
— Эту печать я вырезал раньше и подарил одному ребенку из семьи Чжао, — ответил учитель Ци.
— Ну и щедрость у тебя, Ци Цзинчунь! Прямо как у дитяти, раздающего богатства! [14] — усмехнулся старик.
[14] П/п.: «Дитя, раздающее богатства» — буддийский образ бодхисаттвы, приносящего материальные блага.
Учитель Ци остался невозмутим перед насмешками старика Яна. Поклонившись, он удалился.
Увидев, что Чэнь Пинъань застыл на месте словно деревянный столб, старик Ян рассмеялся с досадой:
— Получил даром чужое добро и думаешь сразу прыгать от радости домой, чтобы забраться под одеяло и тайком радоваться? Неужели не знаешь, что учителя Ци нужно проводить?
Чэнь Пинъань бросился к задней двери главного зала. Старик Ян крикнул вдогонку:
— Зонт возьми! Твое нынешнее здоровье разве выдержит такой ветер с ливнем?
Юноша одолжил зонтик у приказчика и, догнав учителя Ци, зашагал с ним по улице.
Старик Ян все это время сидел под карнизом, куря трубку. Клубы дыма окутывали его фигуру. Хотя две личные печати все еще лежали в мешочке, он уловил их особенность — отсюда и вопрос об иероглифе «Весна». На крошечном пространстве камней развернулась целая вселенная.
Вскоре Чэнь Пинъань вернулся во двор. Старик Ян спросил:
— Что он напоследок сказал?
Юноша вздохнул и опустился на табурет:
— Учитель Ци произнес: «Благородного мужа можно обмануть, используя его принципиальность» [15].
[15] П/п.: «Благородного мужа можно обмануть, используя его принципиальность» — цитата из «Мэн-цзы» (孟子), глава «Ли Лоу».
— Да у стариков в Храме Литературы мозги прогнили! — проворчал старик, стуча трубкой о край скамьи. — Академию Горного Утеса и Ци Цзинчуня явно травят, а они стоят в стороне! Неужели воображают себя безжизненными идолами из глины да дерева?!
Чэнь Пинъань переспросил:
— Дедушка Ян, вы что-то сказали?
Старик промолчал.
Вот так всегда: вместо того, чтобы стать мудрецами, довольствуются званием «благородных мужей».