📑🗄️
Город давно уснул, а офис юного МистераТрескотта полон тишины, ровный гул кондиционера и редкие щелчки клавиш нарушали тишину. Окна его кабинета в высотном здании ещё горели тёплым янтарным светом, будто кто-то пытался не дать ночи окончательно проглотить его мысли. Кристофер сидел перед мониторами, ноутбуком и развернутым планшетом, на экранах которых отражалось не только библиотека таблиц и архив информации, но и его усталое лицо с тяжелеющими веками и взглядом, где больше не было сна.
Днем он проводил собрания и встречи с своими менеджерами, юристами, бухгалтерами, которые заверяли его в успеваемости белых линий делопроизводства, а сотрудникам безопасности и мониторингого центра поручил повысить наблюдения и обеспечить повышенную ответственность. А ночью сидел один и приводил дела компании в порядок, и между тем, он рылся в старых архивах, в делах, давно запылённых и забытых. Кристофер поверил в мысль, что если подобраться к правде о причине смерти Мэттью Таккера Старшего и он сможет доказать, что Клинтон не причастен к его смерти и это остудил пыл Мэтта. Хотя ему казалось это самообманом, Мэтт просто ищет повод доказать, что он лучше.
Папки, бумаги, фотографии. На одних — улыбающиеся мужчины в дорогих костюмах, на других — подписи, даты, цифры.
Партнёр его отца. Отец Мэтта Такера. Тот, с кем они когда-то начинали всё — с нуля, без гарантий, без связей.
Бизнес, выросший на крови, на риске, на сделках, которые никогда не проходили через налоговую. Когда всё началось, они были почти легендой: двое молодых, безжалостных, оба веривших, что честная дорога — это удел слабых. Один был мозгом, другой — руками. И пока один укреплял легальную сторону дела, второй создавал теневую империю, защищавшую всё, что сияло днём.
Теперь всё это — на плечах Кристофера. Один из них погиб, второй исчез, устав нести груз прошлого. Он остался один — с наследием, от которого не было спасения.
Пальцы листали страницы, но мысли были не о бумагах. Они снова возвращались к словам Мэтта, его взгляду, колючему, полному обиды, как лезвие, заточенное годами недосказанности:
«Ты не понимаешь, Тресскот. Всё, что у меня было, ты получил даром. Даже имя тебе досталось по наследству. А моё — я выцарапываю им на коже, чтобы не забыть, кто я есть.»
Он встал, прошёлся к окну. Город за стеклом был мёртвым. Лишь редкие огни фар скользили по мокрому асфальту.
Кристофер провёл рукой по лицу, тяжело вздохнул.Телефон зазвонил:
— Говори, Эш, — устало ответил Кристофер.
— Твой голос звучит так, будто тебя приговорили, — усмехается Эштон, но голос у него глухой.
— Может, и приговорили, — отвечает Кристофер, бросая колкость. — Когда мой отец решил сбежать и повесить свою большую миллиардную игрушку на меня...Так что у тебя?
— Еще один контейнер из Неаполя не дошёл до порта. Точнее дошел...но без груза. — Эштон говорит тихо, сдержанно, но в голосе есть тревога.
— Что значит «без груза»? — глаза Кристофера холодеют.
— Значит, кто-то его перехватил. И не просто кто-то. Люди Мэтта были на месте первыми. Они "зачистили" всё, пока мои ребята ещё ждали сигнал.
— Это Мэтт?
— Не знаю. Может, конкуренты, может, кто-то из своих. Но слушай, — голос Эштона стал тише, — Мэтт ведёт себя слишком спокойно, будто уверен, что разберется или знает, что это его не касается, а меня.
— Спокойно? — Кристофер хмыкнул. — Значит, либо он уже знает, кто, либо сам устроил.
— Когда я прибыл на порт, чтобы выяснить все, там уже были люди Мэтта, якобы прибыли первыми, чтобы разузнать все. Но мне кажется, они все «зачистили» и ждали нашей реакции.
Секунда тишины.
Кристофер посмотрел на настенные часы — стрелки, словно иглы, медленно резали воздух. Он схватил переносицу и жмурясь глазами, будто силой не давал мозгу взорваться из черепной коробки и будто хотел стереть усталость, но вместе с ней стиралась уверенность.
— Что в этом контейнере было?
— Спорткары и в их салоне были припрятаны по 20 кг травки и кэш.
— Этот груз... — начал Кристофер, и сам себе ответил: — Это же заказ Маршала и Кинга. Они через него гоняли деньги.
