Проданная Тьме [18+] «Связанные тёмными узами» Мафия

В огне сомнений сердце тает,
И тишина как крик звенит.
Любовь в груди не угасает,
Хоть боль внутри огнём бурлит.

Осколки страхов бьются в души,
И верность держит на весу.
Но сквозь всю боль, сквозь ночь и стужу
Я руку веры протяну.

В глазах моих дрожат вопросы,
В словах твоих — немой ответ.
Мы соберём мечты из просед,
И станем сильными на свет.
_________________________________

Заходите в мой телеграмм канал!
Там я выкладываю спойлеры к главам, промо фото к историям. И общаюсь с вами!
Ссылка: https://t.me/+cVLpJg0O8r0zYzZi
____________________________________

Кахраман Емирхан

Дверь закрылась за моей спиной с едва слышным щелчком. Дом встретил меня тишиной особенной, густой, в которой будто растворились все звуки мира. Только слабый аромат роз витал в воздухе, насыщая каждый вдох сладковатой теплотой. Я замер на мгновение в прихожей, улавливая это почти неуловимое чувство уюта, будто сам воздух в доме ждал меня, знал, через что я прошёл сегодня.

Медленно, тяжело ступая, я направился вглубь. В гостиной мой взгляд упал на огромную композицию из роз те самые тысяча одна роза, что я ещё утром заказал для неё. Они стояли в высокой вазе, заливая комнату оттенками нежности и красоты, невыносимо контрастируя с тем, что творилось внутри меня. Сердце сжалось от странного смешения чувств злость ещё не остыла, но при виде цветов и их хрупкой роскоши всё внутри болезненно дрогнуло.

Я сжал челюсти, подавляя тяжёлый вздох, и пошёл дальше, в сторону спальни, туда, где была она. Каждый шаг отдавался болью в плече, каждый вдох словно растягивал кожу на ране. Но я терпел всегда терпел. И сейчас это было ничто по сравнению с тем, как сильно я хотел увидеть её. Хотел убедиться, что она здесь, в безопасности, живая, спокойная рядом.

Я толкнул дверь в спальню.

И замер.

В ту же секунду Хаят вскинулась с кровати, будто маленькая птичка, испуганно расправившая крылья. Её глаза распахнулись в испуге, отражая тревогу, как в чистом озере отражается гроза. Она мгновенно подалась вперёд, босыми ногами скользнув по полу, её тонкие пальцы сжались в кулачки. Но всё моё внимание в этот момент захватил другой образ тот, от которого у меня перехватило дыхание.

На ней была розовая сорочка лёгкая, почти невесомая, полупрозрачная. Кружево нежно обнимало её грудь, спускалось вниз, растворяясь в тончайших волнах ткани. Она выглядела так... невинно и в то же время до безумия соблазнительно, что мой разум на миг помутился. Сердце, которое ещё недавно сжимал гнев и боль, теперь забилось быстрее, гулко отдаваясь в ушах.

Я видел, как она, заметив мой взгляд и моё состояние, запаниковала. Её руки дрожали, когда она кинулась ко мне.

— Кахраман! — воскликнула она испуганным голосом, подходя ближе. — Что случилось? Ты ранен!

Я видел, как её глаза метались между моим лицом и окровавленной тканью рубашки, прилипшей к плечу. Её паника была такой искренней, что на мгновение весь мой гнев, вся боль, накопленная за день, начали таять. Она стояла передо мной маленькая, хрупкая, в этой безумно нежной сорочке, полная тревоги только обо мне.

— Всё нормально, — хрипло выдохнул я, голос был сдавлен, чужой. — Просто царапина.

Но она не слушала. Её пальцы осторожно дотронулись до моего плеча, и я вздрогнул не от боли, нет. От её прикосновения. От тепла, что мгновенно разлилось по венам, заставив кровь бурлить по жилам.

— Нужно обработать... — шептала она, уже оборачиваясь, чтобы принести аптечку.

Я поймал её за запястье, удержал. Мягко, но настойчиво. Её глаза поднялись на меня, и я увидел в них слёзы ещё не пролившиеся, но уже горько сверкавшие в глубине.

— Я жив. Всё хорошо, — сказал я, стараясь улыбнуться, но получилось, наверное, только болезненно скривиться.

Она дрожала, а я смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри меня трещит, ломается под её взглядом. Всё чудовище, что проснулось во мне этой ночью, при виде неё превращалось в жалкое подобие себя слабое, растерянное, беспомощное.

Она сделала шаг ближе, подняла руки и осторожно обняла меня, стараясь не задеть раненое плечо. Я стиснул зубы, подавляя стон боли, но не отпустил её, наоборот, крепче прижал к себе. Нюхал её волосы, вдыхал запах её кожи, впитывал это тёплое, родное тепло, которое спасало меня от самого себя.

"Моя Хаят... Мой свет..." — пронеслось в голове.

И в тот момент я понял: ради неё я переживу любую боль, любое предательство. Ради неё я пройду через любой ад и выйду оттуда, лишь бы снова вернуться домой к ней.

Её тонкие пальцы дрожали, когда она осторожно отвела меня к кровати. Я сел, позволив ей заботиться обо мне, хоть внутри всё протестовало я привык справляться с болью в одиночку, привык скрывать свои раны, не показывать слабости. Но сейчас... Сейчас всё было иначе. Перед ней я был готов быть настоящим не идеальным, не неуязвимым, а таким, каким был на самом деле.

Хаят металась по комнате, растерянная, сжав руки, будто не зная, за что хвататься.
— Я... я не знаю, — шептала она почти в слезах. — Как я должна... Как я могу вытащить пулю?..

Её взгляд метался между моей раной и аптечкой, куда она в панике заглянула, но там не было нужных инструментов. Я видел, как паника захватывает её, и не хотел добавлять ей страха. Поэтому, когда она в очередной раз вскинула на меня глаза, полные ужаса и беспомощности, я спокойно, почти шёпотом сказал:

— Принеси нож. И спирт.

Она замерла, будто не веря своим ушам.

— Нож? — переспросила Хаят, голос её дрогнул.

— Да. — Я выдержал её взгляд. — Ты справишься. Я верю в тебя.

На миг она стояла неподвижно, потом, закусив губу и судорожно кивнув, бросилась выполнять мою просьбу. Я слышал, как она возилась на кухне, слышал звон стекла, как она роняла что-то в спешке, но через несколько минут вернулась с острым кухонным ножом и бутылочкой спирта в руках.

Дрожащими пальцами она тщательно залила лезвие спиртом, потом, на всякий случай, ещё раз протёрла его салфеткой, смоченной в спирте. Я молчал, наблюдая за ней. Сердце разрывалось от нежности и боли одновременно: она, такая крошечная, такая испуганная, всё равно старалась ради меня.

Когда всё было готово, она опустилась передо мной на колени, её глаза встретились с моими. В них читался немой вопрос: "Ты уверен?"
Я кивнул.

— Постарайся быстро, — хрипло выдохнул я, сжав зубы. — Я выдержу.

Хаят села ближе, её руки всё ещё дрожали, но она старалась держать себя в руках. Кончиком ножа она осторожно коснулась кожи вокруг раны, и я еле заметно вздрогнул не от боли, от самого осознания, что она сейчас сделает.

— Прости... — прошептала она почти беззвучно, прежде чем аккуратно надрезать кожу.

Боль была острая, резкая, как вспышка, но я не издал ни звука. Стиснул кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Я видел, как ей тяжело, как каждая секунда мучительна для неё. Она осторожно пошевелила ножом, ища пулю, пока, наконец, не зацепила её краем лезвия.

Кровь стекала по коже, пачкая розовую ткань её сорочки, а она всё работала, не замечая ничего вокруг.
— Почти... почти достала... — бормотала она себе под нос.

