Глава 23
Пулемёты надрывались и казалось, что они не выдержат и захлебнутся своими пулями. Поток русских не иссякал, они шли в атаку один за другим. Создавалось впечатление, что они хотят окропить каждый сантиметр этой земли кровью, тем временем в траншеях уже не было видно земли, все было завалено трупами. Крысы уже в наглую ползали по траншее посреди боя, это было поведение не характерное для них. А тем временем уже вечерело.
Ганс уже давно испытывал чувство жажды, которое изнуряло его, но отойти попить было чем-то запредельно далеким. Патроны уже давно кончились и Ганс на секунду высовываясь из траншеи кидал гранаты. Действия повторялись циклично, пока танки не подошли к траншеям вплотную и не начали их переезжать, пришлось пригнуться и молить одного господа Бога, чтобы он помиловал рядового Фалькенхайна.
Один русский танк провалился в слишком широкий участок траншеи, в тот же момент в него полетели бутылки с зажигательной смесью. Остальные, уже давно прорвали оборону. Спасти положение могли только финны, но их все еще не было.
Фельдфебель держась свободной рукой за окровавленное бедро свалился рядом с Гансом и начал объяснять свой план действий. Удивительный это был человек, а парадокс заключался в том, что он не знал, как зовут своего командира. Фалькенхайн заметил это только сейчас и сделал у себя в мыслях заметку, что если он выберется отсюда живым, то обязательно узнает, как зовут фельдфебеля.
-В общем так, Фалькенхайн! Видимо финнов этих ждать в ближайшее время лучше не стоит. Известно, что мы просто не удержим эти позиции, а танки русских уже прорвали оборону и скоро мы попадем в маленький такой котёл, а горловина скоро закроется. Я хочу, чтобы ты взял на себя командование второй ротой, их ротного убило, а людей катастрофически не хватает. И да, это не приказ, а скорее просьба...
-Конечно, герр фельдфебель. Вы это уже обговорили с остальными?
-Да, с командиром третьей роты и с представителями второй. Они знают о тебе. Поэтому слушай, я поведу нашу роту на прорыв, здесь недалеко есть развалины старой деревни, в лесу, там мы сможем разместиться и перевести дух. Конечно, командование не давало согласия на отступление, мотивируя, тем что, повторный штурм плацдарма обойдется в тысячу погибших минимум. Пусть меня отправят под трибунал, но я не дам вам здесь остаться кормить червей!
Это были слова очень смелого человека. Фельдфебель всегда был для Ганса идеалом солдата и даже за то время, что они были на фронте, этот идеал никогда не ставил свой статус под сомнение. Был этот человек воплощением мужества и в этот момент.
Застрочил пулемёт, видимо патроны еще не кончились. Это был отвлекающий манёвр, перед отступлением, чтобы русские не подумали ничего лишнего. Спустя пять минут, солдаты, тоненьким ручейком должны были уходить, рота за ротой, в лес оставляя за собой злополучные траншеи, на которую они уже пролили достаточно своей и чужой крови. Но внезапно случилось невозможно, справа, на горизонте показались люди, стрельба даже прекратилась на несколько минут. Были в шоке все: и русские, и немцы. Позже русские открыли по ним огонь. Это были финны.
-Оставить отступление! К нам пришла помощь!
Истошно вопил фельдфебель держа рукой свое кровоточащее бедро. Ходил он все время в полуприсяде и волоча за собой раненую конечность. В этот момент у Ганса вовсе закончились патроны, которые он насобирал с трупов своих сослуживцев и с одной разрушенной пулемётной точки. Ведь, гениальным было то, что и у карабина и пулемёта был один и тот же калибр. Это несколько облегчало задачу ведения боевых действий.
Вскоре, русские начали отходить. А финские солдаты заскакивали в окопы и ужасались масштабам этой кровавой бани. Некоторые солдаты, сидели не разбираясь и не брезгуя на трупах, некоторые лежали и рыдали. Видимо многим, после этой битвы потребовалась помощь психиатра. Следы крови и человеческих органов были на стенках траншей. Большинство тех, кто остался в живых были похожи на живых мертвецов. Все они, как на подбор перепачканы кровью, грязью, сажей и вдобавок ко всему этому имели такое лицо, что описать его словами не поддавалось возможным.
Теперь, даже самому последнему оптимисту стало ясно, что их последний день может быть хоть завтра. Никто не вечен.