Проданная Тьме [18+] «Связанные тёмными узами» Мафия

В тишине укрывается вечер,
Где дыханье — как шелест листвы.
Тепло рук растворяет все встречи,
Остаёмся одни — только мы.

Время каплей срывается в бездну,
Словно вечность меж взглядов плывёт.
Каждый шёпот становится песней,
Что любовь до небес вознесёт.

Смех и слёзы — всё рядом, всё вместе,
Каждый вздох — это новый завет.
И мечта, что однажды в словесном
Проблеске станет началом для свет.
_________________________________

Заходите в мой телеграмм канал!
Там я выкладываю спойлеры к главам, промо фото к историям. И общаюсь с вами!
Ссылка: https://t.me/+cVLpJg0O8r0zYzZi
____________________________________

Кахраман Емирхан

Утро плелось лениво, словно сопротивляясь моему желанию встать с кровати.
Тусклый рассвет скользил сквозь шторы, размывая полутени в спальне, но я смотрел в потолок, не мигая, с тяжестью на груди, которую не смог бы унести и самый сильный мужчина.

Сон казался далеким и иллюзорным. Я почти не спал этой ночью. Лежал, обнимая Хаят, чувствуя её дыхание на своей коже, вдыхая её запах, который всегда успокаивал меня... но не сегодня.
Сегодня я был, как оголённый нерв, открытый ветру.

Я медленно поднялся с кровати, стараясь не потревожить её. Её лицо такое тихое, спокойное во сне было моим последним якорем в этом бурном море, которое с ревом поднималось внутри меня.

На автомате, бездумно, я одевался. Белая рубашка легла на плечи как броня. Каждое движение казалось тяжёлым, словно я поднимал тонны стали. Я застёгивал пуговицу за пуговицей, будто запечатывая в себе эмоции. Но я знал: они никуда не денутся. Они просто затаятся под кожей, как раскалённые угли.

Я стоял перед зеркалом и смотрел на своё отражение.
Холодный взгляд, твёрдая линия челюсти, тени под глазами...
Мужчина, которого я видел в зеркале, был мне одновременно знаком и чужд.
Это был я. И не я.

Сегодня мне предстояло сделать то, что должно было поставить всё на свои места. Или окончательно разрушить.

Тест ДНК.

Думать об этом было противно, словно я пачкал руки в грязи, но я не мог отвернуться от правды.
Если ребёнок действительно мой я должен знать.
Если это ложь я должен разрушить её до основания.

Тяжело вздохнув, я взял с прикроватной тумбочки телефон.
Экран мигнул одно новое сообщение от Айсун.
Я даже не стал читать. Я знал, что там. Шантаж. Манипуляции. Попытки зацепить за живое.

Я вырубил звук и сунул телефон в карман.

Осторожно наклонился над Хаят, позволил себе секунду слабости поцеловать её в висок.
Тёплая, родная.
Как же я боялся потерять её.

Оторвавшись от неё, я почти физически ощутил, как сердце сжимается от боли. Но я не дал себе остановиться.
Я должен был идти.
***
Дорога в больницу растянулась, словно бесконечная пустыня, по которой я брёл без воды.

Руки сжимали руль слишком сильно. Плечи были сведены от напряжения.
Каждый пройденный километр подбрасывал мне в голову новые, ещё более страшные мысли.

Что если всё это правда?
Что если пять лет назад я стал отцом, не зная об этом?
Что если меня лишили возможности быть рядом в самый важный момент его жизни?

Я молча ругался на себя. На Айсун. На эту чертову судьбу, которая никогда не оставляла меня в покое.

Внутри я был, как наглухо запертая клетка, в которой бешено метался зверь.
Я привык контролировать себя. Всегда.
Но сейчас я чувствовал, что этот контроль ускользает.
И это пугало меня куда больше любой правды.

Когда я наконец припарковался у больницы, пальцы пришлось силой разжать с руля.

Вошёл внутрь.
Всё казалось слишком светлым, слишком стерильным, слишком... фальшивым.
Как будто это был не реальный мир, а декорации для спектакля, где я должен сыграть свою роль.

Я подписал необходимые бумаги почти на автопилоте.
Медсестра улыбалась мне дежурной улыбкой, будто это была простая формальность.
Но для меня это был приговор.

Когда игла скользнула в вену, я даже не вздрогнул.
Физическая боль ничто по сравнению с той, что бушевала внутри меня.

Анализы взяли быстро.
Процедура закончилась.
Но чувства никуда не ушли.

Я шёл по коридору, собираясь выйти на улицу, когда услышал, как завибрировал телефон.
Айсун снова.
Её имя мигало на экране, словно насмешка.

Я вытащил телефон из кармана, уставился на экран и отключил его полностью.
Я не собирался плясать под её дудку.

Я думал, что смогу уйти, что смогу уехать обратно к Хаят, к нашему дому, где всё было понятно и спокойно.
Но судьба снова расставила свои ловушки.

И тут я увидел его.

Выходя из здания, я почувствовал, как ветром обдало лицо. Свежий, холодный утренний воздух. Я глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе контроль.
И тут краем глаза заметил движение.

На лавочке у входа сидел он.
Маленький мальчик.
Тот самый.

Моя грудь сжалась. Сердце замерло.

Он сидел тихо, слишком тихо для пятилетнего ребёнка. Никакой живости, никакого любопытства во взгляде. Только пустота.
Тёмные глаза смотрели куда-то в никуда.
Волосы, такие же тёмные, как мои.
Лёгкий детский свитер был натянут на худенькие плечи.

Я шагнул к нему, хотя внутри всё кричало "нет", "не подходи", "не вовлекайся".
Но я не мог. Не хотел.

— Привет, — осторожно сказал я, опускаясь на корточки перед ним, чтобы быть на уровне его глаз.

Мальчик только посмотрел на меня.
В его взгляде была боль.
Та боль, которую не должен знать ни один ребёнок в этом возрасте.

Я попытался улыбнуться, хоть это давалось с трудом.

— Тебя как зовут?

Молчание.

Ни звука. Ни жеста.

Он смотрел сквозь меня, будто я был для него невидимым.
И это больнее всего било по сердцу.

Я медленно протянул к нему руку открыто, осторожно, без давления.

— Всё хорошо. Я просто хотел познакомиться.

Мальчик снова молчал. Его плечи чуть вздрогнули, будто от внутреннего напряжения, а глаза, вместо детского огонька, были полны страха.

Что с ним сделали?
Как он жил всё это время?