И наконец легкий металлический звон пуля упала на пол. Хаят всхлипнула, с облегчением, но тут же схватилась за спирт, выливая его на открытую рану, чтобы промыть. Я сжал челюсть, выдерживая жжение, будто внутри заживо полыхал огонь.

Потом она достала иглу и нитку из аптечки тонкую хирургическую иглу, которую мы всегда держали на всякий случай, но которую, казалось, никогда не придётся использовать дома.

Её пальцы дрожали, когда она продевала нитку в ушко. Потом, на мгновение замерев, она начала аккуратно зашивать мою рану.

Каждый стежок отдавался в теле вспышками боли, но я молчал. Глядя на неё, на эту хрупкую, нежную девушку, которая стиснув зубы борется со страхом ради меня, я не мог позволить себе даже пискнуть.

Когда последний стежок был сделан, она села на пол передо мной, вытерев испачканные в крови руки влажной салфеткой. Её глаза были красными от слёз, кожа бледная, а на сорочке пятнами темнела моя кровь.

— Всё... Всё готово... — прошептала она, опуская голову.

Я наклонился вперёд, осторожно взял её лицо в ладони, заставляя посмотреть на меня. Её глаза блестели от несдержанных слёз.

— Ты справилась, — сказал я тихо. — Я горжусь тобой, Хаят.

И в тот миг, когда её дрожащая ладонь легла поверх моей, я почувствовал, как во мне что-то меняется. Как внутри меня, среди боли и темноты, вспыхивает свет слабый, но настоящий. Свет, который дарила мне только она.

Я держал её в объятиях, чувствуя, как дрожь постепенно покидает её тело. Она прятала лицо у меня на груди, судорожно втягивая носом воздух, будто боялась, что если ослабит хватку всё это окажется сном, исчезнет.
Моя рука скользила по её спине, медленно, убаюкивающе. Я не торопил её. Сам боялся разрушить этот хрупкий момент.

Плечо ныло глухо, боль пульсировала где-то под кожей, но я старался не замечать её. Всё, что имело значение сейчас это она. Её тепло. Её запах смесь цветов, капельки страха и любви. И ещё чего-то тёплого, родного, что сводило меня с ума сильнее любой боли.

Когда Хаят наконец чуть отстранилась, её глаза были красными, ресницы тяжёлыми от слёз. Она провела ладонью по моей щеке, аккуратно, боясь снова причинить мне боль.

Я перехватил её руку и прижал к своим губам.

— Я в порядке, милая, — пробормотал я тихо, будто уговаривая не только её, но и себя.

Она покачала головой, кусая губы.

— Ты весь в крови... — едва слышно прошептала она.

Я усмехнулся краем рта, медленно, лениво.

— Подумаешь, царапина... — проворчал я, специально преуменьшая всё. — Ты видела бы, как я выглядел в свои худшие дни...

Она фыркнула сквозь слёзы, и я уловил лёгкую улыбку в уголках её губ. Мою грудь разорвало странное чувство: смесь нежности и мучительного желания стереть с её памяти все страхи этого вечера.

Я приподнялся на здоровой руке, перенеся вес тела, и подтянул её ближе. Она оказалась рядом, вся такая теплая, хрупкая в своей нежной розовой сорочке, полупрозрачной, невесомой, словно сотканной из облаков.
Я невольно задержал на ней взгляд, и что-то внутри меня взорвалось.

Желание было таким же острым, как боль в плече. Даже острее.

Хаят заметила, как я смотрю на неё, и вспыхнула, отводя глаза.

Я усмехнулся тихо, хрипло, чувствуя, как во мне закипает то, что я до этого всеми силами держал под контролем.

— Ты знаешь, — голос мой был низким, сиплым, — в таком виде, малышка, ты только делаешь мне хуже.

Она вскинула на меня растерянный взгляд.

— Ч-что?

Я легко коснулся лямки её сорочки, пропустив тонкую розовую ленту между пальцев, почти невесомо.
Она вздрогнула от этого прикосновения, словно током её проняло.

— Ты... ты ранен... — пролепетала она, краснея.

— Ранен, да, — согласился я, склоняясь ближе, чувствуя, как её дыхание сбивается. — Но, клянусь всем, что у меня есть, видеть тебя такой это самая сладкая пытка в моей жизни.

Я провёл пальцами по её обнажённой руке, по изящной линии ключицы, невольно вдыхая её аромат.
Тёплый, чистый, в нём было что-то успокаивающее, но одновременно с этим разжигающее кровь в венах.

Хаят опустила голову, стесняясь, но я легко взял её за подбородок, заставляя снова посмотреть на меня.

— Мне трудно сдерживаться, когда ты рядом, — признался я, почти шёпотом. — Очень трудно.

Её губы дрожали. Она не знала, куда себя деть, как реагировать. Но я видел в её глазах не было страха. Только волнение. И что-то ещё смущённая, чистая любовь.

Я медленно опустил голову, дотронувшись своим лбом до её.

— Ты моё спасение, — прошептал я. — Моя боль. Моя радость. Всё, что у меня есть.

Её руки неуверенно легли на мою грудь, чувствуя биение сердца. Она дрожала. Я дрожал вместе с ней.

Медленно, очень медленно, я скользнул пальцами вдоль линии её талии, обрисовывая нежную ткань, чувствуя тепло её кожи под ней.

— Ты даже не представляешь, как трудно мне быть рядом с тобой и не хотеть большего, — прошептал я ей на ухо, касаясь губами её шеи.

Она зажмурилась, вцепившись в мою рубашку.

Я знал, что должен остановиться. Я был ранен. Она была напугана.
Но в этот момент всё было неважно.
Только мы двое. Только дыхание, сбившееся в унисон. Только сердце, стучащее у нас обоих где-то под кожей.

Я поднял её лицо за подбородок и нежно, почти благоговейно поцеловал её в уголок губ. Сдержанно, аккуратно, чтобы не напугать. Чтобы показать: я рядом. Я здесь. Я всегда буду рядом.

Её ресницы дрогнули, и я увидел, как она чуть-чуть подалась ко мне навстречу.
И тогда я понял — мы справились.

Сегодня ночью мир за стенами их дома мог рушиться, кровь могла литься рекой...
Но здесь, в этой комнате, была только любовь.
Та самая, за которую стоило идти сквозь боль, кровь и огонь.

Я помог подняться ей с кровати, держа за руку, будто боялся, что если отпущу она исчезнет.
Боль в плече пульсировала сильнее, движения давались тяжело, но я не подал виду.
Она тревожно смотрела на меня снизу вверх, сжимая мою ладонь своими тонкими пальцами.

— Пойдём, — прошептал я.

Ванная комната встретила нас теплом и лёгким запахом ванильного мыла.
Хаят молча открыла воду, подставив ладони под струю, проверяя температуру.
Я стоял чуть в стороне, наблюдая за каждым её движением, как заворожённый.

Когда она обернулась, в её взгляде была нежность и решимость.

— Давай, — позвала она тихо, почти шёпотом.

Я шагнул к ней, медленно, будто входя в другой мир.
Туда, где существовали только я и она.

Я поймал её взгляд в нём смешались страх, забота и смущение.

— Всё хорошо, малышка, — сказал я низким голосом, обнимая её за талию здоровой рукой. — Я живой. Благодаря тебе.

Она кивнула, прижавшись ко мне всем телом.
Я почувствовал, как горячие капли падали на мою кожу это были не капли воды. Это были её слёзы.

Мы медленно зашли под душ. Горячая вода потекла по нашим телам, смывая кровь, грязь, весь кошмар прошедшей ночи.

Я закрыл глаза, позволив ей водить по мне руками, мягкими, осторожными. Она тщательно смывала кровь с моего плеча, с груди, с рук. Её прикосновения были почти священными, бережными, будто она боялась причинить ещё больше боли.

Когда она добралась до моей спины, я чуть вздрогнул боль отзывалась в каждом движении. Но я терпел. Ради неё.

