Проданная Тьме [18+] «Связанные тёмными узами» Мафия

В бездне гнева, где крик молитва,
Где пули шепчут: «Око за око»,
Он шёл сквозь ад без права на слабость
Лишь смертью отвечая на жестокость.

В груди пылала не ярость пепел,
От прожжённой любви, от преданной веры.
Он был не король, не зверь, не убийца
Он был отец, потерявший меры.

Удар за ударом ломались стены,
Но ни одна не сдержала боль.
Он видел на видео кровь и крики,
И стиснув зубы, сжигал любовь.

Она сломана, он сломлен вместе.
Но слабость в нём это только дым.
Он не простит. Он вернёт всё с местью.
Мир задрожит под шагом одним.

Имя его не Кахраман. Месть.
Всё, что осталось. Всё, что есть.
____________________________________

Темно. Холодно. Влажно.

Что-то липло к щеке сперва я подумала, что это кровь, потом поняла: просто грязь. Сырая, тёплая, как гнилая плоть. Каждый вдох отдавался болью в рёбрах, каждое движение тупой волной по всему телу. Я не могла пошевелиться. Руки были связаны за спиной, ноги тоже. Канаты тёрли кожу, и я чувствовала, как оттуда сочится кровь, как она стекает тонкой струйкой по запястью. Но это было не самое страшное.

Я открыла глаза. Медленно. Осторожно. Веки налились тяжестью, будто я спала вечность. Но нет я не спала. Меня отключили. Меня забрали.
Нас забрали.

Подвал. Гнилой, тёмный, как могила. Пахло плесенью, сыростью, потом и ещё чем-то... железным.
Кровью.

Голова кружилась. Меня тошнило. Казалось, что я лежу под землёй, и потолок дышит вместе со мной то опускаясь, то снова поднимаясь.

Я приподняла голову, сколько смогла. Сердце стучало где-то в горле. Глаза ещё плохо видели, но я различила в углу, в самом дальнем, на старом, поломанном стуле сидела крохотная фигурка. Он дрожал. Его руки были связаны верёвкой, как у меня. Колени прижаты к груди, лицо уткнуто в плечо.
Демир.

Мой мальчик. Не мой... и всё же мой.

— Де... Демир... — хрип. Едва слышный. Гортань словно обожгли изнутри. Я попыталась позвать громче: — Демир... подойди ко мне... пожалуйста...

Он вздрогнул. Медленно, очень медленно поднял голову. Его глаза... Боже.
Такие большие, такие испуганные, будто он смотрел в лицо самой смерти.

Он меня узнал. Он встал ноги дрожали, маленькие ножки, худые, измождённые. И он пошёл.
Шёл ко мне, словно пробирался через бурю.
Шаг ещё шаг...
Я видела, как его губы дрожат, как он поджимает их, чтобы не заплакать. Он не хотел не передо мной. Он хотел быть сильным.

Я сглотнула слёзы. Нельзя. Если он увидит, что я плачу он испугается ещё сильнее. Я не должна быть слабой. Не сейчас.

— Всё хорошо... слышишь меня?.. — прошептала я, когда он подошёл ко мне и сел рядом, почти прижавшись. — Всё хорошо, малыш. Ты со мной. Мы вместе. Нам ничего не будет...

Я не верила в это.
Я врала.
Но я говорила.
Потому что это всё, что у меня было. Слова.

Он прижался ко мне лбом. Я почувствовала, как его тело дрожит. Маленькие плечи подрагивали, будто он всё ещё мерз. Или боялся. Или и то, и другое. Я попыталась обнять его, хоть как-то скованные руки не слушались. Только наклонилась к нему, коснулась щекой его виска.

— Я с тобой... я тебя не оставлю, Демир... — шептала я, повторяя это, как мантру. — Мы выберемся отсюда. Он нас найдёт. Папа нас найдёт. Он же обещал. Помнишь?

Он кивнул. Легко, почти незаметно.
Потом всхлип. Один. Тихий. Я прижала губы к его волосам. Он пах пылью, потом, болью. И всё равно это был самый родной запах на свете.

Я чувствовала, как сердце вырывается из груди. Как каждый нерв внутри кричит. Как хочется закричать Кахраман, спаси нас! Где ты?!
Но нельзя. Не перед ним.
Он должен видеть сильную Хаят. Не ту, что трясётся в углу, не ту, что хочет исчезнуть от страха, а ту, которая станет ему щитом, даже если сама вся изранена.

— Скажи мне что-нибудь, — прошептала я, закрыв глаза. — Что угодно. Просто говори... чтобы я слышала твой голос...

— Я... я боюсь... — еле выдохнул он.

— Я тоже... — ответила я честно. — Но мы сильные, да? Ты и я. Мы ведь команда, Демир.
— Как Бэтмен и Робин? — прошептал он.

Я улыбнулась. Слезы бежали по щекам, но я улыбалась.

— Даже лучше.
— А папа Супермен?
— Он больше, чем Супермен, — прошептала я. — Он Кахраман. А это значит... герой.

Он прижался ко мне крепче. А я просто лежала, чувствуя каждую его дрожь, каждый вздох, и повторяла про себя, словно молитву:

Только бы он успел. Только бы нашёл. Только бы не было поздно.

Только бы...
Пока моё сердце не остановилось от ужаса.
Пока за дверью не раздался звук шагов. Тяжёлых. Металлических.
И голос.
Чужой.
Холодный.

— Ну что, малыши. Поиграем?

Шаги.

Каждый удар подошвы по бетону отдавался в моих костях, будто этот мерзкий звук пробирался сквозь пол, стены, кожу прямо в душу.

Дверь скрипнула. Медленно. Вязко, как в кошмаре, от которого не проснуться.
Свет хлынул внутрь резкий, больной, слепящий. Я зажмурилась от боли в глазах. Демир вжался в меня сильнее. Я почувствовала, как его пальцы судорожно сжались на моей одежде.

А потом он вошёл.

Фигура в чёрном. Высокий, тяжёлый. Его ботинки были мокрыми на подошвах блестела грязь, и при каждом шаге он оставлял следы, как следы смерти.