Я боролся с собой изо всех сил. Хотел взять его за руку, прижать к себе, сказать, что теперь всё будет иначе.
Но я не имел права.
Не сейчас.

Я тяжело вздохнул и встал на ноги.
Айсун где-то здесь. Она наверняка наблюдает издалека.
Я не позволю ей манипулировать мной через ребёнка.

Но я запомнил этот взгляд.
Запомнил эту боль.

И, клянусь, даже если он окажется не моим сыном я всё равно сделаю всё, чтобы защитить его. Потому что ни один ребёнок не заслуживает такой пустоты в глазах.

Я стоял, молча глядя на мальчика, пока что-то внутри меня медленно ломалось и трескалось, словно лёд под ногами.
Он не сказал ни слова.
Только смотрел этими огромными, тёмными, слишком взрослыми для ребёнка глазами.

Я хотел сказать что-то. Любое глупое слово. Хотел коснуться его, успокоить его, обнять...
Но он был как призрак.
И я был чужим.

Тяжёлое, острое чувство вины сдавило горло, не позволяя дышать.

Я ушёл.
Повернулся и ушёл, оставив его там на холодной, бетонной лавочке перед больницей, под серым небом, которое будто отражало моё собственное состояние.

Шаги гулко отдавались в ушах.
Тело шло вперёд, но душа будто осталась там, рядом с этим ребёнком, крошечным и потерянным.

Я сел в машину, захлопнул за собой дверь и уронил голову на руль.

Глубокий, рваный вдох.
Один. Второй. Третий.

Но легче не становилось.

Я завёл двигатель, и машина плавно выехала с парковки.
Город жил своей обычной жизнью: люди спешили по своим делам, машины гудели, солнце пробивалось сквозь утренние облака.
А я ехал как во сне.

Руки механически крутили руль, глаза следили за дорогой, но внутри меня бушевала настоящая буря.

Что, если он действительно мой?
Что, если это мой сын сидел там, один, с пустыми глазами, в которых не было ни капли детского счастья?

Я сжал руль так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Пять лет.
Пять лет он жил без меня.
Где-то там, без моего тепла, без моей защиты.

И всё это время я не знал.
Не знал!

Внутри всё кипело от ярости. На Айсун. На себя. На весь этот грёбаный мир.

А рядом с этой яростью была другая боль — тихая, липкая, ядовитая.

Хаят.
Моя Хаят.

Что я делаю с ней?
Что я вношу в её жизнь?

Она заслуживает счастья, мира, любви.
А я... я приношу ей боль.

Пальцы машинально нащупали телефон в кармане.
Я разблокировал экран и написал короткое сообщение:

Я: Я на работе. Постараюсь прийти раньше. Жизнь моя

Послал сообщение и уставился на экран ещё несколько секунд, будто надеясь, что её ответ сможет исцелить хотя бы часть той бездны, которая разверзлась во мне.

Но ответа не последовало сразу.
И я убрал телефон, заставив себя вернуться к реальности.
***

Когда я подъехал к клубу, день уже окончательно вступил в свои права.
Солнце отражалось в стеклянных фасадах зданий, слепя глаза.

Я вышел из машины, натянул на лицо безразличие, как маску, и зашагал к входу.
Каждый шаг давался тяжело, будто я шёл сквозь густую воду.

Секьюрити у дверей кивнул мне в знак приветствия.
Я ответил ему лёгким кивком и вошёл внутрь.

Тишина клуба в утренние часы была странной.
Вчера здесь звучала музыка, смех, звон бокалов.
А сегодня только пустые столы, полумрак и запах вчерашней ночи.

Моё место мой кабинет ожидал меня наверху.

Поднимаясь по лестнице, я чувствовал, как с каждым шагом на плечи ложится новый груз.
Ответственность. Ожидания. Боль. Страх. Всё это вплелось в меня, превращая в грузовую машину, нагруженную до отказа.

Я закрыл за собой дверь кабинета, бросил ключи на стол и рухнул в кресло.

Пальцы стучали по подлокотнику, сердце колотилось в груди неровными толчками.

Я закрыл глаза и позволил себе несколько мгновений слабости.

Перед внутренним взором сразу встали два образа.

Маленький мальчик на лавочке.
И Хаят, улыбающаяся сквозь слёзы, держащая мою руку.

Две части моей жизни.
Одна неожиданная, болезненная, пугающая.
Другая моя надежда, моя любовь, моя жизнь.

И между ними стоял я.
Разорванный, не знающий, в какую сторону сделать шаг, чтобы не потерять всё.

Я провёл рукой по лицу, чувствуя под пальцами щетину.
Тяжёлый выдох сорвался с губ.

Нужно было работать.
Нужно было отвлечься.
Нужно было выжить, пока не придёт результат анализа.

Но я знал сколько бы дел я себе ни придумал, от собственных мыслей я не убегу.

Я заставил себя подняться.
Хватит сидеть. Хватит тонуть в мыслях.

Я мужчина.
И у меня есть дела.
Есть люди, которые ждут от меня силы, а не слабости.

Плечи выпрямились, лицо стало холодным, как камень.
Внутри всё ещё горело, но я спрятал огонь за привычной маской.

Вышел из кабинета, неторопливо спускаясь по лестнице.
По пути поймал взгляд управляющего короткий кивок.
Он сразу понял, что со мной лучше сегодня не шутить.

В зале уже суетились работники: проверяли запасы на баре, что-то устанавливали, что-то обсуждали.
Я подошёл к барной стойке, бегло осмотрел всё вокруг.

— Проверьте поставки алкоголя, — сказал я ровным голосом, но с той стальной ноткой, от которой у людей мурашки по коже бегут. — Я не потерплю, если в пятницу останемся без нужного ассортимента.
— Да, Кахраман-бей, — разом ответили они, опустив головы.

— И ещё, — добавил я, сдвигая брови. — Завтра у нас поставка новых систем безопасности. Примите лично. Любая ошибка будет дорого стоить.

Кто-то что-то нервно записывал в блокнот.
Кто-то просто стоял, боясь встретиться со мной взглядом.

Меня это устраивало.

Страх — лучший мотиватор.

Я обошёл помещение, проверяя каждую мелочь.
Те, кто работал у меня давно, знали: я вижу всё.
Ничто не ускользнёт.

Я подписал несколько бумаг, связанных с поставками и ремонтом в одном из залов.
Чёткие, быстрые росчерки пера.

Подпись. Следующая бумага. Подпись. Ещё одна.

Рука работала механически, а мысли были далеко.