В какой-то момент я почувствовал, как её руки дрожат сильнее.
Открыв глаза, я увидел её лицо мокрое от воды, и от слёз.

— Хаят... — прошептал я, поворачиваясь к ней.

Я накрыл её лицо своими ладонями, гладя её щёки большими пальцами.

— Я здесь. Слышишь? Я с тобой. И никуда не уйду.

Она всхлипнула и уткнулась лицом мне в грудь.
Я держал её крепче, чувствуя, как она растворяется в моих объятиях.

Вода шептала вокруг нас, унося прочь весь страх, всю боль.

Через какое-то время, когда вода смыла с нас остатки ужаса, мы выключили душ.
Хаят поспешно натянула на себя полотенце и вышла вперёд, чтобы переодеться.
Я, прихрамывая, последовал за ней, не сводя глаз.

В спальне она торопливо полезла в ящик комода, доставая свежую сорочку.
Та была такая же нежная, лёгкая, с тонкими лямками.

Я наблюдал за ней, молча, чувствуя, как в груди снова разгорается то самое дикое, неукротимое чувство.

Когда она начала натягивать сорочку через голову, я шагнул к ней и перехватил её руки.

— Не надо, — хрипло сказал я.

Она замерла, растерянно глядя на меня.

— Кахраман... — прошептала она, сбитая с толку.

Я взял сорочку у неё из рук и отбросил на кровать.

— Я хочу видеть тебя, — сказал я, глядя ей в глаза. — Всю.

Её дыхание сбилось, кожа покраснела от стеснения, но она не сопротивлялась.
Я провёл пальцами по её плечам, скользнул вниз по рукам, обрисовывая её силуэт.

— Сегодня, — мой голос был низким, хриплым от сдерживаемого желания, — я не смогу быть нежным, как обычно.

Я склонился к её уху, чувствуя, как она вздрагивает.

— Я слишком много держал в себе. Я хочу, чтобы ты сегодня сама взяла меня.

Она испуганно отступила на полшага, мотая головой.

— Я не могу... Я не умею...

Я поймал её за талию, притянул к себе.

— Сможешь, — прошептал я, целуя её висок. — Я буду рядом. Я помогу.

Её руки легли мне на грудь, ощутимо дрожащие.

— Я... боюсь, — выдохнула она.

Я отстранился чуть-чуть, заглядывая в её глаза.

— Бойся только того, что я не смогу сдержать себя, если ты продолжишь стоять передо мной вот так, — сказал я, обрисовывая кончиком пальца линию её шеи.

Она всхлипнула, но не отступила.

Я медленно опустился на кровать, усадил её сверху на себя, помогая ей устроиться так, чтобы ей было удобно.

— Ты будешь вести, — сказал я, удерживая её взгляд. — Я не буду торопить. Только ты решаешь.

Она застыла в моих руках, тяжело дыша.

Я медленно поднял руки к её талии, прижимая её к себе.

— Я хочу почувствовать тебя, — признался я, голос мой был еле слышен от напряжения.

Она дрожала, но не уходила.
Её глаза блестели от смущения и чего-то нового, сильного.

Между нами вспыхнула искра, и я знал она чувствует то же самое.

— Хорошо, — шептал я ей снова и снова. — Всё хорошо, моя девочка.

Она сидела у меня на коленях, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, словно цветок, покрытый росой.
Моя ладонь лежала на её обнажённой талии, пальцы нежно гладили её кожу, едва касаясь.
Она дрожала, не от страха от ожидания. От нарастающего внутри неё жара.

Я медленно провёл рукой вниз, по её бедру, задержался на внутренней стороне, наслаждаясь шелковистостью её кожи.
Она судорожно вдохнула, когда мои пальцы осторожно скользнули ещё выше.

— Расслабься, жизнь моя, — прошептал я, поглаживая её успокаивающе. — Я сделаю всё сам.

Её глаза закрылись, и она положила руки мне на плечи, доверяя себя целиком.

Я нашёл её потаённую сладость.
Почувствовал, насколько сильно она была готова.
Её нежность скользнула по моим пальцам, тёплая, влажная, трепетная.

Медленно, терпеливо я начал гладить её там — лёгкими круговыми движениями, надавливая ровно настолько, чтобы она застонала тихо, еле слышно.

Она выгнулась в моих руках, цепляясь за мои плечи.
Её тело трепетало, как натянутая струна.

Я продолжал аккуратно, ритмично, погружая её всё глубже в это сладкое безумие.
Маленькие судороги пробегали по её животу, дыхание сбивалось всё сильнее.

— Так хорошо... — шептал я, целуя её плечо, её шею, забирая каждый её стон себе в душу.

Я опустил один палец внутрь неё, очень медленно, нежно.
Она всхлипнула, вцепившись в меня крепче.

— Всё хорошо — уговаривал я её, целуя уголок её губ. — Доверься мне.

Я осторожно работал пальцами чувствуя, как её тело открывается мне всё больше.
Её внутренняя мягкость принимала меня, обволакивала, звала.

Когда я добавил второй палец, она застонала, бросая голову назад.
Её бедра начали невольно двигаться в ответ на мои движения, подчиняясь инстинктам.

Я почувствовал, как её жар нарастает, как дрожь начинает захватывать всё её тело.

— Отдайся, — прошептал я. — Позволь себе это.

Ещё несколько ласковых, глубоких движений и она сорвалась. Её крик был глухим, задушенным она прикусила губу, стараясь быть тише, но я слышал всё. Я чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются на моих пальцах, как волны наслаждения прокатываются по ней.
Я обнял её крепче, давая ей опору, давая ей знание: я здесь, я держу её, я никуда не уйду.
Когда дрожь спала, я медленно вытащил пальцы, наблюдая, как она тяжело дышит у меня на плече.

Но я не хотел причинить ей ни капли боли.
Даже в этом состоянии, когда желание обжигало меня изнутри, я оставался бережным.

Одной рукой я потянулся к тумбочке рядом с кроватью и достал смазку. Выдавил каплю на пальцы, размазал по стволу своего члена, морщась от непреодолимого желания. Её кожа была горячей под моими ладонями, её тело отзывчивым, словно созданным для меня.
Я аккуратно, нежно смазал её вход, наблюдая, как она прикусывает губу от стеснения и удовольствия.

— Всё будет хорошо, — сказал я хрипло. — Я помогу тебе.

Я чуть приподнял её за талию, сам направил её бедра, подводя к себе.

Её глаза расширились, когда она почувствовала, как я прижимаюсь к ней.

Я смотрел на неё снизу вверх, держа за талию, и тихо приказал:

— Сядь

Она дрожала, но повиновалась очень медленно, аккуратно опускаясь.
Я помогал ей руками, направляя, контролируя каждое движение, чтобы ей было легче.

Когда её тело начало принимать меня, я застонал низко, сдавленно.

— Боже, ты такая тёплая... такая сладкая...

Её глаза закрылись, когда она полностью опустилась на меня.
Её губы дрожали, дыхание стало рваным.

Я дал ей время привыкнуть, просто держал её в своих объятиях, гладил по спине, по бёдрам.

И только когда она сама сделала первое осторожное движение, я чуть подался ей навстречу, поддерживая.

— Вот так, — выдохнул я. — Ты справляешься прекрасно, моя девочка.

Её движения были неуверенными, скованными, но от этого она была ещё более прекрасной.
Я чувствовал, как каждое её прикосновение сжигает меня изнутри, как её тепло растекается по мне, заставляя сердце биться быстрее.
Её движения стали немного увереннее.
Она поймала свой ритм осторожный, медленный, как будто боялась спугнуть тонкую нить между наслаждением и нежностью.

Я держал её за талию, позволяя ей самой выбирать темп.
Наблюдая за тем, как она пробует, учится, чувствует меня каждым сантиметром своего тела.

Мой взгляд скользил по ней, жадно впитывая каждую деталь:
её полуоткрытые губы, с которых срывались приглушённые стоны,
её дрожащие ресницы,
её щёки, вспыхнувшие румянцем.