Он остановился в дверях. Молчал. Долго. Я почти надеялась, что он передумает. Уйдёт. Просто уйдёт.
Но он зашёл.
Медленно.

— Какая... трогательная картина, — его голос был низким, мерзким, как слизь на стенах этого проклятого подвала. — Маленький щенок прячется у сломанной сучки. Очень символично.

Я вздрогнула. Демир, кажется, не понял слов, но почувствовал мой страх. Он прижался сильнее, я накрыла его собой, насколько могла.

— Не бойся... не бойся, Демир... — шептала я. — Я с тобой... я не дам...

Он подошёл ближе. Шаг. Ещё шаг.
И остановился прямо перед нами. Я подняла глаза. Увидела его лицо.

Мужчина лет сорока. Серые глаза, как свинец. Волосы тёмные, зачесаны назад. Лицо спокойное, даже красивое если бы не холод. Лёд. Бездушие.

Он наклонился ближе, прищурился. Смотрел мне в глаза.

— Ты и вправду красивая, — медленно произнёс он. — Теперь понятно, почему Кахраман потерял голову. Хотя, если честно я думал, ты окажешься сильнее. Он же любит сильных, не так ли? Женщин с характером. А ты просто маленькая, дрожащая игрушка.

Я сжала зубы. Молчала. Он не достоин ответа.

Он усмехнулся.
— Что, гордость не позволяет? Зря. Очень зря. Потому что, дорогая, я люблю, когда кричат.

И прежде чем я поняла, что происходит он резко схватил Демира. Выдернул из моих рук, как тряпичную куклу.

— Нет! — закричала я. — Нет, не трогай его!

Демир заорал. Захлёбываясь в крике. Маленькое тело билось в его руках, он звал меня, умолял.

— Отпусти его! Прошу! Он ребёнок! Он же ребёнок! — я извивалась, рвалась из пут, плечо будто вывернуло, но мне было плевать. — Возьми меня! Делай что хочешь! Только не его! НЕ ЕГО!

Он сжал мальчика сильнее. Поднёс к нему пистолет.
— Тише, тише, — прошипел он сквозь зубы. — А то он может... испачкаться. А это будет так неудобно.

Я закричала. Закричала, как раненое животное. Слёзы душили. Я молила, проклинала, плакала, умоляла.

— Прошу... он не виноват... прошу тебя, я сделаю всё, что угодно... прошу...

Он засмеялся. Хрипло, мерзко.
— Ты думаешь, твои слёзы что-то значат? Думаешь, твои крики трогают кого-то в этом аду?

Он медленно опустил Демира на пол. Мальчик подполз ко мне, вцепился в мою ногу, трясся всем телом. Я дрожала вместе с ним. Молча благодарила Бога, что он жив. Пока жив.

Мужчина выпрямился.
— Меня зовут Эмирхан, — сказал он, с неестественным спокойствием. — Приятно познакомиться, Хаят. Ну, или как тебе там удобно госпожа Емирхан.

Мир пошатнулся. Я застыла. Он продолжал:

— Я правая рука Камиля. А значит я твоя смерть. И смерть твоего мужа. Он меня не помнит. Но это не важно.
Ты хочешь знать, кто я? Я был тенью в его детстве. Мальчишкой с улицы, которого он однажды спас и сразу забыл. А я помнил. Я мечтал стать как он. А потом понял нет. Я должен быть лучше. Сильнее.
Я стал всем, чем он боялся стать. Камиль увидел это во мне. Он дал мне место. Дал мне цель.

Он наклонился ближе, его лицо было в сантиметрах от моего.

— И твой муж, Хаят, будет лежать у ног Камиля. Или ты будешь рыдать над гробами сына и мужа. Выбор за ним.

Он выпрямился, отряхнул куртку.
— Отдохните пока. Завтра будет весело. Возможно, для кого-то в последний раз.

Он развернулся.
Пошёл к двери.

— Ты не человек... — прошептала я.

Он обернулся, усмехнулся:
— Никто из нас уже давно не люди, Хаят. Особенно твой дорогой Кахраман. Просто ты ещё не всё о нём знаешь.

И дверь снова закрылась.
Скрип. Щелчок замка.
И тьма.

Я вцепилась в Демира.
Мы оба плакали.
Но я не позволила себе упасть. Не сейчас. Я должна быть его светом. Даже в этом мраке.
Я прошептала, почти беззвучно:

— Мы выживем. Обещаю.

Мы сидели в углу этого мёртвого, гниющего подвала, словно два заблудших огонька в океане тьмы. Я прижимала Демира к себе так крепко, как позволяли связанные руки. Его щёчка покоилась на моём плече, горячая от слёз и страха. Он молчал. Просто молчал, как будто замкнулся в себе. Как будто ушёл туда, где никто не может его тронуть.
Но я знала молчание может быть страшнее крика. Молчание это когда боль становится такой сильной, что уже невозможно произнести ни слова.

— Демир... — тихо позвала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мой хороший... ты устал, да?

Он чуть шевельнулся, но не ответил. Я наклонилась, коснулась губами его макушки. Его волосы пахли пылью, страхом и всё же оставались тёплыми, детскими.

— Всё будет хорошо, слышишь? Твой папа... он придёт. Он уже идёт. Он самый сильный, ты ведь знаешь? Он никого не боится. Он не оставит нас. Никогда.

Я чувствовала, как мальчик слегка кивнул. Почти незаметно. Как будто хотел поверить, но страх держал его за горло.

— Расскажи мне... — прошептала я. — Ты... любишь машины, да? Я помню, ты говорил. Какие тебе нравятся?

Небольшая пауза. И вдруг — едва слышно:

— Красные и с дверями, которые открываются вверх... как у... Бэтмена...

Я улыбнулась. Сквозь слёзы. Хотелось кричать от боли, но я улыбалась.

— Ага... точно. Они очень крутые. И папа обязательно купит тебе такую. Только скажешь и она будет стоять перед домом, да?