— Их деньги уже вложены, а результата нет. Если не доставим — меня первым прижмут к стенке. Кто-то пытается подставить меня, Кристофер...
— Значит, будем выяснять, — отрезал Кристофер.
— Ты встретишься с ними?
— Да, придется платить, только не репутацией, — Кристофер вернулся в свое кресло и откинулся в кресло, глядя в потолок.— Собери всё, что можешь. Мы должны понять, кто именно тянет за нитки, — приказал он наконец и скинул мобильник на стол перед собой.
Проблемы множатся. Подозрения падают на Мэтта и его амбиции, но не исключена утечка информации или диверсия со стороны конкурентов. Однако интуиция Кристофера подсказывает, что мотивы Мэтта более весомы, он давно строит свою игру, ему мало его части управления и хочет взять на под себя порты, устраивая бунт. Если Мэтт и правда играет против, то делает это изнутри. Это удар точно в сердце компании. Идеально рассчитано. Где-то там, внизу, Мэтт, вероятно, сидел в своём клубе с бокалом и циничной улыбкой, удовлетворенный своим грязным ходом.
Вечер выдался затяжным. Не оставалось сил терпеть головную боль и разбирать мыслей. Кристофер вернулся домой ближе к полуночи. Его черный кроссовер заехал в особняк и остановилась у входной двери, а он — впервые за долгие дни — ощутил, насколько холодно выглядит собственный дом, когда в нём давно не было жизни.
Он зашел в дом, неся в руке тонкий конверт — светлый, чуть помятый от пальцев. Внутри — деньги. Зарплата Меган и добавленная сверху сумма — компенсация. За «моральный ущерб» за то недоразумение, как он тогда выразился, сдержанно, почти юридически.
С тех пор прошло три дня. Кристофер даже мог сбиться с счету дней.
Он был в офисе, жил там почти — кофе, отчёты, звонки, нервы. Меган вылетела из головы так же легко, как вылетают незначительные детали. Чужая. Девчонка, которой он дал приют. Временный приют, предоставив ей срок - два дня на то, чтобы она нашла себе жилье, чтобы покинуть особняк и больше не путаться под ногами Трескоттов.
И вот неделя дни прошли. Он вернулся, чтобы рассчитаться и убедиться, что она уйдет. Но когда он вступил в дом, первое, что сейчас бросилось в глаза — тишина. Гулкая, вязкая, неестественная. Даже часы в холле тикали будто глуше, чем обычно.
Снял пальто. Бросил ключи на стол.
— Меган? — позвал он.
Ноль ответа.
Он не удивился сразу — подумал, может, спит. Но в доме что-то было не так. Воздух — застоявшийся, тяжёлый. Ни запаха чая, ни тихого шороха по коридору, никаких признаков жизни.
Темная фигура брюнета прошла к комнате горничной — та самая, которая предназначалась для прислуги, потому что другие комнаты «слишком личные». Он постучал кратко, но не ожидало ответа. Он открыл дверь, и увидел пустоту, когда окинул взглядом комнатку. Он замер на пороге. Постель аккуратно заправлена. На комоде — ее пара книг, тетрадь, сложенные письма, старые билеты. Дорожной сумки нет. Пальто, которое висело на крючке, — тоже.
Он взял в руки тетрадь. Обложка потёрта.Первая страница: строчка от руки — неровная, женская."Когда-нибудь я перестану бояться. Просто жить — уже будет достаточно."
Он закрыл тетрадь, словно обжёгся.
Открыл ящик стола. Внутри — старое фото. Девочка лет десяти и ее родители обнимают ее с двух сторон. Каштановые волосы, карие озорные глаза, улыбка до ушей и плюшевый кот в руках. На обороте — надпись: " Февраль. 2012."
Он вернул фото на место, посмотрел на пустую кровать, на аккуратно сложенное покрывало. И ощутил глубоко замаскированные, незваные и чужие ощущения - беспокойство.
— Значит, ушла, — произнёс он вслух, но голос прозвучал как-то неправдоподобно глухо.
Он прошел в гостиную. Поставил конверт на стол, рядом с канделябром. Налил золотистой горькой, но привычной жидкости в хрустальный стакан и отпил. Он сел. Сжал переносицу пальцами. Почему всё так не вяжется?