Я чувствовал, как её тепло обволакивает меня, притягивает, сводит с ума.

Каждый её медленный толчок был для меня испытанием.
Жар внутри разгорался всё сильнее, и я едва сдерживал себя, чтобы не схватить её, не врезаться в неё сам, не забрать её полностью, жестоко, как диктует страсть.

Но я терпел.

Эта ночь принадлежала ей.
Я хотел, чтобы она почувствовала себя сильной, желанной, самой прекрасной.

Мои пальцы скользнули по её спине вверх, к её шее, легко поглаживая, направляя.
И в какой-то момент я поймал её взгляд.

Она смотрела на меня снизу вниз, широко раскрытыми, блестящими глазами.
И я увидел, как в ней что-то меняется.

Больше не было стеснения.
Больше не было страха.
Осталась только чистая, искренняя страсть.

Она начала двигаться быстрее.
Сильнее.
Резче.

Каждое её движение отзывалось во мне молнией.
Я не мог сдержать глухие стоны, вырывающиеся из горла.
Она терялась в ощущениях, терялась во мне.

Я чувствовал, как её внутренние мышцы начинают сжиматься вокруг меня всё сильнее с каждым движением.

Её руки обвили мою шею, она прижималась ко мне ближе, как будто стремясь раствориться в этом огненном соединении.

Я поймал её бёдра крепче, помогая ей двигаться, направляя, придавая ритм.

— Ещё... чуть-чуть... — выдохнул я, целуя её в шею, в плечо.

Она застонала в ответ, её тело содрогнулось, и я понял, что она близко.

Очень близко.

Я ускорил движения, направляя её вверх и вниз, чувствуя, как напряжение в ней нарастает.

И вдруг она застыла в моих руках.

Её спина выгнулась, голова запрокинулась назад.

И она сорвалась.

Её оргазм был ярким, оглушительным она всхлипывала у меня на плече, цепляясь за меня так крепко, будто я был её единственным якорем в этом бурном море наслаждения.

Её внутренние стенки сжались вокруг меня так сильно, что я сам не смог больше сдержаться.

Оглушительный взрыв прокатился по моему телу, когда я последовал за ней, глубоко, полностью, врываясь в её киску.

Я застонал глухо, низко, зажимая её в объятиях так, будто хотел слиться с ней навсегда.

Я кончил в неё, без остатка, до последней капли, оставляя в ней своё тепло.

Её тело дрожало в моих руках, её дыхание было рваным, её кожа горела.

Мы сидели так, слипшиеся друг с другом, пока не стихло эхо наших криков в тишине комнаты.

Я не мог отпустить её.
И не хотел.

Я чувствовал, как её сердце стучит в унисон с моим.
Как каждая клеточка её тела отвечает на мою близость.

Я провёл рукой по её волосам, нежно, ласково.

— Моя девочка, — прошептал я, целуя её влажный лоб. — Моя жизнь...

Она тихонько всхлипнула, спрятав лицо у меня на груди.

И я знал: в эту ночь я окончательно потерял себя в ней.
И нашёл в ней всё.

Мы так и оставались слитыми друг с другом её тёплое тело уютно устроилось на моей груди, сердце стучало в такт моему.
Мир вокруг словно перестал существовать, осталась только она вся моя вселенная, с её дрожащими ресницами и растрепанными волосами, с лёгким ароматом сладкого парфюма, который теперь навсегда вплетался в мои воспоминания.

Но вдруг Хаят дёрнулась, подняв голову, её глаза вспыхнули испуганным огоньком.

— О, Аллах... Амаль! — всхлипнула она, резко пытаясь освободиться из моих объятий. — А если она слышала? Я совсем забыла, что она здесь!

Я, чуть поморщившись от боли в плече, перехватил её запястья и прижал обратно к себе, не давая ей встать.

— Тихо, тихо, — хрипло пробормотал я, прижимая её голову к своей груди. — Всё в порядке, милая.

Она подняла на меня обеспокоенный взгляд, в котором читалась паника.

Я улыбнулся краем губ и медленно, мягко провёл рукой по её спине.

— Комната звукоизолирована, — успокоил я. — Я обо всём подумал, когда мы сюда переехали.
Твой голос, стоны, всё останется только между нами, слышишь? Только для меня.

Она зажмурила глаза, вздохнув с облегчением, а потом несколько раз судорожно моргнула, будто ещё не до конца веря моим словам.

— Правда?.. — шёпотом спросила она.

Я взял её лицо в ладони и заставил её посмотреть прямо мне в глаза.

— Правда, — твёрдо подтвердил я. — Ты можешь чувствовать себя здесь в безопасности.

Хаят, словно наконец поверив мне, облегчённо уткнулась носом мне в шею, а я заключил её в плотные объятия.

Мы лежали так, обнявшись, долго, ни о чём не говоря.
Я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, становясь спокойным и размеренным.

Моё плечо ныло тупой, тянущей болью, но я старался не думать об этом.
Боль была пустяком рядом с этим ощущением ощущением её кожи на моей, её тяжёлого дыхания у моего уха, её маленькой ладошки, легонько перебирающей ткань на моей груди.

Хаят тихо шевельнулась.

— Ты уверен, что тебе не больно?.. — прошептала она, кончиками пальцев нежно касаясь моего плеча.

Я только покачал головой, прижимая её крепче.

— Боль ничто, когда ты рядом, — ответил я глухо, абсолютно искренне.

Она тихо улыбнулась, едва заметно, и уткнулась в меня ещё сильнее.

Мы ещё немного поговорили тихо, лениво, о глупостях. О том, что завтра надо будет приготовить что-нибудь вкусное для Амаль, о том, какие сериалы она хочет вместе посмотреть, о том, как глупо выглядел Явуз в последний раз, когда пытался быть «страшным».

Смеялись тихо, шепотом, чтобы не тревожить ночь. Её голос становился всё тише, всё ленивее.
Я чувствовал, как её тело становится тяжёлым в моих объятиях, как её пальцы медленно скользят по моей груди, всё медленнее и медленнее...

И вот наконец она уснула.

Я остался лежать, не двигаясь, продолжая гладить её по спине медленными круговыми движениями. Смотрел на её лицо в мягком полумраке комнаты расслабленное, мирное, такое родное.

Моё сердце дрогнуло.

Я понял, что готов был прожить тысячу жизней только ради того, чтобы каждую ночь засыпать вот так с ней в своих руках. Наконец и я позволил себе закрыть глаза, позволил себе провалиться в сон, обнимая всё самое дорогое, что у меня было.
И даже боль в плече уже не имела никакого значения.
Потому что я был дома.
Потому что я был с ней.

Хаят Емирхан

Я проснулась от лёгкого, почти невесомого прикосновения к своим волосам.
Маленькая тёплая ладонь скользила по моей голове, нежно, заботливо, как будто боялась меня разбудить, но в то же время не могла удержаться от ласки.
Я медленно открыла глаза и первое, что увидела это его.

Кахраман.

Он лежал на боку, опираясь на локоть, и смотрел на меня так, словно я была чем-то бесценным, чем-то, что он боялся потерять, если моргнёт.
В его глазах отражалась вся нежность мира, вся любовь, которую я только могла себе представить.
Моё сердце сладко сжалось.

— Доброе утро, жизнь моя — его голос был хриплым, низким, ещё сонным, но в нём звучала такая теплая забота, что я не смогла удержаться от улыбки.

Я потянулась, слегка зевнув, и, лениво приподнявшись, прижалась к нему щекой.

— Доброе утро... — пробормотала я, чувствуя, как его рука крепче обняла меня за талию.

Мы какое-то время просто лежали так, обмениваясь молчаливыми прикосновениями, как будто слов было недостаточно для того, чтобы описать, что мы чувствовали.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросила я, нежно касаясь пальцами его плеча, где вчера ещё была рана.