Он чуть сильнее прижался ко мне. Я гладила его щеку щекой, потому что рук у меня не было.

— А ты... знаешь, кто ты у меня? — прошептала я.
— Кто?..
— Мой герой. Самый смелый. Потому что даже взрослые не всегда могут быть такими храбрыми, как ты сейчас.

Он всхлипнул. Носом. А потом неожиданно поцеловал меня в щёку. Просто, тихо. И уткнулся обратно.

И в этот момент дверь снова скрипнула. Резко.
Я подскочила от неожиданности. Демир вздрогнул, его пальцы вцепились в меня.

В проёме появился силуэт. Невысокий, сгорбленный. Лицо скрыто тенью, взгляд равнодушный. Он ничего не сказал. Просто вошёл, молча. В руках у него был ржавый металлический поднос. Он подошёл к нам, и с равнодушием, словно кидая кость собаке, швырнул на пол кусок черствого хлеба. Он даже не упал он звонко ударился, как камень.

Рядом с ним пластиковый стакан. Наполовину. Вода мутная. Тёплая. Почти серая.

Мужчина посмотрел на нас, и не сказав ни слова вышел. Дверь закрылась. Замок щёлкнул.

Тишина.

Демир посмотрел на хлеб. Потом на воду. Он не двигался. А потом вдруг поднялся. Медленно. Подошёл к стакану. Взял его. Обернулся ко мне.

— Тёть Хаят... — тихо сказал он. — На попей.

Я посмотрела на него. Маленький. С грязными ручками. С вздрагивающим подбородком. Он держал эту пластиковую чашку, как сокровище. Отдал бы всё чтобы мне стало легче.

И в этот момент... я едва не заплакала.

— Нет, нет, милый, — прошептала я, слабо качая головой. — Это тебе. Ты должен пить. Ты... ты ещё растёшь. У тебя много сил впереди. А я... я не хочу. Правда. Мне не хочется пить.

Он нахмурился. Подошёл ближе.
— Но ты тебе больно... ты должна...

Я слабо улыбнулась.
— Знаешь однажды, когда мне было страшно... мама говорила мне, что если ты поделишься с кем-то даже крошкой хлеба, даже глотком воды то Аллах обязательно увидит это. И поможет. А сейчас, мой маленький, ты делишься со мной уже самим собой. И это важнее любой еды.

Он задумался. Потом аккуратно сел рядом. Подвинул хлеб.
— Тогда мы вместе. Я съем половину а ты потом если захочешь. Ладно?

Я кивнула.
— Ладно. Обязательно.

Он отломил кусочек хлеба. Осторожно. Прожевал долго, с трудом. Потом снова прижался ко мне. А я закрыла глаза.

И шептала в темноте:
— Потерпи ещё немного, малыш. Совсем немного. Мы выберемся. Мы обязательно выберемся.

Он уснул на моих коленях.

Просто закрыл глаза, и дыхание стало ровным, тихим, тёплым, как у спящего котёнка. Его ресницы дрожали, как крылья бабочки, а губы едва заметно шевелились будто он продолжал шептать что-то в своих снах. Его маленькая рука всё ещё лежала на моей ладони, словно он боялся, что если отпустит я исчезну.

Я смотрела на него и не могла дышать.

Сердце болело так сильно, будто кто-то стискивал его грубыми пальцами. Мне хотелось зарыдать, закричать, стонать от бессилия, от ужаса, от боли. Но я не могла. Не имела права.

Не перед ним.

Я смотрела, как он спит, и думала: Боже, как он ещё может спать после всего этого? Как ребёнок, перенёсший столько страха, может просто... заснуть?

И тут я поняла. Он спит, потому что доверяет. Потому что чувствует себя хоть немного в безопасности рядом со мной. Я его единственная опора здесь. Единственный человек, кто может его защитить. И ради него я не могу быть слабой. Не имею права быть сломанной.

Я опустила голову и поцеловала его в макушку. Тихо, почти незаметно. Как мать. Как будто поцелуем пыталась передать ему всё, что было у меня внутри: любовь, заботу, тепло. Всё, что я не могла дать руками.

— Терпи, малыш... — шептала я. — Папа уже рядом. Он обязательно нас найдёт. Мы выберемся. Я тебе обещаю.

Сама не заметила, как начала клевать носом. Усталость как пыль осела на плечах. Глаза налились свинцом, тело ныло, сознание плыло в полудрёме.
Но я не хотела спать. Боялась. Вдруг он снова придёт. Вдруг опять потянет руки к Демиру.
Я боролась со сном как могла.

Но он всё равно победил.

***

Я не знаю, сколько прошло времени. Но внезапно резкий металлический скрежет.

Я вздрогнула. Вскинулась, будто удар током прошёл по телу. Сердце застучало в ушах, будто барабан. Дверь.

Открылась.

Тот самый тяжёлый, хищный звук. Глухой гул шагов. Свет вырвался в подвал, полосой ударив по глазам. Я инстинктивно накрыла Демира собой, прижимая его к груди. Он ещё спал, но уже начал шевелиться, чутко чувствуя тревогу.

— Не смейте... — прошептала я, не узнавая собственного голоса. Он был хриплым, сорванным, как у дикого зверя, загнанного в угол.

Два мужчины. Высокие. В чёрном. Лица не видно маски. Их движения резкие, уверенные. Без эмоций. Они подошли. Один из них грубо схватил меня за плечо.

— Вставай.

— Нет! Подождите! Ребёнок! Он спит! — я прижимала Демира сильнее, как могла, изворачиваясь всем телом, словно приковывая его к себе.

Но второй уже тянул мальчика.
— Оставьте его! Не трогайте! НЕ ТРОГАЙТЕ ЕГО!

Я закричала.

Моё тело взорвалось в истерике. Я билась, кусалась, рвалась. Меня держали за руки, тянули. Но я продолжала ногами, плечами, голосом, криком защищать его.

— Не увозите его! Нет! Демир! ДЕМИР! — мой голос рвался, становился визгом, истерикой, криком матери, у которой отрывают ребёнка от сердца. — Пожалуйста! Заберите меня! Я пойду куда угодно! ТОЛЬКО НЕ ОН!