Мальчик.
Хаят.
Завтрашний день.

Но я не позволял себе погружаться в это сейчас.

Сегодня было другое дело.
Гораздо темнее.
Гораздо грязнее.
***

Когда последние бумаги легли на стол, я откинулся на спинку кресла и позволил себе минуту неподвижности.

Пора.

Я встал, взял ключи от подвала и вышел, не предупредив никого.

Ноги сами несли меня туда в самое тёмное сердце клуба, туда, где стены были толстыми, а крики не слышали даже самые чуткие уши.

Коридор становился уже, темнее, холоднее.
Свет тускло мигал на потолке, отбрасывая неровные тени.

Взгляд мой был тяжёлым, движения точными.

Я дошёл до массивной железной двери, вставил ключ в замок и повернул его с сухим, тяжёлым щелчком.

Дверь открылась.

Запах сырости, пота и крови ударил в лицо.
Знакомый, почти родной запах.

Внутри, на прикованных к стене стульях, сидели двое.
Те самые предатели.
Те, кто посмел вонзить нож в спину.

Их лица были искажены страхом.
Глаза полны мольбы.

Я вошёл медленно.
Каждый шаг — как смертный приговор.

Захлопнул дверь за собой.

В подвале воцарилась густая, давящая тишина.

Они забились, жалкие, ничтожные, как крысы в углу.

Я посмотрел на них сверху вниз, с ледяным спокойствием.

Сегодня они отсюда не выйдут.
Никогда.

Я снял пиджак, аккуратно повесил его на крючок у стены, закатал рукава белой рубашки до локтей.

Тишина.
Медленная, вязкая, как смола.

Они знали.
Я не собирался торопиться.

Нет.

Я собирался растянуть их последние минуты так долго, чтобы они успели пожалеть о каждом грехе, который когда-либо совершили.

Медленно, почти лениво я подошёл к столу у стены, где лежали мои инструменты.
Металл поблёскивал в тусклом свете лампы.

Я выбрал один.
Простой. Острый. Надёжный.

И обернулся к ним.

Улыбнулся.
Легко. Спокойно.

— Ну что, — произнёс я тихо, обволакивающе. — Поиграем?

Я подошёл к ним.
Каждый мой шаг был гулким, как удары часов, отсчитывающих последние мгновения их жизни.

Они вскинули на меня глаза — полные страха, отчаянной мольбы.
Но мне было всё равно.

Им нечего было ждать от меня.
Ни милости.
Ни прощения.

Я выбрал первого.
Того, кто был послабее.
Того, кто, вероятно, первым сломается.

Наклонился ближе.
Он отшатнулся, насколько позволяли наручники, но стены были слишком близко.

Я провёл холодным лезвием ножа по его щеке, не царапая кожу, просто оставляя тонкую, ледяную дорожку.
Он задрожал.

— Начнём с простого, — тихо сказал я, почти ласково, как говорят с ребёнком. — Кто подговорил тебя?

Он замотал головой, запинаясь, глотая воздух.

— Я... я ничего... я не...

Я с лёгким вздохом провёл ножом по его предплечью.
На коже появилась тонкая, кровавая линия.

Он вскрикнул.

Мелкий звук.
Бесполезный.

Я выпрямился.

— Смотри, — сказал я спокойно. — У тебя будет выбор. Отвечать... или умирать медленно.

Я дал ему время подумать.
Специально.

Ничто так не пугает, как ожидание боли.

Второй предатель, моложе, пытался что-то выкрикнуть — наверное, хотел выгородить себя.
Я медленно, без спешки повернулся к нему.

— Твоя очередь позже, — сказал я холодно.

Мой голос был тихим, но в нём звучала такая угроза, что он мгновенно осёкся.

Я снова повернулся к первому.

— Последний раз спрашиваю, — прошептал я почти вкрадчиво. — Кто стоял за этим?

Он зажмурился, дрожа всем телом.

И тогда я начал.

Методично.
Хладнокровно.
С наслаждением.

Каждое движение было выверенным.
Небольшие надрезы на руках, на плечах — неглубокие, но болезненные.

Он вскрикивал, корчился на стуле, а я смотрел на него с холодной отрешённостью.
Как хирург, изучающий последствия своих действий.

Я ждал.

Ждал, когда страх станет сильнее боли.
Когда психика сдастся.

Когда он сам, своими дрожащими губами начнёт сыпать имена.

И наконец, он не выдержал.

— Это был Яшар! — выкрикнул он, плача. — Яшар... он заплатил нам! Обещал, что ты не узнаешь!

Я отступил на шаг.

Скрестил руки на груди, выслушивая.

Яшар.
Я уже подозревал. Но это ложь.

Они блядь имеет смелость лгать мне.

Я подошёл ко второму.
Тот дернулся, отчаянно вжимаясь в стену.

— Ты, — сказал я тихо. — Подтверди.

Он кивал как безумный, задыхаясь.

— Да! Да, это Яшар! Он сказал... он сказал, что всё пройдёт тихо, что... что вы будете заняты своими делами...

Я медленно обошёл его, как акула вокруг раненной добычи.

— Что ещё он обещал? — спросил я, проводя пальцем по лезвию ножа.

Тот захлёбывался в объяснениях: деньги, новая работа, безопасность.

Я слушал.
Спокойно.

Внутри всё было ледяным.

Никакой жалости.
Только холодная ярость.

Я хотел, чтобы они выложили всё.

Я стоял, вглядываясь в них, вытирая кровь с костяшек пальцев.

Что-то было не так.
Что-то в их признаниях...
Ложь.
Фальшь.

Я чувствовал это кожей, нутром, каждой клеткой.
Они врали.

Яшар был грязным ублюдком, да.
Но он не был организатором.

Их глаза бегали.
Их голоса дрожали не от вины — от страха.

И страх — лучший индикатор лжи.

Я подошёл ближе.
Взял первого за волосы, резко дёрнул назад, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Ты врёшь, Фарук, — тихо сказал я, почти ласково. — Ты врёшь мне, и думаешь, что я не замечу?

Он заскулил, мотая головой, но мне было плевать.

Я подал знак одному из своих людей.

На тележке, стоящей в углу, давно приготовленные инструменты звенели, отзываясь на прикосновение.

Я выбрал плоскогубцы.
Старые, тяжёлые.

И без лишних слов зажал ими палец Фарука.
Тот взвизгнул.

Я нажал.

Хруст раздался в воздухе, как выстрел.

Он заорал.

И я чувствовал, как первый пласт их лжи трескается.