Он усмехнулся, лёгкая тень боли промелькнула в его глазах, но он тут же спрятал её.

— Лучше, когда ты рядом, — ответил он, наклоняясь ко мне ближе.

Наши губы встретились в мягком, нежном поцелуе.
Тёплом, неторопливом, как утро, которое мы встречали вместе.
Его пальцы перебирали мои волосы, а я прижималась к нему ближе, не желая отпускать этот момент.

Я тихо рассмеялась ему в губы, и он тоже улыбнулся, царапая щекой мою щеку своим коротким, немного колючим подбородком.

— Ты настоящий вор, Кахраман, — прошептала я, уткнувшись носом ему в шею.

— Почему же? — его голос был полон ленивого удовольствия.

— Украл моё сердце, мою свободу... и теперь ворочаешься у меня на кровати, как хозяин, — дразнила я, шутливо тыкая пальцем в его бок.

Он хмыкнул и в ответ нежно укусил мочку моего уха.

— И ни за что не отдам обратно, — шепнул он, его рука ласково скользнула по моей спине вниз, вызывая трепетные мурашки на коже.

Я хотела что-то сказать, ещё пошутить, ещё дразнить его, но вдруг нас обоих прервали быстрые, решительные стуки в дверь.
И чуть запыхавшийся голос:

— Хаят! Хаяааат! — Амаль звала меня, почти пища от нетерпения.

Я резко оторвалась от Кахрамана, мои глаза расширились от испуга.

— О, Аллах, Амаль! — прошептала я.

Кахраман тихо рассмеялся, чуть приподняв брови.

— Вот и твоё пробуждение, — хмыкнул он, лениво откидываясь на подушку, совершенно не торопясь вставать.

А я, вся растрёпанная, в одной только лёгкой сорочке, в панике оглянулась вокруг.

— Она не должна видеть меня... нас... в таком виде! — зашептала я, хлопая руками по кровати в поисках халата.

Но Кахраман лениво потянулся, поймал мою руку и притянул меня обратно на постель.

— Погоди минуту... — шепнул он, целуя меня в висок. — Дай мне ещё немного тебя.

Я растаяла в его руках на мгновение, чувствуя, как моё сердце тает, словно масло на горячем солнце.

— Хаят! — снова постучала Амаль, нетерпеливо. — Просыпайся! Я хочу с тобой завтракать!

Я засмеялась сквозь смущение, прижавшись лбом к Кахраману.

— Иду, зайка! — громко ответила я, потом шёпотом добавила ему: — Потом продолжим.

Кахраман усмехнулся, его глаза блестели от удовольствия.

— Обещаешь? — шепнул он, играючи прикусывая мою нижнюю губу.

Я, краснея, кивнула.

И, честно говоря, я уже предвкушала продолжение этого утра после того как накормлю самую нетерпеливую девочку на свете.

Я стояла посреди спальни, пытаясь сообразить, как уместить всю свою панику в одно короткое действие.
Кахраман, между тем, по-хозяйски растянулся на кровати, закинув руки за голову и с ленивой ухмылкой наблюдая за мной.

— Кахраман! — шикнула я на него, хватая с кресла его футболку. — Одевайся! Немедленно! Ты хочешь, чтобы Амаль увидела тебя в таком виде?!

Он медленно приподнялся на локтях, его мускулистое тело лениво скользнуло по простыням.
Чёрт возьми, даже в такой критический момент он умудрялся выглядеть так, что у меня в голове вспыхивали только нецензурные мысли.

— Пусть видит, — буркнул он, потягиваясь. — Будет знать, что мужчина в этом доме — я.

— Кахраман! — я едва не затопала ногами от злости и смущения, швырнув ему футболку прямо в грудь. — Одевайся! Немедленно! Или я сама на тебя всё надену!

Он ухмыльнулся ещё шире, но, видимо, поняв, что спорить со мной бесполезно, нехотя натянул футболку через голову, скрыв под ней свои раны и свою убийственную внешность.
Потом с ленивой важностью надел спортивные штаны, всё ещё посмеиваясь под нос.
Я бросила на него последний предупреждающий взгляд и, пригладив волосы, поспешила к двери.

— Сейчас, зайка! — крикнула я Амаль через дверь, прежде чем открыть.

Едва я повернула ручку, как в комнату влетела маленькая ураганная буря.
Амаль, с растрёпанными волосами и сердитым выражением лица, влетела внутрь, скрестив руки на груди.

— Почему так долго?! — начала она возмущённо. — Я сто лет стучу! Я думала, вы там уже совсем умерли!

Я сдержала смех, прикрывая рот ладонью.
Кахраман в это время лениво поднялся с кровати, сунув руки в карманы штанов и глядя на неё сверху вниз с невозмутимым видом.

— Мы просто отдыхали, малышка, — хмыкнул он. — Не кричи с утра.

Амаль метнула в него испепеляющий взгляд.

— Отдыхали? — передразнила она его, фыркнув. — Вы, наверное, просто спали, как медведи! А я там голодная сижу! Всё утро одна!

Кахраман ухмыльнулся и уселся на край кровати, раскинув руки.

— Медведи хотя бы не орут на весь дом, — буркнул он, подмигнув мне так, что я чуть не рассмеялась вслух.

Амаль, конечно же, не собиралась сдаваться.
Она гордо подняла подбородок и ткнула пальцем в его сторону:

— А вы — самый ленивый медведь на свете! И самый вредный!

Кахраман, не моргнув глазом, сделал вид, что обиделся, сложив руки на груди.

— Вредный? Это я-то вредный? — с притворной серьёзностью спросил он. — Тогда знай, Амаль... вредные медведи едят маленьких девочек на завтрак.

Амаль взвизгнула и спряталась за меня, высовывая из-за моей спины только нос.

— Нет-нет-нет! — засмеялась она. — Я не вкусная! Я злая! Ешь Хаят!

Я фыркнула от смеха, оборачиваясь через плечо к Кахраману.

— Отлично, спасибо, Амаль, — с улыбкой протянула я. — Сдала меня с потрохами.

Кахраман встал, медленно подошёл к нам, нависая над обеими с этой своей устрашающей, но до невозможности притворной угрозой.

— Значит, едим Хаят... — пробормотал он, протягивая ко мне руки.

Я завизжала, отступая назад, а Амаль, визжа от восторга, подбежала с другой стороны и обняла меня, пытаясь «спасти».

— Нет! Нет! Она моя! — кричала она, смеясь.

Вся спальня наполнилась нашим смехом и вознёй. Кахраман, конечно же, никого не «съел», а только крепко обнял нас обеих, притягивая к себе.
Я уткнулась носом ему в грудь, слыша, как глухо бьётся его сердце.
Амаль прижалась к моему боку, по-прежнему хихикая.

И в этот момент мне захотелось навсегда сохранить это утро в памяти.
Наш дом, наполненный смехом.
Тепло его рук.
Радость Амаль.
Тишина за окнами и свет, пробивающийся сквозь занавески.
Маленькое счастье, которое мы создали сами.

Мы, наконец-то, выбрались из спальни — правда, не без усилий: Амаль никак не хотела отпускать меня, цепляясь за руку, а Кахраман всё ещё не оставлял попыток напугать её рассказами про "голодного медведя".
По пути в кухню я только и успевала посмеиваться над их перебранкой.

— И вообще, — важно заявила Амаль, задрав нос, — медведи спят зимой. А сейчас весна!

Кахраман, идя рядом, вскинул бровь, бросив на меня заговорщицкий взгляд.

— Она что, меня проверяет на знание биологии? — театрально прошептал он, наклоняясь ко мне.

Я едва сдержала смех, махнув рукой:

— Привыкай. С ней спорить — всё равно что пытаться запретить дождю идти.

Амаль, конечно, всё слышала.

— Я всё слышу! — крикнула она весело. — И я права! Медведи весной бегают и ищут еду! А вы спите и ленитесь!