— Тётя Хаят! — закричал он в ответ. Его глаза были полны ужаса. Он тянул ко мне руки. — НЕ УХОДИ! НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ!

Я чуть не потеряла сознание. Всё тело било дрожью. Слёзы текли непрерывно. Меня держали так крепко, что запястья горели. Я извивалась в руках этих чудовищ, как раненое животное, готовое сдохнуть, лишь бы не смотреть, как уводят его.

— ДЕМИИИР! — закричала я. — НЕ ЗАБИРАЙТЕ ЕГО! ПОЖАЛУЙСТА!

Он пытался вырваться. Он плакал. Он звал меня.
А я... я ничем не могла помочь. Меня уводили в другую сторону.

И в этот момент что-то во мне умерло.

Как будто сердце вырвали с корнями. Как будто я лишилась части души.
Меня тащили по коридору, я билась в истерике, но сил не было. Я знала: если с ним что-то случится я не выживу.

— Кахраман... — прошептала я сквозь рыдания, — прошу тебя... быстрее... пожалуйста... спаси его... нас... нас всех...

Они тащили меня по длинному, тёмному коридору, и я уже не чувствовала ног.

Я не помню, как перестала кричать. Наверное, в какой-то момент просто сорвала голос, или внутри щёлкнул рубильник. Тело двигалось по инерции. Как кукла. Как тряпичная, грязная кукла без воли.

Демир
Его крик всё ещё звенел у меня в ушах.
Не уходи... не оставляй меня...

Моё сердце било в груди, как птичка, которую посадили в стеклянный куб и медленно заполняют водой.

Меня втолкнули в какую-то комнату.

Хлопнула дверь. Замок щелк.
Я подняла глаза.

Стены были серые. Глухие. Как в камере. Сырая штукатурка, облезлая краска.
В комнате не было окон. Только тусклая лампа под потолком жёлтая, как моча, и от неё комната казалась ещё мрачнее.
Посреди один железный стол.
И один стул.
На столе... я увидела это не сразу.

Но потом разглядела.
Металл. Щипцы. Лезвия. Крючья. Плоскогубцы. Что-то похожее на шило. И ещё кабели с зажимами.
Меня бросило в холод.

Я отшатнулась назад, но руки сжали мои плечи и втолкнули к стулу.
Я начала вырываться.

— Нет! Нет, пожалуйста... пожалуйста, не надо... — голос был сорванный, отчаянный, как у умирающей. — Я ничего не знаю... пожалуйста...

Меня вдавили в холодный металл сиденья и стали привязывать. Тугие ремни. Кожа скользнула по моим запястьям, и я почувствовала, как кожа сдирается.
Я дёргалась, извивалась, умоляла но это были не люди. Они молчали. Просто выполняли свою работу. Как мясники.

Через минуту я была привязана.
Ни один палец не мог пошевелиться. Ни одна мысль не могла сбежать.

Тишина.

Я слышала, как в горле бурлит тошнота. Пульс бился в висках. Казалось, я сейчас просто сойду с ума от страха.

И тогда он зашёл.

Эмирхан.

Медленно. Спокойно. Словно возвращался в свой кабинет, а не в комнату допросов.
На нём была белая рубашка. Под воротником — тонкая цепочка. Он был выбрит, с идеальной причёской. Улыбка липкая, как мазут.

— Ах, наша дорогая госпожа Емирхан... — протянул он, как будто пробовал на вкус мою фамилию. — Такая хрупкая такая преданная... жена.

Я смотрела на него с ненавистью. Я бы плюнула ему в лицо, если бы могла.

— Надеюсь, тебе понравилось наше гостеприимство? — Он подошёл ближе, провёл пальцем по моему лицу, как будто стирал слезу. — В подвале немного прохладно, да? Но не волнуйся. Здесь станет жарче.

Я отвела глаза. Я не хотела видеть его.

— Где Демир? — прошептала я.

— Ах, малыш милый мальчик. Умный, как отец. Упрямый, как мать. — Он усмехнулся. — Не волнуйся, пока что он в порядке.
Пока что.

Я почувствовала, как дрожит моё тело. Он это видел и наслаждался.

— А теперь давай поговорим, дорогая Хаят.
Он взял со стола металлический предмет. Что-то вроде крючка. И начал играть с ним в пальцах.

— Расскажи мне про Кахрамана. Где он держит своих людей? Какие у него каналы? Кто отвечает за оружие, за наркотики, за безопасность? Где слабые места?

Я молчала.

Он поднёс крючок к моей руке.
— Не будь глупой. Один маленький звук и мальчику станет плохо. Очень плохо.

— Я ничего не знаю, — выдохнула я. — Я не в его делах. Я просто жена. Я не знаю, о чём ты говоришь.

— Ну-ну... — Он присел на корточки передо мной. — Ты его жена. Ты спишь рядом с ним. Ты знаешь, что он ест, что пьёт, как дышит. Не ври мне, Хаят.

Он поднялся и резко ударил меня по лицу. Словно ладонь сделалась железной.
Во рту мгновенно почувствовался вкус крови.

— Где Аслан? Где Эмре? Где Явуз? Кто у них главные связные? — Он начал называть имена. Много. Людей, которых я даже не знала.

— Я не знаю... — прошептала я. — Клянусь...

— Клянешься? — Он рассмеялся. — Кому? Богу? Твоему мужу? Или самому себе, в той сказочке, где ты героиня, а не просто пешка?

Он взял щипцы. Горячие он подогрел их. Я не знала когда. Может быть, он сделал это заранее.
Я начала задыхаться.

— Я дам тебе выбор, Хаят, — сказал он, подходя ближе. — Либо ты говоришь, и мы заканчиваем всё быстро либо ты продолжаешь играть в героиню. Но знай я умею ждать. Я умею ломать. Особенно женщин.

Он наклонился, поднёс раскалённый металл к моей ноге. Я зажмурилась. Молилась. Про себя, быстро, беспорядочно.