Я перешёл ко второму — к Халиту.

— Ну? — тихо спросил я, склонившись к его уху. — Твоя очередь говорить правду.

Он дышал тяжело, захлёбываясь страхом.

Я провёл кончиком ножа по его скуле, оставляя тонкую, красную линию.
Капля крови скатилась по его щеке.

— Мы... мы... — лепетал он.

— Громче, — рыкнул я.

И тогда всё началось.

Они заговорили одновременно, перебивая друг друга, в панике, в агонии.

— Эмирхан!
— Камиль!
— Это они! Это они!

Их голоса слились в истеричный хор.

Но мне было всё равно.

Они врали слишком долго.

И за ложь нужно было заплатить.

Я взял кислоту — маленький флакончик.
Аккуратно, почти нежно капнул на кожу Фарука.

Он закричал так, что дрогнули стены.

Кожа зашипела, свернулась, открывая обожжённую плоть.

Я смотрел на это без малейшего сожаления.
Только с холодной расчётливостью.

И перешёл к Халиту.

Тот, видя, что ждёт его, захлёбывался мольбами, слезами.

— Пожалуйста... я всё сказал... всё...

Но было поздно.

Я провёл раскалённым прутом по его плечу.
Запах горелого мяса мгновенно наполнил подвал.

Он извивался, дергался, но оковы держали крепко.

Каждая их ложь, каждое предательство стоило им боли.

И я не останавливался.

Порез за порезом.
Капля за каплей.
Жжение за жжением.

Их лица уже были обезображены: синяки, ожоги, порезы.
Они больше не были людьми — только вопящими тенями своих прежних "я".

Я остановился только тогда, когда они уже не могли говорить внятно.

Когда их стоны стали глухими.

Когда их тела тряслись в конвульсиях.

И всё это время я не чувствовал ничего.
Ничего, кроме ледяной пустоты.

Только когда оба, сквозь кровь, слёзы и стоны, выдавили:

— Эмирхан... и Камиль...
— Они... всё...
— Всё организовали...

Только тогда я позволил себе сделать шаг назад.

Но не отпустил ярость.

Нет.

Я знал — на этом всё не закончится.

Те, кто осмелился поднять руку против меня...
Против моей семьи...
Против Хаят...
Заплатят ещё дороже.

Я стоял над ними.
Смотрел сверху вниз, как на бесполезных, надорванных кукол.
Они скулили, дергались в цепях, как поломанные звери.

И тогда я медленно вытащил пистолет.
Тихо, будто это была простая рутина.

Металл приятно холодил ладонь.
Я медленно взвёл курок.
Ни один звук не сорвался с моих губ.

Они поняли, что сейчас будет.

Они захрипели, забились сильнее, застонали что-то неразборчивое.
Слёзы и кровь смешались на их лицах, капая на пол.

Я не торопился.

Я хотел, чтобы они прочувствовали всё. До конца.

Прицелился.

И выстрелил.

Сначала одному ровно в пах.
Хлопок выстрела раскатился по подвалу, отражаясь эхом от каменных стен.

Фарук взвыл нечеловеческим криком.
Его тело выгнулось дугой, дёрнулось в агонии.

И тут же второму.

Пуля прошила Халита.
Его стон был даже не человеческим, а звериным, пронзительным.

Они корчились, извивались в цепях, задыхаясь от боли, захлёбываясь собственными стонами.
Боль, агония, страх — всё смешалось в одно.

Я подошёл ближе, склонился к их ушам и холодно произнёс:

— Благодарите господа, что не умрёте от моей руки.

Мой голос был бесцветным, словно я давал им обычный совет.

Я убрал пистолет в кобуру и повернулся, даже не потрудившись посмотреть на них снова.

Одним движением руки позвал своих людей.

— Добейте. И избавьтесь от мусора.

Они молча кивнули, будто это было самое обычное задание.

Я поднялся по ступеням наверх.

Каждый шаг отдавался в подвале, как колокольный звон, словно сам суд приговорил их окончательно.

Когда я вышел в коридор, всё затихло.

Работники, охранники, даже бармены все невольно замерли, пряча взгляды.

Но я чувствовал их.

Их ужас.
Их страх.
Их восхищение.

Они не осмеливались смотреть мне в глаза, но я знал — они видели всё.

И понимали:
Перед ними был хозяин.
Перед ними был монстр, которого нельзя злить.
Никогда.

Не торопясь, я прошёл в сторону уборной.
Открыл воду.
Медленно, тщательно отмывал руки.

Кровь смешивалась с потоком воды, розовея, исчезая в стоке.

Пока я мылся, моё лицо оставалось холодным, отрешённым.
Как будто я занимался чем-то обыденным.
Рутинным.

Вытер руки полотенцем.
Взглянул в зеркало.

На меня смотрели ледяные, тёмные глаза.
Глаза человека, который сегодня отнял две жизни — и не почувствовал ни капли сожаления.

Я направился в кабинет.

Когда открыл дверь, внутри уже ждали Явуз, Эмре и моя правая рука, Аслан.

Они встали, когда я вошёл.

Лица серьёзные, напряжённые.

Я молча подошёл к столу, снял пиджак, медленно повесил его на спинку кресла.
И только потом поднял на них глаза.

— Пора переходить к следующему этапу, — сказал я холодно. — К Эмирхану и Камилю.

И в комнате повисла тишина — плотная, давящая.
Тишина перед бурей.

И эта буря будет страшной.

В комнате стояла тяжёлая, почти зримая тишина.

Я сел в кресло, откинулся назад, сцепив руки на коленях.
Пальцы медленно, механически перебирали друг друга, а взгляд был прикован к трём мужчинам напротив.

Явуз стоял, скрестив руки на груди. Его лицо было мрачным, как грозовая туча.
Эмре нервно потирал затылок, то и дело бросая взгляды на меня, словно ждал, когда я отдам приговор.
И только Аслан мой верный, холодный, несгибаемый Аслан стоял спокойно.
Его лицо оставалось каменным. Глаза внимательными.

Я обвёл их взглядом и произнёс:

— Эмирхан и Камиля. Сегодня мы заканчиваем их игру. Раз и навсегда.

Явуз нахмурился, кивнул, но сразу добавил:

— Есть проблема, брат. Мы не знаем, кто такой этот Эмирхан. Это фальшивое имя. Его нет в базах. Ни в старых, ни в новых.

Я сжал челюсть.

Это было известно. И именно это раздражало меня до ярости.