Кахраман закатил глаза:

— Вот и нашёл себе еду... — пробурчал он, приобняв меня за талию. — Самую сладкую.

Я смущённо фыркнула, а Амаль не унималась:

— Я тоже сладкая! — гордо заявила она. — И вообще, я хочу завтрак! И горячий шоколад! И блинчики!

— Так, так, так, — протянул Кахраман, направляясь к кухне. — Ты думаешь, это отель "Всё включено"?

— Нет, — невозмутимо ответила Амаль, забираясь на высокий стул у барной стойки. — Это мой дом!

Он покачал головой, притворно вздыхая:

— Хозяюшка нашлась...

Я улыбнулась, подойдя к плите. Пока я ставила греться молоко для шоколада, Кахраман ловко достал из холодильника ингредиенты для блинов он, как ни странно, оказался совсем не против подыграть этому утреннему спектаклю.

— Ну что, шеф Амаль, какие будут указания? — спросил он, кидая на стол муку, яйца и молоко.

Амаль гордо вскинула руку, будто командир:

— Больше шоколада! И чтобы блины были толстые! Как подушка!

Я засмеялась, не удержавшись:

— Так это уже не блины будут, а матрасы...

Кахраман, посмеиваясь, принялся за дело, ловко разбивая яйца и взбивая тесто.
Я любовалась этой сценой: он, такой сильный и серьёзный в обычной жизни, здесь на нашей кухне был самым настоящим заботливым мужчиной и "папой" для маленькой Амаль.

— Ну что, Амаль, — сказал он, наливая тесто на сковороду, — если тебе не понравятся блины, будешь есть овсянку!

Амаль изобразила ужас на лице:

— Нет! Только не овсянку! Это же еда для старичков!

Кахраман нарочно оскорбился:

— Ты что! Я обожаю овсянку!

— Потому что ты старичок! — захихикала Амаль, прячась за чашкой.

— Старая душа в молодом теле, — добавила я, не удержавшись, и получила в ответ от Кахрамана выразительный взгляд.

— С тобой потом поговорим, Хаят, — проворчал он, жаря блины.

Завтрак удался на славу.
Амаль обмазала себе весь нос шоколадом, смеясь в голос, а Кахраман с невозмутимым видом принёс ей салфетку и стёр всё с её носа, приговаривая:

— Маленький поросёнок. Ещё и командует.

Амаль в ответ состроила ему рожицу, а потом, ловко перепрыгнув со стула на пол, убежала в гостиную играть.

Кахраман, допивая свой кофе, сидел, слегка прикрыв глаза. Видимо, усталость за ночь давала о себе знать.

Я тихо подошла, присела рядом, аккуратно положив руку ему на плечо.

— Устал? — шепнула я.

Он открыл глаза, посмотрел на меня так тепло, что у меня внутри всё сжалось.

— Нет, — ответил он хрипловато. — Когда вижу тебя рядом — нет.

Я прижалась к нему, вдыхая знакомый запах кофе, свежести и чего-то ещё очень родного, нашего.

— Тогда давай просто посидим так ещё чуть-чуть, — прошептала я, пряча улыбку.

Он молча обнял меня за талию, притянув к себе.
И в этой тишине, наполненной детским смехом Амаль где-то в гостиной, ароматом блинов и тёплым солнечным светом за окнами, я почувствовала, что моё счастье здесь.
С ними.
С ним.

Амаль, сияющая от удовольствия после завтрака, не дала нам долго отдыхать. Она практически втащила нас в гостиную, держа в руках пульт от телевизора как трофей.

— Сейчас будем смотреть мультик! Все вместе! — заявила она так, будто командовала целой армией.

Кахраман, насупившись, словно ребёнок, который только что лишился права выбора, опустился на диван, скрестив руки на груди.

— Я взрослый человек, — проворчал он, бросая на меня долгий взгляд, полный обречённости. — Я не обязан смотреть мультики...

— Обязан! — отрезала Амаль, усаживаясь прямо между нами и вручив ему подушку. — Держи! А то вдруг заснёшь от скуки и упадёшь!

Я тихонько захихикала, прикрыв рот рукой.

— Кахраман, ну пожалуйста, — наклонилась я к нему, шепнув на ухо, специально растягивая слова. — Ради неё... ради меня...

Он бросил на меня тяжёлый взгляд, в котором боролись капля юмора и тонна отчаянной любви.

— Ради тебя, — процедил он, обречённо опуская голову на подушку.

Амаль торжествующе вскинула руки, а потом ловко запустила мультик. Я украдкой наблюдала за Кахраманом как он сдерживает улыбку, когда Амаль вполголоса комментировала происходящее на экране, драматично вздыхая и подпрыгивая от напряжённых моментов.
Он делал вид, что ему скучно, но в глазах у него была та самая мягкость, которую я знала лучше всех.

Мультфильм тянулся долго почти час, и под конец Кахраман уже начинал незаметно зевать, прикрываясь рукой.

— Долго ещё эта трагедия будет идти? — прошептал он мне на ухо.

— Терпи, герой, — прошептала я в ответ, еле сдерживая смех.

И вдруг звонок на мой телефон.
Я вздрогнула, достала мобильник: "Папа". Сердце непроизвольно сжалось.

— Алло? — тихо ответила я, стараясь говорить нейтрально.

— Я приехал, — раздался в трубке его строгий, резкий голос. — Пусть Амаль выйдет. Мы ждём.

Коротко. Без лишних слов.

Я кивнула, хотя он не мог этого видеть, и, убрав телефон, повернулась к Амаль:

— Крошка, пора собираться. Папа приехал.

Она сначала надулась, как мыльный пузырь, недовольно засопев:

— Ещё пять минут...

— Нельзя, зайка, — ласково сказала я, уже направляясь к шкафу за её курточкой. — Папа ждёт. Мы ещё увидимся скоро, я обещаю.

Амаль ворчала, как маленький трактор, пока я застёгивала ей куртку и завязывала шнурки на кроссовках.

— Вот, держи, — я сунула ей в карман несколько купюр. — На вкусности. Только аккуратно, ладно?

Она крепко обняла меня за талию, не желая отпускать, а потом нехотя шагнула к двери.

Кахраман, наблюдая за этим, сжал губы в тонкую линию, но ничего не сказал.

Мы вышли вместе на крыльцо. Машина стояла у обочины чёрная, тонированная. Из неё вышел он мой отец.

Высокий, строгий, с тяжёлым взглядом и идеально выглаженным костюмом.
Он даже в выходной выглядел как человек, для которого честь и порядок стояли превыше чувств.

Я поклонилась слегка, вежливо, чувствуя, как напряглась спина.
Амаль, понурившись, подошла к нему.

Отец осмотрел её быстрым, внимательным взглядом. Потом перевёл взгляд на меня.

— Ты должна забеременеть. — Его голос был холоден, как металл. — Время идёт. Ты знаешь, что от этого зависит не только твоя честь, но и наша семья.

Я кивнула, проглотив горечь, застрявшую в горле.

— Это не твоё дело, папа.

Он даже не спросил, как я себя чувствую. Не спросил, счастлива ли я.
В его мире мои чувства были второстепенны перед семейной репутацией.

Он положил руку на плечо Амаль, как на собственность.

— Поехали, — сказал он ей, и она послушно пошла за ним.

Перед тем как сесть в машину, Амаль обернулась и помахала мне рукой. Я улыбнулась, крепко сжимая пальцы в кулак, чтобы не выдать дрожь в сердце.

Машина тронулась, скрываясь за поворотом улицы.

Я осталась стоять на месте, чувствуя, как Кахраман подходит сзади и кладёт ладонь мне на спину, молча, поддерживающе.
Я закрыла глаза на мгновение, вдохнув его тепло.

И только тогда позволила себе сделать глубокий вдох.

Мы вернулись в дом но в груди ещё гудел отзвук холодных слов отца, как тяжёлый колокол на пустой площади.