Но я молчала.

Крик, который вырвался из меня не был человеческим.

Это был вой.

И он знал это только начало.

Он выпрямился, отложил щипцы и прошёлся по комнате.
— Знаешь, чем ты мне интересна, Хаят? — сказал он, будто бы задумчиво. — Ты его слабость. Он отдал бы всё, лишь бы ты была в порядке.
И знаешь, что самое ироничное?

Он подошёл ко мне вплотную и прошептал:

— Ты — ключ к его смерти.

И тут дверь открылась снова.
Зашёл кто-то. Шаги были другие. Тяжёлые. Быстрые.
— Эмирхан-бей. Срочно. Они нашли местоположение.

Я подняла голову. Сердце забилось с новой силой.

Он посмотрел на меня, улыбаясь уголками губ.

— Похоже, спектакль продолжается.
Он наклонился к моему уху:

— Кахраман идёт.

И вышел.

А я осталась... вся в крови, в слезах, в боли...
Но впервые с искрой.

Он идёт.

Демир Емирхан

Я не сразу понял, что происходит.

Сначала была только темнота. Руки в чужих, грубых пальцах. Меня тащили, и я пытался звать маму, тётю Хаят. Но рот не слушался. Словно язык стал ватным. Словно страх застрял внутри, в горле, как кость, не давая выдохнуть.

Потом свет. Резкий. Белый. Как у врача. Только здесь не пахло лекарствами.

Пахло грязью. Потом. Болью.

Меня втолкнули в какую-то комнату. Я споткнулся, упал на пол, и ударился щекой об бетон. Холодно. Жёстко. Страшно.
Потом послышался звук: хлоп дверь за мной закрылась.

Я был один. На несколько секунд. Или минут. Не знаю. Я поднялся на локти. Губы дрожали. В груди всё сжималось. Я хотел просто домой. Просто чтобы папа меня обнял. Или хотя бы тётя Хаят улыбнулась. Просто чтобы кто-то сказал, что я не один. Что это не по-настоящему.

Но всё было настоящим.

Потом дверь снова открылась.

Зашли двое. Большие.
Один усмехался. Второй молчал. У него были холодные глаза, как у рыбы. Без света.

— Вот он, наследничек, — сказал один и толкнул меня ногой. — Сын самого Кахрамана Емирхана.
— Ага, — второй хмыкнул. — Не впечатляет.

Я попытался отодвинуться. Прижаться к стене. Но они подошли ближе. Один присел передо мной, склонив голову набок, как будто я был какой-то зверёк.

— Страшно, малыш?

Я молчал. Не потому что был смелым. А потому что внутри всё оцепенело. Словно моё тело стало не моим.

— Мы просто поболтаем, — продолжил он. — Хочешь? Расскажешь нам, где твой папочка прячет свои игрушки?

— Я... я не знаю, — прошептал я. — Папа мне ничего не говорит...

— Папа мне ничего не говорит... — передразнил он, фальшиво-высоким голосом, и тут же ударил меня по плечу. Больно.
Я сжался, дёрнулся, но руки были связаны.

— Будешь таким же, как он? — сказал второй. — Гордиться своим именем? Убивать, ломать, господствовать?

— Он не такой... — выдавил я.

— Не такой, — повторил первый и врезал мне по щеке. — Он такой, каким мы его сделали. И ты станешь таким же. Или умрёшь раньше.

Я начал плакать. Молча. Без всхлипов. Только слёзы катились, и я даже не пытался их утереть.

Они продолжали говорить. Издеваться. Смеяться.
Один начал описывать, как «сломают» папу. Как «размажут» его на глазах у меня.
Как потом будут «учить» меня, «как надо жить».

Я закрыл глаза. Но в темноте было страшнее. Я снова открыл.

В какой-то момент один из них наклонился ко мне, схватил за подбородок.

— Твоя мамочка умерла, да? А вот тётя Хаят... ещё цела. Пока. Но ты же знаешь, что с ней будет, если папа не заговорит?

Я заорал. Не потому что хотел. Потому что не выдержал. Потому что сердце моё не выносило этого.
Потому что я хотел обратно. В дом. На диван. Где мультики, где шоколад, где папа и тётя Хаят. Где тепло. Где не бьют. Где любят.

Но никто не пришёл.

Меня оставили лежать на полу. Связанного. В темноте.
Я слышал, как дверь захлопнулась, как замок щёлкнул.

Я остался один. Опять.

И только тогда, в полной тишине, я прошептал, еле слышно:

— Папа... я не боюсь. Правда. Просто... приди. Пожалуйста... Приди.

Темнота стала мне родной.
Я сидел на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал, как она вползает в меня эта тишина, эта пустота, это ощущение, будто меня больше нет.
Будто я уже не мальчик. Будто я просто тень.

Я думал о маме.
О настоящей. Айсун.
Я знал, что она была жива. Я же видел её. Совсем недавно. Когда она пришла в дом... к папе.
Она говорила, что любит меня. Она обнимала меня. Говорила, что сожалеет.

А теперь...

Теперь тот человек с мёртвыми глазами сказал, что она умерла.
Нет. Такого быть не может.
Я бы... почувствовал.

Не почувствовал.

Я просто сидел. Ноги затекли. Спина болела. Лицо горело после ударов. Горло першило от слёз, которые я всё ещё не мог остановить. Но внутри самое страшное. Внутри всё медленно умирало.

Через какое-то время я даже не знаю, сколько прошло дверь снова отворилась. Резко. С грохотом.
Я отпрянул, инстинктивно, как зверёк в клетке.

Трое.
Опять.

Они молча вошли. Один из них держал что-то. Большое. Пыльное. Сетевой провод волочился за ним по полу, как змей.
Телевизор.

— Время правды, принц, — усмехнулся один. — Смотри внимательно.

Они поставили телевизор на пол. Почти перед моим лицом. Включили. Я хотел отвернуться, но двое других подошли сзади, схватили меня за плечи. Один из них прижал мою голову, сильно, крепко. Я не мог моргнуть. Не мог отвернуться.