Эмирхан.
Призрак.
Тень, спрятавшаяся за выдуманным именем.
Тот, через кого держали на крючке Камиля — и заодно мешали мне добраться до главного.

Я медленно провёл ладонью по лицу, заставляя себя оставаться холодным.

— Значит, нужно сорвать с него маску.
— Как? — спросил Эмре, голос его дрогнул. — Его никто не видел. Все переговоры через третьи руки. Через мессенджеры. Телефоны куплены на чужие имена.

Явуз плюнул на пол и пробормотал:

— Сука хитрожопая...

Я повернулся к Аслану.

Только ему я доверял в такие моменты.

Только он умел думать не как человек.
Как хищник.

Аслан шагнул вперёд, опустив руки за спину:

— Есть один способ. — Его голос был низким, уверенным. — Выманить. Подставить приманку.

Я медленно кивнул, давая понять: продолжай.

Аслан взглянул на меня долгим, тяжёлым взглядом, будто проверяя, готов ли я на всё.

И продолжил:

— Мы дадим утечку информации. Специально. Разбросаем по каналам в нужных кругах, что в нашем клубе будет крупная сделка. Деньги. Драгоценности. Всё, что их может заинтересовать.

Я внимательно слушал.
Каждое его слово ложилось на моё сознание, выстраивая план.

— И когда они явятся... — Аслан усмехнулся уголком губ. — Мы их закроем. Всех. Как крыс в клетке.

В глазах Эмре мелькнул страх.

Он знал, что если мы заманим их сюда обратной дороги для них не будет.
Кто переступит порог отсюда живым уже не выйдет.

Явуз хмыкнул:

— Ставим капкан.

Я выпрямился в кресле, мои пальцы сжались в кулак.

— Отлично, — сказал я тихо, почти шёпотом. — Делайте. Сегодня же.

— Понял, ага, — хором отозвались они.

Аслан остался стоять напротив меня, пока остальные начали расходиться выполнять указания.

Я взглянул на него внимательно.

— Найди ещё что-то, Аслан. Всё.
Я хочу знать, кто он. Настоящее имя. Всё до последней мелочи.

Аслан чуть кивнул:

— Будет сделано, бей. Даже если придётся перевернуть весь город вверх дном.

Я медленно кивнул ему в ответ.
В этот момент я знал он сделает.
Потому что Аслан никогда не подводил.

Я остался в кабинете один.

Окно, мутное от света, отражало моё лицо.
Не человека.
Не просто владельца клуба.

Монстра. Хищника.
Того, кто не проигрывает.

И сегодня ночью мы начнём их охоту.

Кабинет наполнился напряжением, как только за дверью раздался резкий стук, почти удар. Через секунду в помещение буквально ворвался один из работников с отдела бумажных дел. Его лицо было бледным, глаза блестели от нервного напряжения, а в руках он сжимал папку, словно от неё зависела его жизнь.

— Босс, это срочно, — выдохнул он на одном дыхании, протягивая бумаги.

Я даже не моргнул. Его взгляд стал холодным и тяжёлым, словно глыба свинца. Молча взял папку из рук, развернул её и быстро пробежался глазами по содержимому. Пальцы сжались крепче. Я знал, что сейчас нельзя терять ни секунды. В голове одна за другой щёлкали мысли, как механизмы старого, надёжного часовщика: решение за решением, указание за указанием.

— Разберись, — коротко бросил я, передавая документы Аслану. — И прикрой все концы.

Аслан, моя правая рука, лишь молча кивнул, сразу понимая, что вопрос закрыт. За столько лет он научился улавливать настроение босса без слов.

Я откинулся на спинку кресла, упершись пальцами в висок. В его голове вертелись планы мести. Эмирхан. Камиль. Невидимая паутина, в которую они пытались втянуть его. Всё было сложно, запутанно. Эмирхан даже имя не настоящее. Тень без лица. Призрак. И через него путь к Камилю. И этот путь был единственным.

Мысли завихрились ещё сильнее. И в тот момент, когда я начал продумывать очередной шаг телефон завибрировал на столе.

Сообщение от Хаят.
"Мне плохо..."

Эти два слова. Такие короткие. Такие страшные. Как нож в сердце.

На долю секунды моё тело словно парализовало. Мир сжался до экрана телефона и этих двух слов.
Потом взрыв внутренней ярости и паники.

Не объяснив ни слова, не бросив ни одного взгляда на собравшихся, я резко встал, стул с грохотом упал на пол. Работники только открыли рты, но не успели сказать ни слова, как я уже выбежал из кабинета.

— Аслан, берёшь всё на себя! — крикнул я на ходу.

— Понял! — громко ответил тот, уже поднимая упавший стул и собирая бумаги.

Я мчался к выходу, его сердце билось гулко, как барабан перед боем. Не слышал ничего ни голосов работников, ни звонков телефонов. Всё вокруг было лишь фоном к одной мысли: "Хаят. Мне плохо. Хаят."

Вылетев из клуба, он заскочил в машину. Дверь захлопнулась с резким глухим звуком. Я завёл двигатель, который зарычал, словно зверь, отражая его внутреннее состояние.
Газ в пол. Колёса заскрежетали по асфальту, машина рванула вперёд.
Скорость. Ветер. Шум.

Но в голове — только она.

"Держись, милая... Я уже еду."

Я не помнил, как домчался до дома. Дорога пролетела в какой-то размытой серой ленте, будто он оказался внутри вихря. Сердце колотилось так сильно, что боль отдавалась в ушах, в висках, в самых кончиках пальцев. Каждый лишний поворот руля был как бой с невидимыми врагами: лишь бы быстрее, лишь бы успеть...

Я остановил машину прямо перед дверью, едва успев затормозить. Рывком открыл дверь, хлопнул ею так, что где-то завыла сигнализация другой машины. Но мне было всё равно.

Ключи дрожали в пальцах, когда он вставлял их в замок. Наконец, с треском повернув замок, он ворвался в дом.

— Хаят! — его голос эхом разнёсся по коридорам. — Хаят!

Тишина.
От этого сердце забилось ещё сильнее.

Я почти бегом пересек холл, заглядывая в каждую комнату на ходу. В гостиной пусто. На кухне пусто. Всё вокруг было слишком тихо, слишком безжизненно.
Гнетущая пустота заползала под кожу.

Я в несколько широких шагов оказался перед дверью их спальни. Не думая, распахнул её.

И замер.

Посреди большой кровати, на белоснежных простынях, словно потерянный ребёнок, лежала она. Сжавшись в маленький комочек, обняв руками колени, спрятав лицо в подушку. Её плечи дрожали, а тихие всхлипы резали воздух острее ножа.