Как только за нами захлопнулась дверь, Кахраман сразу потянул меня к себе.
Его ладони были горячими, сильными, будто он хотел стереть остатки тяжести этого утра одним лишь прикосновением.
Он наклонился, уткнулся лицом в мою шею, вдыхая меня так, будто я была его единственным спасением.

— Ты вся дрожишь, — шепнул он мне, губами едва касаясь кожи. — Расслабься... я здесь.

Я обвила его руками за шею, прижалась крепче, чувствовала, как он становится всё ближе.
Его губы нашли мои сначала осторожные, мягкие поцелуи, затем более требовательные, горячие, словно он хотел выпить меня до капли.

Кахраман развернул меня спиной к себе, нежно, но настойчиво, и его пальцы начали медленно расстёгивать пуговицы на моей одежде.
Я ощущала, как каждая пуговица, сдавшись его сильным пальцам, будто отпускала меня от всех тревог.

— Давай снимем это... — прохрипел он у моего уха, голос его был таким низким, таким тёмным, что у меня по спине побежали мурашки.

Я поддалась, не сопротивляясь, чувствуя, как он с лёгкостью срывает с меня всё лишнее.
Его ладони скользили по моим обнажённым плечам, когда вдруг как нож по живому зазвонил телефон.

Резкий звук в тишине заставил нас обоих вздрогнуть.
Кахраман выругался сквозь зубы, сжав кулак.

— Проклятье! — он шагнул к телефону и ответил таким голосом, что даже я почувствовала, как в трубке должно было задрожать эхо.

— Что? — резко бросил он.

Я, прикрывшись пледом, наблюдала, как его лицо мгновенно мрачнеет.

— Какая женщина?.. — процедил он, сводя брови. — Нет! Не впускать! Я сам выйду!

Он отключил телефон с такой силой, будто хотел сломать его об стену, и повернулся ко мне.

— Идёшь со мной, — коротко сказал он.

Я только кивнула, натянув на себя кофту и кардиган, босиком ступая рядом с ним к двери.
Сердце стучало как сумасшедшее я не понимала, что происходит, но видела, что Кахраман был напряжён до предела.

Мы вышли на улицу.
Холодный воздух обдал нас, прижимая одежду к телу.
Я сразу заметила их.

У калитки стояла женщина.
Высокая, хрупкая, с безупречной укладкой светлых волос и яркими глазами. Она была красива без изъянов, словно сошедшая с обложки глянцевого журнала.

Рядом с ней стоял мальчик. Маленький, лет пяти.
Он прижимался к её ноге, озираясь вокруг серьёзным взглядом.

И в тот момент моё сердце странно сжалось.
Мальчик... был до боли знакомым.
Темные, почти чёрные глаза. Тёмные густые волосы. Тот же хмурый взгляд, что я видела каждое утро в зеркале напротив Кахрамана.

Я резко подняла голову на Кахрамана.

Он стоял, будто вкопанный.
Его лицо окаменело.
Мышцы на челюсти судорожно заиграли.

— Айсун, — хрипло выдохнул он.

Женщина улыбнулась, но улыбка её была натянутой, тревожной.

— Привет, Кахраман, — тихо сказала она, мягко подтолкнув мальчика вперёд. — Мы должны поговорить.

Я стояла рядом, словно вдруг стала невидимой.
Время замерло, воздух сгустился между нами.

А внутри меня всё уже начинало медленно, тяжело рушиться.

Я стояла рядом с Кахраманом, чувствуя, как моё сердце сжимается до болезненной судороги.
Я смотрела на женщину перед нами, на эту ослепительную, ухоженную, уверенную в себе блондинку, которая когда-то была рядом с моим мужем.

«Его бывшая», — слова вспыхнули в голове, будто кто-то ударил меня.

Кахраман напрягся всем телом, его рука автоматически легла мне на спину, будто защищая, но глаза его были холодны как лёд.
Он сделал шаг вперёд, заслоняя меня собой.

— Убирайся отсюда, Айсун, — его голос был низким, хриплым от ярости. — Здесь тебе нечего делать.

Айсун лишь усмехнулась, легко, почти пренебрежительно.

— Правда? — её тон был таким спокойным, что он вывел меня из равновесия ещё сильнее. — А как насчёт того, чтобы позаботиться о своём сыне?

Эти слова прозвучали, как выстрел.
Резко. Безжалостно. Без предупреждения.

Я буквально почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Моя грудь сжалась, в ушах зашумело.
Я уставилась на маленького мальчика, который стоял у её ног, крепко держась за край её пальто.
На этого мальчика, в чьих чертах я теперь отчётливо видела Кахрамана.

Мой Кахраман.
И вдруг что-то внутри меня треснуло.

Моя рука невольно сжалась в кулак, прячась за спиной.
Я стояла молча, потому что если бы я заговорила — я бы закричала.

Кахраман напрягся ещё сильнее.

— Что ты несёшь? — сквозь зубы процедил он, его взгляд был готов испепелить её на месте.

Айсун же, словно не заметив его ярости, пожала плечами.

— Всё просто, — её голос был лёгким, почти веселым. — Ты думаешь, я просто так сюда пришла? У меня больше нет возможности заботиться о нём одна. Тебе придётся взять на себя ответственность, Кахраман.

Она говорила эти слова так, будто мы обсуждали покупку новой мебели, а не судьбу ребёнка.
Как будто я вообще не существовала рядом.

Её взгляд, скользнувший по мне, был мимолётным, пренебрежительным, словно я была пустым местом.

Я стояла, сжав зубы, сжимая ткань кардигана так сильно, что ногти вонзились в ладони.
Грудь жгло от боли и унижения.

— Хватит. — Голос Кахрамана был сдержанным, но я чувствовала, как внутри него бушует ураган.

Он сделал шаг к Айсун.

— Ты лжёшь, — сказал он тихо, опасно тихо. — Я никогда не был с тобой настолько близок, чтобы...

Айсун перебила его, усмехнувшись.

— Ты был пьян. Ты не помнишь? — её глаза блестели. — Это был один раз... но этого хватило.

Её слова были, как иглы, острые, впивающиеся прямо в моё сердце.

Я не могла оторвать взгляд от мальчика.
Его глаза... боже, его глаза были точной копией глаз Кахрамана.
Та же тёмная глубина, та же серьёзность, та же затаённая упрямство.

Меня будто раздавило этой реальностью.
Я не знала, как дышать.

Айсун наклонилась к мальчику, поправила воротник его куртки.

— Поприветствуй папу, — мягко сказала она, не обращая внимания ни на моё присутствие, ни на ярость Кахрамана.

Мальчик поднял голову, посмотрел на Кахрамана.
Молча.
Тот же взгляд.

И я поняла, что внутри меня что-то окончательно и безвозвратно разбилось.

Я стояла будто в тумане, едва слыша, что происходит вокруг.
Всё словно стало отдалённым, искажённым, будто я была под водой.
Я видела, как Кахраман напрягся всем своим телом, как в его глазах вспыхнули гнев и ярость.

Он сделал шаг вперёд, почти заслонив меня от Айсун своим телом.
Его спина была напряжённой, будто он сдерживал весь шторм внутри себя.

— Убирайся отсюда. Немедленно, — выдохнул он, его голос был низким и опасным.

Айсун лишь вскинула бровь, словно всё происходящее доставляло ей тайное удовольствие.

Я не слышала его дальнейших слов — будто невидимая стена отгородила меня.
Я только видела, как он склонился к ней вперёд, почти касаясь её лица, и его губы двигались быстро, резко.
Слова, очевидно, были грубыми, ранящими, такими, какими он говорил только в моменты крайней ярости.

Мальчик вцепился в край пальто матери, испуганно прижавшись к её ноге.
И это зрелище крошечная фигурка, зажатая между взрослыми в этом ледяном противостоянии — било меня по сердцу сильнее, чем всё остальное.