Экран вспыхнул.

Сначала просто изображение. Камера. Дом.

Мамин дом.

Я узнал кухню. Узнал скатерть. Узнал старый чайник. Всё было по-настоящему.

Мама стояла у плиты.
Айсун.

Та самая. Моя.
Готовила что-то, рассеянно поправляя волосы. На ней был тот халат, в котором она всегда ходила по утрам.

Я видел, как она улыбается кому-то за кадром.
И вот он вошёл.

Мужчина. Тот тот, кто раньше кричал на меня. Кто бил меня. Кто называл «не его сыном».
Я сжался. Сердце забилось часто-часто. Ладони стали мокрыми.

Они сели за стол. Что-то ели. Разговаривали. Она улыбалась. Он что-то говорил, она смеялась.
И вдруг грохот.

Дверь в их дом распахнулась так, что я даже вздрогнул здесь, в этой комнате.
На экране люди. В масках. С оружием.

Мама вскочила.
Она закричала.

Мужчина кинулся к ней, будто хотел прикрыть но не успел. Первые выстрелы. Кровь брызнула прямо на экран. Мама упала. Но она была жива. Я видел, как она тянула руку к нему, шептала что-то. Он полз к ней. Но маски не жалели никого.

Они били. Стволами. Потом ножами.
Они не просто убивали они наслаждались этим.

— НЕТ! — заорал я. — НЕТ! НЕЕЕТ! МАМА!!!

Я извивался, кричал, пытался закрыть глаза, но руки удерживали мою голову крепче.
Я чувствовал, как что-то внутри меня трескается. Ломается.
Словно весь мир, который я ещё держал в себе, как последнюю игрушку разбился.

Один из мужчин засмеялся.
— Смотри, принц. Это твоя корона. Это твоя семья.

— НЕТ! — Я уже плакал в голос. Захлёбывался. Кричал.

А мама... она в последний момент повернула голову.
И посмотрела в камеру.
Будто видела меня.

На её губах кровь. На лбу порез. Она что-то говорила. Без звука. Но я понял. Она сказала:
«Прости...»

А потом удар. И всё.
Экран погас.

Они отпустили мою голову. Я просто упал.
На бок. Весь дрожал. Захлёбывался в рыданиях.

Один из них присел рядом и прошептал:

— Теперь ты точно наш. Твоя жизнь умерла вместе с ними.

Но я... не слышал.
Я только шептал сквозь слёзы:

— Папа...

Кахраман Емирхан

Воздух снаружи был таким же тяжёлым, как и внутри здания. Я вышел первым, не чувствуя ног. Голова гудела. Всё расплывалось не от усталости, а от злости. От той оглушающей, всепоглощающей ярости, что сдирала кожу изнутри.

Перед глазами до сих пор стояло это проклятое видео. Демир. Мой сын. Связанный, заплаканный. И рядом Хаят...

Моя Хаят...

Разорванная одежда, кровь на коже, голова опущена, словно она больше не верит, что когда-то будет свет.

Моё дыхание рвалось наружу, как зверь из клетки. Я не чувствовал себя человеком. Нет. Во мне всё дрожало. Гудело. Молоты стучали в груди, в висках, в пальцах.
Я сжал кулаки до крови. Пальцы вонзились в ладони. Мне было всё равно.

Я остановился посреди пустыря. Небо над головой будто насмехалось — спокойное, чистое, звёздное.

— СУКА! — рявкнул я, выбрасывая вперёд руку и с размаху ударяя по машине, стоящей рядом. Металл с хрустом вогнулся. — Я их убью. УБЬЮ ВСЕХ!

Мои люди начали подходить сзади, но я развернулся с такой скоростью, будто чувствовал каждого.

— Кто знал?! — прорычал я. — Кто, БЛЯДЬ, знал, что это ловушка?!! Кто?!
Они молчали.
Я не дал им ответить.
Просто достал пистолет. Навёл на первого.
И выстрелил.

Выстрел эхом отозвался в ночи. Тот упал мгновенно.

— КАХРАМАН! — рявкнул Явуз, подбегая, — СТОЙ! Не надо! ЭТО НЕ ВЫХОД!

Я не слышал. Я не мог слышать. Я огонь, буря, разрушение.
Поднял оружие снова. Второй человек даже не успел дернуться. Пуля в лоб. Он рухнул, как кукла.

— Они знали. Кто-то из них знал! Кто-то слил! — мой голос был с хрипом.
— Хватит! — подбежал Эмре, схватив меня за плечо. — Кахраман, чёрт тебя дери! Очнись!

Я отбросил его. Эмре упал на землю, но сразу поднялся.

— Хочешь убить всех? Убей. Только потом кто, чёрт побери, будет искать Хаят и Демира?! — прорычал он мне в лицо.

Я застыл. Грудь ходила ходуном. Пальцы дрожали. Оружие висело в руке, тяжёлое, как груз вины.

И тут подошёл Аслан. Молча.
Он встал рядом, на расстоянии. Такой же холодный, как и я.
Только его глаза... они горели.

— Ты не имеешь права сдаваться, брат, — сказал он тихо, без эмоций, но в каждом слове было больше силы, чем в моих криках. — Ты боишься. Я вижу. И это нормально.

Я повернулся к нему. Он смотрел прямо на меня, не отводя взгляда. Его лицо моё отражение. Холодное, острое, ожесточённое. Мы с ним были похожи до боли.

— Но ты не имеешь права... позволить страху раздавить тебя. Потому что она ждёт. Потому что он верит тебе. Демир он твой сын. А она твоя душа. Ты не имеешь права.

Я опустил оружие. Грудь дрожала. Я чувствовал, как в голове звучит только её голос.
«Ты – мой дом, Кахраман.»

А я не защитил её.

Я не защитил его.

Я схватился за голову, разрывая волосы, в груди рвануло, я упал на колени.

— Я... я их не уберёг, — прошептал. Голос сорвался. — Я их отдал в лапы чудовищ.