— Хаят... — выдохнул я, в одно мгновение оказываясь рядом.

Я опустился на колени перед кроватью, аккуратно положив ладонь на её спину, боясь причинить ещё большую боль. Моё сердце разрывалось от вида её страданий. Я готов был разорвать весь мир, лишь бы ей стало легче.

— Милая... я здесь... Я с тобой... — прошептал я, осторожно гладя её.

Хаят лишь всхлипнула громче, не в силах сразу объяснить, что с ней. Она пыталась говорить, открывала рот, но из него вырывались только глухие всхлипы и обрывки фраз. Это было ужасно видеть, как сильная, любимая женщина страдает, а я ничего не могу сделать.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в кожу ладоней. Моя собственная беспомощность сводила с ума.

Наконец, через мучительно долгую минуту, Хаят подняла голову. Красные от слёз глаза, сбившееся дыхание...

— Прости... — всхлипнула она тихо. — Мне просто... больно...

Я все склонился ближе, готовый слушать, готовый быть рядом, готовый убить собственную боль, чтобы облегчить её.

— Милая, скажи мне, что случилось? Что болит? Где?

Она зажмурилась, словно стыдилась того, что должна сказать.
И наконец, едва слышно, словно боясь его реакции, прошептала:

— У меня... месячные... И очень больно...

Эти простые слова будто сорвали с него груз. Я ожидал худшего какой-то страшной новости, смертельной болезни, чего угодно. Но это...
Это было человеческое, простое. И от этого не менее тяжёлое.

Я сразу наклонился к ней, обнял, аккуратно, бережно. Я чувствовал, как её тело дрожит в моих руках.

— Тише, моя девочка, — шептал я в её волосы. — Всё хорошо. Я здесь. Я тебя не оставлю.

Я начал медленно поглаживать её спину, мягко, аккуратно. Моё тепло стремилось вытеснить её боль. Каждым движением я словно хотел передать ей свою силу, своё спокойствие.
В моей голове больше не было мыслей о мести, о врагах, о предателях.

Сейчас был только один человек на всём свете.
Моя Хаят.

Я укутал её пледом, крепко прижимая к себе, чувствуя, как её дыхание постепенно становится ровнее. Она уткнулась носом мне в грудь, тихо всхлипывая, но я знал сейчас ей нужно просто быть рядом. Просто чувствовать, что она не одна.

Я шептал ей успокаивающие слова, гладил по волосам, по спине, пока наконец дрожь в её теле не начала стихать.

— Моя хорошая — шепнул я ей в самый кончик уха. — Всё будет хорошо, слышишь меня? Всё будет хорошо, жизнь моя.

И я поклялся себе: я сделаю всё, чтобы она больше никогда не страдала.

Я ощущал, как её хрупкое тело постепенно расслабляется в моих объятиях. Но я также чувствовал другое: что-то еле уловимое, тонкое, как натянутая струна. Словно она всё ещё боялась показать слабость, стеснялась боли, боролась с собой, чтобы не выглядеть в моих глазах уязвимой.

Это разрывалось внутри меня видеть, как она прячет от меня свою боль.

Я чуть отстранился, чтобы увидеть её глаза, затопленные слезами, обрамлённые густыми мокрыми ресницами. В её взгляде было столько стыда, сколько не должно было быть никогда.
Я провёл пальцами по её щеке, мягко, нежно, словно касаясь самого ценного, что у меня есть.

— Хаят... — тихо сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, тепло. — Не стесняйся меня. Никогда. Ты моя. Любимая. Единственная. Всё, что происходит с тобой — это моё. И всегда будет моим. Пойми это.

Я видел, как дрожат её ресницы, как она сдерживает новые слёзы. Но уже не от боли от эмоций, от нежности, которую я пытался вложить в каждое своё слово.

Она отвернулась, прижавшись ко мне лбом, будто пытаясь спрятать от меня своё смущение.
Я только улыбнулся. Ничего не требовал от неё. Не торопил. Просто обнял крепче.

Но потом медленно поднялся с кровати.

— Полежи, малышка, — шепнул я, укрывая её пледом. — Я сейчас.

Я вышел быстрым шагом, прямиком на кухню. Я знал, что ей нужно.
Налил воду, поставил чайник, в аптечке нашёл нужные таблетки заранее собранные мной для таких моментов, когда она нуждается в заботе. Всё это было сделано тогда, в те спокойные дни... Но именно для таких минут, как эта.

Собрав всё воду, таблетки, тёплую грелку и ещё один мягкий плед я вернулся в спальню.

Она всё ещё лежала на кровати, свернувшись в маленький болезненный комочек. Маленькая. Беззащитная. Моя.

Я аккуратно присел рядом.

— Вот, милая, — прошептал я, наклоняясь к ней.

Осторожно обняв её за плечи, я помог ей устроиться поудобнее, приподнял и укрыл ещё одним пледом.
Когда я приложил грелку к её животу, она чуть вздрогнула от тёплого прикосновения, потом расслабилась, выдыхая почти незаметно.

Я подал ей таблетку и стакан воды.

— Выпей, жизнь моя. Это поможет.

Она медлила, но я терпеливо ждал. Ни слова, ни лишнего движения. Только моё присутствие рядом, моё тепло.

Когда она проглотила лекарство и сделала несколько маленьких глотков, я снова уложил её обратно, заботливо, словно укладывал самое дорогое сокровище.

И только потом снова прижал её к себе, обнимая крепко, защищая от всего мира.

Её дыхание стало глубже, спокойнее. Я гладил её по спине, целовал макушку, шептал что-то нежное, тихое, сам не до конца разбирая слова — всё, чтобы только она чувствовала: она не одна. Никогда.

Она тёрлась носом о мою грудь, искала меня, как тепло в холода.

Я любил её. Бесконечно. Без остатка. Со всей жестокостью, на которую был способен ко всему остальному миру, но только не к ней.

Прошло какое-то время. Она приподняла голову и посмотрела на меня снизу вверх. В её глазах был свет, от которого сжималось моё сердце.

— Прости, что так... — её голос был еле слышен.

Я приложил палец к её губам.

— Никаких "прости", — сказал я тихо. — Ты моя. Всё твоё — моё. И так будет всегда.

Она дрожала в моих руках. Но больше не от боли. От того, что знала я рядом. Всегда рядом.