Она не могла уйти, не забрав зарплату. Она говорила, что ей нужны деньги, что это поможет «начать сначала» и найти жилье, чтобы не возвращаться к дяде. Он вспомнил, как она очнулась после страшной ночи на улице, она стояла — бледная, тихая, как будто боялась дышать. Сейчас это воспоминание резануло остро, как стекло, ведь он страшно напугал девчонку. Он думает, что возможно она сбежала сломя голову, но последний раз, когда он видел ее спящую у камина, она казалась в спокойствии и в принятии. А если бы боялась — сбежала бы сразу. Но она осталась, даже благодарила за снисхождение Кристофера, который позволил ей задержаться.
Что-то не сходится. Он подошёл к окну. С улицы падал тусклый свет фар, отражаясь в стекле. За окном — мокрый асфальт, тень старого дерева, дождь, редкий и холодный. И вдруг — лёгкое ощущение под кожей. Интуиция. Та самая, что срабатывает в сделках, где что-то пахнет неправильно. Он поймал себя на мысли, что впервые за всё время ему стало не всё равно. И именно это ощущение — непривычное, острое, как порез — заставило его понять:
что-то случилось. Он поднялся в сой кабинет, открыл ноутбук и принялся загружать записи видеонаблюдения, которые были установлены по всему периметру дома. На записях видно, как на следующее утро того, дня когда Кристофер последний раз видел ее в доме, она спокойно покидает особняк.
Меган в то время мучали мысли куда пойти после того, как истекут ее два дня, подаренные Кристофером, чтобы загладить «недоразумение». Она думала, что единственный путь - это пойти к Джорджии, и приютиться у нее, однако Меган было неловко себя это представлять.
Мысли путались. Она вспомнила, что через два дня должен состояться визит ежеквартальной проверки комиссии опеки. Если она не будет дома, Дерек взбесится. Он всегда взбешается.
Он умеет делать лицо перед людьми — вежливое, сдержанное, «примерный опекун». Но за дверью дома превращается в зверя. Ведь он удобно устроился и умело наживается, отбирая сиротские пособия, принадлежавшие Меган. Он не оставлял племяннице ни копейки, сразу спускал все на выпивку или возвращал свои долги кредиторам. Чтобы продолжать получать легкие деньги даже после совершеннолетия Меган, он подстроил перед комиссией спектакль о воспитании трудного подростка, подделав справки, будто Меган «со склонностью к агрессии, с невменяемыми подозрениями ее психологического здоровья и нуждается в наблюдении» и в продлении опекунства. Так он получал деньги.
А она — свободу. Условную, ведь это лучше, чем оказаться под надзором психиатрии.
Она планировала, показаться перед комиссией, натянуть маску притворства и пойти к Джорджии, чтобы поделиться о произошедшем. Когда Меган приблизилась к тому самому дому, из которого в последний раз с ужасом выбежала, она нервно сглотнула и перед ее глазами пробежала картина, того вечера, скулеж Дерека от боли ноги и удушающие глаза татуированного худощавого парня, который чудом оставил ее в живых.
Дом Дерека был в старом квартале — облезлый фасад, вывеска «СТО» под окнами, запах бензина и дешёвого табака.
Дверь открылась с глухим скрипом. Запах дешёвого спирта и табака ударил в нос.
Дерек сидел за кухонным столом, в майке, с бутылкой, с лицом, в котором застыло всё: усталость, злость, страх.
— Явилась, блудница. Где ты шлялась, а? — его голос был как треснувший камень.
— Я же говорила, что в походе, — ответила тихо.
— В походе?— он фыркнул, поднялся, шатаясь и вскрикнул. — Комиссия заявилась два дня назад! Они требовали тебя увидеть!
— Они же обычно приходят в сегодняшнюю дату...- промямлила девчонка. — Я не знала...
— Не знала? — он шагнул ближе. — Думаешь, я просто так должен тебя терпеть все годы? Думаешь, я выкручивался просто так? Из-за тебя теперь выплаты приостановят. Поняла? Эти суки из опеки говорят, что пересмотрят дела и твои документы!
— Я не знала, что они придут раньше времени...
— Если бы не я, ты бы уже гнила в приюте, неблагодарная дрянь!
Слёзы резко накатились в глазах, но она не дала им упасть.
«Не плачь. Не показывай страх. Он его чувствует.». Она пыталась себя успокоить.
Он схватил её за волосы, поднял голову. Запах перегара обжег ее нос.
— Думаешь, ты взрослая? Девятнадцать? Да без меня ты сдохнешь на улице через неделю!
Меган не отвечала. Ее щеки покрылись слезами. Руки задрожали, сердце билось, будто хотело вырваться наружу. Он толкнул её в комнату, хлопнул дверью, оставив тишину — ту, что режет хуже крика.