— Нет, брат, — Аслан присел рядом. — Ты ещё не проиграл. Это не конец. Это только начало. Ты Кахраман Емирхан. Ты не сгоришь. Ты станешь пламенем.
— И мы сожжём каждого, кто прикоснулся к ним.

Я медленно поднялся. Глаза больше не были пустыми.

Теперь в них был только ад.

— Поднять всех. Все каналы. Все связи. Я хочу знать, где они. До восхода.
— А если кто-то медлит — лично вырву язык.
— Никто не спит. Пока она не будет дома. Пока мой сын не вернётся.

Я посмотрел на небо.
А потом на землю.
И поклялся.

Если мне придётся пройти сквозь кровь, смерть и сам ад я сделаю это.

Потому что больше нечего терять.

Двигатель машины выл, как зверь, сорвавшийся с цепи. Мы не ехали мы летели. Чёрный джип мчался по ночным улицам Стамбула, сливаясь с тьмой, врываясь в повороты так, что шины визжали, будто разделяли мою ярость.

Я был за рулём. Вжимал педаль газа так, будто пытался раздавить под ней весь этот поганый мир. В машине гробовая тишина, нарушаемая только визгом тормозов и моим тяжёлым дыханием. Эмре рядом щёлкал телефоном — вызывал людей, команды, всё, что у нас было в резерве. Явуз сзади рычал в трубку:
— Поднять всех! ВСЕХ, БЛЯДЬ! Чтобы ни одна крыса не спала сегодня ночью!

Аслан сидел, не произнося ни слова. Он держал пистолет на коленях, как часть тела. Его глаза были сухими, мёртвыми. Он готов был убивать.

А я... Я держал руль, как держал бы чужую шею. Хотел свернуть. Хотел раздавить.

Демир. Хаят.
Мой ребёнок. Моя женщина.

— Мы проверим всё, — сказал я, больше себе, чем им. — Все камеры. Все выезды. Все крысы, что когда-либо работали на нас. Я найду, кто слил нас. И он будет умирать медленно. Он будет молить о смерти, но я не дам. Ни тебе, сука, ни твоей матери.

Эмре поднял голову:
— Нам нужен ещё один глаз.
— Что?
— Помощь, брат. Мы не вытащим их в одиночку. Если Эмирхан и вправду правая рука Камиля мы столкнулись не с говном с улицы. Это змеи. Это яд.

Я замер на секунду. Сердце сжалось. Я ненавидел просить. Но сейчас был не тот случай. Я был готов выжечь землю.

— Кенан, — прошептал я. — Кенан Ялчын.

Явуз поднял брови:
— Измирский пёс?

— Он не пёс. Он волк, — сказал Аслан тихо. — Единственный, кто не ссал перед Камилем. Их кланы пересекались. И только Кенан тогда не пал. Он слишком умен, слишком хитёр. Но он ненавидит Камиля.

— Значит, едем к волку, — выдохнул я. — Но сначала база.

Машина влетела во двор клуба. Ворота распахнулись с рёвом, будто даже они знали нельзя нас задерживать.

Мои люди уже высыпали на улицу. Некоторые не понимали, что происходит, но по моему лицу по пустоте в глазах, по стальному выражению всё стало ясно.

— Внутрь! ВСЕ! — рявкнул я. — Ищем всё! Любую связь, любой сигнал, камеру, крошку, след, шёпот, слух, грёбаный намёк! Я хочу знать, кто выдохнул не туда за последние сутки!

Толпа побежала внутрь. Техники запустили экраны. Люди на телефонах, ноутбуках, в наушниках, в спешке, в хаосе но этот хаос был управляем.
Мною.

Я стоял в центре зала, как вулкан, вокруг которого бегали ошарашенные, злые, испуганные.

Аслан уже был у пульта. Он проверял выезды из города. Эмре связывался с нашим человеком в аэропорту. Явуз, как пес, вызывал всех информаторов. Все точки: Мертер, Бейликдюзю, Бахчелиэвлер, Кадыкёй, Чекмекёй каждая мусорная дыра, где можно было спрятать человека была под колпаком.

Но всё было пусто.

И вот я подошёл к отдельной линии связи.

Набрал номер.
Длинные гудки.
Секунда.
Две.
Потом голос. Хриплый. Холодный. Опасный.

— Емирхан. Ничего себе... До чего тебя довело отчаяние, раз ты вспомнил обо мне?

— Мне нужна помощь, Кенан.
— Неужели ты вдруг решил стать дружелюбным?
— Похитили мою жену. Моего сына.
— ...
— Камиль. Или его правая рука. Эмирхан.

Молчание. Потом лёгкий смешок.

— Ну вот и началось...
— Ты поможешь или нет?
— Я помогу. Но не бесплатно.
— Я отдам всё, что угодно.
— Ты отдал уже самое ценное. Семью. Остальное — мусор.

Связь оборвалась.
Я понял: он в деле.

Я посмотрел на часы. Время тикало, как бомба.
24 часа.
Уже минус два.

И если мир не сгорит до этого срока —
я сожгу его сам.

Шум. Голоса. Щелчки клавиш. Мигающие экраны. Всё пространство клуба гудело от напряжения. Люди работали, будто от этого зависела их жизнь. А может, так и было. Каждый понимал: когда Кахраман Емирхан теряет близких умирают чужие.

Аслан стоял у одного из мониторов, бледный как смерть. Экран мигнул, загрузка прошла и появилось видео. Он даже не знал, как отреагировать. Сердце ударило где-то в горле. Он схватил флешку, выдернул её, и бегом поднялся на второй этаж, в кабинет.

— Кахраман... — голос его был глухой, ровный. Как у человека, который только что заглянул в ад. — Это тебе нужно увидеть. Сейчас.

Явуз и Эмре обернулись. Я поднял глаза. Всё лицо Аслана было напряжено, пальцы дрожали.

— Показывай, — коротко бросил я, будто не ожидая уже ничего. И в то же время всего.

Аслан вставил флешку. Экран погас на секунду, а потом медленно вспыхнул серым шумом. Звук — потрескивающий, будто старое видео, записанное на плёнку. И вот изображение. Комната. Пыльная, голая, бетонная. Один стол. Один стул. И она.