Она снова прижалась ко мне, доверяя мне всё своё тело, всё своё сердце, и я поклялся себе в ту минуту: я бы отдал всё, чтобы уберечь её от любой боли.
И даже если не могу снять боль с её тела я хотя бы буду рядом, разделяя её с ней, согревая её своим теплом, своим сердцем.

Моей Хаят. Моей девочкой.

Я сидел рядом с ней, одной рукой осторожно гладя её по волосам, другой удерживая тёплую грелку на её животе. Всё вокруг будто замерло время, звуки, сам воздух. Остались только мы вдвоём, заключённые в этот маленький, хрупкий мир. Я смотрел на её усталое, родное лицо, на дрожащие ресницы, и понимал: молчание сейчас наш союзник, но ещё сильнее может помочь мой голос.

Я хотел отвлечь её, подарить ей хоть каплю тепла, унести её мысли прочь от боли.

— Помнишь, как ты испекла свой первый пирог для меня? — тихо начал я, улыбаясь, будто между нами не было ни тревог, ни тяжести.

Она тихонько хмыкнула, устало, но искренне. Я увидел, как её губы дрогнули в лёгкой улыбке.

— Это всё ты виноват, — пробормотала она, уткнувшись лбом в мою грудь. — Ты тогда отвлекал меня своими поцелуями...

Я не сдержал лёгкого смеха, целуя её в макушку.

— Я и сейчас бы не отказался, — прошептал я, ещё крепче обнимая её.

Видеть эту тёплую улыбку на её лице стоило всех усилий на свете.

Мы продолжали говорить тихо, легко, будто сидели у костра после долгого пути. Я вспоминал забавные моменты: как один из официантов в ресторане уронил поднос с шампанским прямо на главного бухгалтера, как клиент требовал у нас "особое" блюдо, которого вообще не было в меню.

Хаят слушала, изредка посмеиваясь, и я видел: её глаза светлели, боль понемногу отступала.
Хоть на время — но я мог вернуть ей улыбку.

— А помнишь, — вдруг спросила она, чуть приподнимаясь, — как ты впервые привёл меня в клуб? Как все на нас смотрели.

Я усмехнулся, качнув головой.

— Конечно. Они думали, что я привёл королеву.

Она порозовела, уткнув лицо в мою грудь, но улыбка на её губах стала шире, теплее.

Наши разговоры текли свободно, легко: о путешествиях, о фильмах, которые мы так и не посмотрели, о ресторанах, куда мечтали сходить.
О мечтах. О жизни.

И потом, будто сам ветер шевельнул эту тему, она тихо спросила:

— А какого бы пола ты хотел ребёнка?

Я замер на секунду, глядя в её тёплые, доверчивые глаза.
Ответ был внутри меня давно.

— Любого, — сказал я, не отводя взгляда. — Мальчика, девочку... Всё равно. Лишь бы он был твоим отражением. Твоими глазами. Твоим светом.

Я увидел, как её губы дрогнули, а на щеках снова вспыхнул нежный румянец.

— Я всегда мечтала о дочке, — призналась она, уютно кутаясь в плед. — Маленькая, с двумя косичками... с такими же карими глазами.

Я не сдержал мягкий смех, представляя это видение.

— Она точно будет управлять всеми нами, — сказал я, проводя пальцами по её щеке. — С такими родителями — у неё не будет другого выбора.

Она фыркнула, но счастье в её глазах согревало меня сильнее любого огня.

— А если она будет капризничать и потребует мороженое среди ночи? — спросила Хаят, положив ладонь мне на грудь.

Я даже не задумался.

— Поехал бы за мороженым, — ответил я. — И купил бы весь магазин, чтобы выбрать лучшее.

Она снова рассмеялась тихо, прячась у меня на груди.

Эти её тихие, лёгкие смешки наполняли меня жизнью.

— А если это будет мальчик? — спросила она, поглаживая меня по груди лёгкими движениями.

Я обнял её крепче.

— Я бы научил его быть сильным. Честным. Научил бы защищать тех, кого он любит. Как я защищаю тебя.

Она не сказала ничего. Только прижалась ко мне ещё сильнее. Я чувствовал её дыхание, её тепло, её сердце, бьющееся в унисон с моим.

Я смотрел на неё, гладил по щеке лёгкими движениями пальцев и шёпотом сказал:

— Когда-нибудь, Хаят... у нас будет семья. Большая. Тёплая. Настоящая.
Я тебе обещаю.

Она не ответила словами. Просто потянулась ко мне и положила голову на моё плечо, словно признавая: я её дом. Я её мир.

И в ту минуту несмотря на всё, что было и ещё будет впереди мы были самыми счастливыми людьми на земле.

Я продолжал гладить её волосы, чувствуя, как она всё сильнее расслабляется в моих руках. Мы молчали несколько мгновений, наслаждаясь тишиной, словно драгоценным вином, что нельзя пить быстро.

Но где-то внутри меня, под всей этой нежностью и теплом, крутился один маленький, упрямый каприз.

Я усмехнулся себе под нос и, прежде чем успел передумать, сказал:

— Хотя, если честно... я бы, наверное, всё-таки больше хотел мальчиков.

Хаят приподняла голову с моего плеча и удивлённо посмотрела на меня.

— Почему? — спросила она, нахмурив брови так мило, что я едва удержался, чтобы снова не поцеловать её.

Я чуть крепче обнял её, притянул ближе, чтобы чувствовать, как её тепло проникает сквозь ткань моей рубашки.

— Потому что... — протянул я, нарочито задумчиво. — Девочку... придётся потом кому-то отдавать.
Её глаза округлились, а потом раздался её чистый, светлый смех тот самый, который я готов был слушать бесконечно. Хаят залилась смехом, спрятав лицо в мою грудь, будто сама не могла поверить в то, что я только что сказал.
Я засмеялся вместе с ней, крепче прижимая её к себе.

— Ты серьёзно? — наконец выдохнула она сквозь смех, вытирая с уголков глаз тонкие слёзки радости.

— Абсолютно, — притворно важно кивнул я. — Представляешь? Она вырастет... станет такой красивой, как ты... И найдётся какой-то нахальный парнишка, который будет водить её за ручку. Будет строить глазки. Делать ей подарки.
Я сделал паузу и покачал головой, словно мысленно уже видел эту картину.

— А я... — продолжил я, криво усмехаясь, — я должен буду отдать её ему. Доверить самое дорогое, что у меня есть.
Как ты думаешь, я на такое способен?

Хаят снова тихо засмеялась, прижимаясь ко мне щекой.