Хаят.

Моя Хаят.

Связанная. Вся в крови. В волосах пыль, лицо в синяках. Губы сухие, кожа бледная, будто стекло. Но глаза... эти чёртовы глаза. В них был страх. Боль. Молчаливая, глухая мука, за которую я был готов убивать.

Я подошёл ближе. Эмре замер. Явуз скрипнул зубами.

На экране появился силуэт. Лицо было скрыто капюшоном, маской. Тень. Но голос... низкий, скрипящий. Я знал, кто это. Я знал, чьё это дыхание. Эмирхан. Ублюдок.

— Ну что, красавица, — издевался он, кружась вокруг неё. — Всё молчишь? Думаешь, любовь тебя спасёт?

Он провёл пальцем по её щеке. Она отдёрнулась. Он ударил её. Один раз. Жёстко. Без пощады.

У меня почернело в глазах.

Я сжал кулак, ногти вонзились в ладонь, но боли не чувствовал. Только жар. Горячую, обжигающую ярость. Всё тело сотрясалось от неё.

— Говори. Где он держит своих людей? Где его арсеналы? Где он прячет своё сердце?

Она молчала. Лишь слеза скатилась по щеке. Ни одного слова. Ни одной жалобы.

Он схватил плоскогубцы. Поднёс к её пальцам. Экран замигал, звук стал рваться. Но было достаточно, чтобы понять он начал.

Аслан стоял в стороне, не глядя на экран. Явуз отвернулся. Эмре сжал кулаки до побелевших костяшек. Я смотрел. До последней секунды. Пока изображение не оборвалось. Пока экран не стал чёрным.

Внутри меня что-то взорвалось.

— УБЬЮ! — крик вырвался из груди, будто зверь. — Сука, я тебя из под земли достану, я твою тень сожгу, тварь! Эмирхан! ТЫ ТРУП!

Я опрокинул всё со стола. Документы, карты, рации всё полетело в стены. Я схватил стул и с силой ударил им в шкаф, пока дерево не разлетелось в щепки.

— Найдите его. Мне плевать, кого подкупить, кого пытать, кого сжечь. Он не уйдёт от меня.

Эта боль она жила во мне. Как пульс. Как дыхание. И она требовала крови.

Щелчок.

Раздался короткий звук уведомления. На фоне ярости, гудящих голосов и ударов по клавишам он прозвучал особенно резко. Как гвоздь, упавший в гробовую тишину внутри меня. Я медленно вытащил телефон, ещё не до конца веря в то, что любое уведомление может быть хоть чем-то полезным. Но когда я увидел, откуда оно... дыхание сперло.

GPS. Обручальное кольцо. Хаят.

Кольцо, которое я дал ей в день свадьбы. Кольцо, которое она носила с неохотой, с болью, с гневом и всё равно не сняла. Там был маячок. Микрочип, который я вшил в металл, на случай... если её украдут. Если она сбежит. Если что-то пойдёт не так. И всё пошло не так.

Я уставился в координаты. В глазах потемнело.

— ВСЕХ КО МНЕ! — взревел я, будто зверь, которого ранили в самое сердце.

В ту же секунду двери распахнулись. Аслан первый. За ним Явуз, Эмре. За ними десятки людей. Лица напряжённые, испуганные, но решительные. Никто не задавал вопросов. Все знали: это конец. Для кого-то точно.

— У нас есть координаты. За пределами Турции. Пограничная зона. Судя по всему старая база, построенная под склад оружия. Без опознавательных знаков. Тихо. Глухо. Смертельно.

Я шагал туда-сюда, будто не чувствовал тела. Только пламя внутри. Только голос Хаят в голове. Только взгляд Демира.

— Берём всё. Оружие, машины, броню. Поедем как армия, вернёмся как буря. Аслан ты ведёшь колонну. Явуз, ты со мной. Эмре, хочешь крови получишь. Мы пойдём за ними, как смерть.

И в этот момент... второй звук. Писк. Новое видео. Отправитель анонимный. Формат — .mp4. Размер — 134 МБ.

Я включил.

Изображение пошло сразу. Старая комната. Бетон. Пыль. Ржавый телевизор. Демир.

Мой сын.

Он сидел на полу. Связан. Плечи дрожали. Он выглядел... не ребёнком. Не мальчиком. Не сыном. А пустым сосудом. Глаза мёртвые. Лицо осунувшееся. Его держали. Трое мужчин. Один из них прижимал его к полу. Второй к лицу. А третий указывал на экран.

Там была она.

Айсун.

Мать Демира.

Она резала овощи. Улыбалась. Сидела за столом с тем ублюдком, которого я когда-то выгнал за избиения. А потом дверь распахнулась. Люди в масках. Выстрелы. Крики. Стены заливала кровь. Айсун кричала. Падала. Мужчина пытался убежать, но ему прострелили колено. Снова кровь. Хрип. Потом только тишина.

Запись закончилась.

Экран погас.

А в кадре остался мой сын. Его губы шевелились. Но звука не было. Он что-то шептал. Без слёз. Без эмоций. Психика сдалась. Глаза остекленели.

Я... не дышал.

— Что за... — прошептал Явуз, и в его голосе не было прежнего хладнокровия. — Он... Он смотрел, как убивают его мать.

— Но... — Эмре в ужасе отступил на шаг. — Айсун Она умерла? Она...её убили?

Я молчал. Просто стоял. Пальцы сводило от ярости. Горло сжалось. Слов было слишком много и ни одного.

Они не просто хотели отобрать мою семью.

Они ломали мою кровь. Моё продолжение. Моё всё.

Я медленно повернулся к Аслану.

— В путь. Сейчас. Пусть каждый человек в этой комнате будет готов убивать.

— А что, если это ловушка? — спросил Явуз.

— Если это ловушка... — я поднял на него глаза, полные безумия, — то она закроется над их трупами.

И мы вышли в ночь. Моторы ревели. Пули снаряжались. Впереди чужая земля. За ней мои.

А за мной... война.