— Бедный мой, — прошептала она, всё ещё улыбаясь. — Ты уже сейчас волнуешься о том, чего даже нет...

Я накрыл её ладонь своей, наши пальцы переплелись.

— Как я могу не волноваться? — ответил я мягко. — Даже мысль об этом... щемит что-то внутри.
С мальчиком всё проще. Он будет рядом. Будет учиться у меня. Мы будем ездить на рыбалку... драться подушками... строить домики во дворе...
А девочка...
— Я вздохнул. — Девочка будет как маленькая принцесса. И однажды кто-то постучит в наши двери и попросит у меня её руку.

Я почувствовал, как Хаят дрожит от сдерживаемого смеха.

— Ты точно будешь тем отцом, который будет встречать ухажёров с оружием в руках? — пошутила она.

Я не удержался и рассмеялся вслух.

— Разумеется, — сказал я, наклоняясь к её уху. — Причём буду не скрывать это.
Каждый, кто посмеет взглянуть на неё — пройдёт допрос похлеще тех, что я устраиваю в подвале.

Хаят захихикала, оттолкнув меня лёгким движением ладони.

— Бедные дети, — протянула она. — Ты уже распланировал их будущее.

Я притворно задумался.

— Да, — кивнул я серьёзно. — Первый сын — будет чемпионом по борьбе. Второй — по шахматам.
А если будет третья... маленькая принцесса... то пусть хоть в балете танцует — лишь бы не убежала слишком рано.

Хаят снова рассмеялась, прижимаясь ко мне всем телом, словно пытаясь впитать моё тепло.

Мы долго сидели так обнявшись, наполовину смеясь, наполовину мечтая. В этом мягком, уютном разговоре растворялись все тревоги, все страхи.
Будто будущее, каким бы оно ни было, уже обещало нам счастье потому что в этом будущем мы будем вместе.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза.

— А если всё будет наоборот? — спросила она. — Если сначала будет дочка, а потом мальчик?

Я усмехнулся и нежно провёл пальцем по её щеке.

— Тогда я буду самым счастливым мужчиной на свете, — сказал я. — Потому что, кто бы ни пришёл в нашу жизнь первым это будет наша кровь. Наша любовь. Наш свет.

Хаят смотрела на меня, а в её глазах отражались огоньки будущих надежд, теплом согревая моё сердце.

Я склонился к ней ближе, наши лбы соприкоснулись.

— Всё, что я хочу... — прошептал я. — Это чтобы ты была рядом. Всегда.

Она улыбнулась, прикрыв глаза, и я почувствовал, как её дыхание стало ровнее. Как она наконец нашла покой в моих объятиях.

И в ту минуту я понял: кем бы ни были наши будущие дети, сколько бы их ни было пока она рядом, я смогу справиться со всем.

Потому что она — моё всё.

Она всё ещё тихо улыбалась, пока я прижимал её к себе. Её дыхание постепенно становилось всё ровнее, теплее, спокойнее, а я... я не мог заставить себя даже пошевелиться.
Я слушал её дыхание, словно музыку, запоминая каждый вздох, каждую дрожащую ноту.

Я знал: если бы не её боль, если бы не эти проклятые дни, она бы сейчас точно не просто засыпала у меня на груди.
И я бы тоже вряд ли сидел так спокойно.

Я закрыл глаза, уткнувшись носом в её волосы. Они пахли чем-то тёплым, родным смесью шампуня и её кожи. Пахли домом.

И всё же, несмотря на этот уют, я чуть заметно усмехнулся в темноте комнаты.

Неделя.
Грёбанная неделя.

Целая вечность.

Я знал, что это пройдёт, знал, что это часть её тела, её жизни... Но чёрт возьми, иногда это было таким мучением.
Не из-за самой паузы. Не из-за невозможности касаться её так, как хотелось.
А из-за того, что я каждый раз видел её боль, её усталость, эту слабость в её глазах и не мог ничем помочь.

Именно это сводило меня с ума.

Я осторожно поправил плед, укрывая её лучше. Её пальцы всё ещё слабо сжимали край моей рубашки, будто даже во сне она не хотела меня отпускать.

И я знал не отпущу её ни за что.

Я задумался... каким я буду отцом.

Буду ли я достаточно терпеливым, чтобы вставать по ночам, когда малыш будет плакать? Буду ли я хорошим примером для сына? Смогу ли научить дочку не бояться этого мира, и в то же время быть осторожной?

Я прижал губы к её макушке, тихо шепча в её волосы, чтобы никто, кроме неё и тишины, не услышал:

— Я клянусь... я сделаю всё. Всё, чтобы вы были счастливы. Ты. И наш малыш. Или малышка.
Клянусь тебе, Хаят.

Она чуть шевельнулась во сне, тёплым вздохом задевая мою кожу.

И я снова усмехнулся про себя.

Сейчас она спит, такая маленькая, хрупкая. И кажется, что мир вокруг остановился только ради неё.
Но я-то знаю.
Я-то чувствую каждой клеткой: эта женщина — мой вихрь, мой ураган. Она способна разнести в щепки все стены, которые я когда-то строил вокруг себя.

И именно поэтому я ждал.
Терпел.

Ждать неделю — это ничто, если в конце я снова увижу её глаза, полные желания. Услышу её шепот, почувствую, как она тянется ко мне, с той самой неутолимой нежностью, что каждый раз сводит меня с ума.

Да и кого я обманываю?
Я бы ждал хоть месяц. Хоть год.

Потому что любить её было не желанием, не потребностью. Это стало моей сутью.
Любить Хаят — это как дышать. Как жить.

Я опустил взгляд на её лицо. Лёгкий румянец всё ещё оставался на её щеках. Чуть подрагивали ресницы, будто она что-то видела во сне.

Я тихо рассмеялся, почти беззвучно, чтобы не разбудить её.

— Спи, любимая, — шепнул я. — Отдыхай... Я здесь. И я никуда не уйду.

Моя рука скользнула вниз, осторожно накрывая её ладонь своей.
Я чувствовал её тепло, её жизнь, её доверие.

И в этот момент я снова понял: да, я хочу сыновей, чтобы они носили её свет в себе.
Но если судьба пошлёт нам дочку...
Я стану для неё таким отцом, что ни один нахальный мальчишка не сможет причинить ей боль.

Потому что она будет такой же, как её мама.
Нежной. Упрямой. Светлой.

И такой же бесконечно любимой.

Я снова прижал Хаят к себе, устраивая её удобнее на своём плече.

Неделя.
Плевать.
Это — ничто, если я могу держать в руках весь свой мир.