Ребёнок ни в чём не виноват.

Эта мысль, слабая и тихая, пробилась через мой внутренний хаос.
Я зацепилась за неё, как за спасительную соломинку.

Я знала это.
Глубоко в душе я понимала, что этот маленький мальчик не причина моего горя.
Не он сделал мне больно.
Не он виноват в том, что прошлое протянуло свою тяжёлую руку в нашу жизнь.

Но боль... о боже, боль была слишком реальной.
Она будто заполнила всё пространство внутри меня, проникая в каждую клеточку.
Я чувствовала, как моя любовь к Кахраману пытается сопротивляться этому чувству, борется за выживание.

Любовь шептала: "Это не его вина. Он любит тебя. Он выбрал тебя."

Но боль кричала громче: "А если это правда? А если он твой только наполовину? А если теперь твоя жизнь навсегда изменится?"

Я стояла, едва дыша, пока Кахраман резко оборвал разговор.
Он повернулся ко мне, его глаза встретились с моими.

И в этом взгляде я увидела... вину.
Боль.
И решимость.

Он хотел всё исправить.
Он хотел защитить меня.
Но даже он не мог сейчас стереть уже произнесённые слова, не мог отменить появление этой женщины и ребёнка на нашем пороге.

Я почувствовала, как ноги становятся ватными.
Как будто весь мир качнулся подо мной.

Кахраман быстро подошёл ко мне, его рука осторожно легла мне на талию, пытаясь вернуть меня в реальность.

— Хаят, — выдохнул он хрипло. — Давай зайдём в дом.

Я молча кивнула, не доверяя своему голосу.

Мы оставили Айсун с мальчиком стоять у ворот, как тени прошлого, которые вдруг ожили в самое счастливое мгновение моей жизни.

И я знала: этот день изменил всё.
Может быть, не навсегда.
Может быть, любовь будет бороться.
Но сегодня... сегодня мне было больно так, как не было никогда.

Я сидела на краю кровати, сжав пальцы в замок так крепко, что ногти впивались в кожу.
Кахраман стоял передо мной, напряжённый, словно натянутая до предела струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

В комнате было слишком тихо.
Тишина будто давила на грудь, не давая вздохнуть.
Я чувствовала, как в горле собирается комок, как в уголках глаз предательски жгут слёзы.
Но я заставляла себя оставаться сильной.
Заставляла, потому что знала сейчас нельзя иначе.

Кахраман сделал шаг ко мне, его лицо было искажено мукой.

— Хаят, клянусь тебе... Я ничего не знал. Никогда бы...

Я подняла руку, останавливая его.
Не потому что не верила.
Нет.
Я верила ему всей душой.
Но сейчас было не время для клятв и эмоций.

Я заставила себя поднять голову и заглянуть ему прямо в глаза.

— Кахраман, — мой голос дрожал, но я старалась говорить ровно. — Сначала... нужно сделать ДНК-тест.

Он поморщился, будто я ударила его словами.

— Я не верю ей. — Его голос был глухим, тяжёлым. — Она врёт. Она всегда врёт.

Я тихо кивнула.

— Я верю тебе. — Я сделала усилие, чтобы улыбнуться, хоть и дрожащими губами. — Но нам нужно знать правду. Для себя. Для нас.

Он резко отвернулся, руки судорожно сжались в кулаки.

Я встала, подойдя ближе, осторожно коснулась его плеча.
Он вздрогнул от моего прикосновения, как от удара, потом медленно обернулся ко мне.

Его глаза были полны боли, злости на ситуацию и отчаяния.
Но в них ещё была и любовь. Та самая, чистая, бесконечная, на которую я держалась, чтобы не рухнуть.

— Поговори с ней, — прошептала я. — Спокойно. Без криков. Без войны.

Кахраман мотнул головой.

— Я не могу. Я сорвусь. Я не хочу, чтобы ты это видела.

Я едва улыбнулась сквозь слёзы.

— Тогда выйди один. Я останусь здесь. Поговори... ради нас.

Он тяжело вздохнул, шагнул ближе и наклонился ко мне, прижимая лоб к моему.

— Ты слишком добрая... — прошептал он с болью в голосе. — Ты не должна так мучиться.

Я закрыла глаза, вдохнув его запах любимый, родной.
Мне хотелось задержать этот момент, эту близость, прежде чем он снова уйдёт в ту бурю, что бушевала за дверью.

— Я не мучаюсь из-за тебя, — ответила я тихо. — Я мучаюсь из-за того, что жизнь иногда несправедлива. Но мы справимся. Вместе.

Кахраман долго стоял так, в тишине, будто собирая силы.
Потом медленно отстранился, провёл рукой по моему лицу, будто боялся, что я исчезну.

— Только ради тебя, Хаят. Только ради тебя я попробую быть спокойным.

Он выпрямился, сжал кулаки, выдохнул тяжело и медленно пошёл к двери.
Каждый его шаг отдавался в моём сердце тяжёлым гулом.

Я смотрела ему вслед, зная, что он идёт сражаться с призраками прошлого.
Зная, что он сделает это ради нас.
Ради любви.

И я молилась про себя молилась о том, чтобы эта любовь выдержала испытание, которое вдруг обрушилось на нас, как ураган.

Я медленно вышла из спальни, почти на ощупь, будто каждая клеточка тела сопротивлялась движению.
Шаги давались тяжело, словно меня держали невидимые оковы, скручивая душу.
Тихо скрипнула дверь, и я оказалась в гостиной.

И тут же сердце болезненно сжалось.

Там, в самом центре комнаты, стояла она огромная, роскошная корзина, полная алых роз.
Тех самых.
1001 роза.
Каждый цветок был свежим, налитым жизнью, словно дыхание любви самой.

Лёгкий, еле уловимый аромат роз наполнил пространство, окутал меня с головой, навалившись чем-то горько-сладким.
Таким прекрасным, что в груди защемило ещё сильнее.

На краю корзины, среди алых лепестков, в тончайшей коробочке, мерцал браслет.
Тот самый Cartier, о котором я даже не мечтала всерьёз.
Тончайшая работа, утончённая красота, скромное сияние изысканных деталей.
Подарок, выбранный с любовью.
С заботой.
С трепетом.

Мои пальцы дрожали, когда я подошла ближе.
Я опустилась на диван, словно ноги больше не держали меня.
Ткань подо мной смялась шорохом, но я не обратила внимания.

Я просто смотрела на этот символ любви.
На память о том, каким был этот день ещё несколько часов назад он был наполнен счастьем, мечтами, теплом его прикосновений...

И вдруг...

Всё это словно размыло бурей.
Реальность хлестнула меня в лицо холодным ветром.

Я опустила голову, прижала ладони к лицу.
И слёзы сами покатились по щекам.

Беззвучные, тяжёлые.
Словно накопившаяся в сердце боль нашла свою трещину и теперь выливалась наружу, заливая душу.

Я пыталась сдержаться, но не смогла.
Слишком много всего обрушилось сразу.
Слишком много...

Ожидание было невыносимым.
Тягучим, как смола.
Каждая минута без него казалась вечностью.
Я не знала, что там происходит за стенами дома.
Что он скажет.
Как примет правду, которую невозможно было игнорировать.

Я боялась за него.
Боялась за нас.
Боялась, что та женщина, та чужая история, войдёт в нашу жизнь и отберёт что-то важное, что мы так долго строили вместе.

Боялась... остаться в стороне.

Розы передо мной были такими красивыми, такими ослепительно яркими.
И от этого боль внутри стала только сильнее.
Они были напоминанием о его любви.
О его заботе.
О его верности.

И я цеплялась за эту память изо всех сил, чтобы не позволить себе утонуть в страхе.

Я сидела, свернувшись на диване, как маленькая девочка, прижимая колени к груди, и плакала тихо, чтобы никто не услышал.
Только цветы были свидетелями моей немой боли.
Только холодный металл браслета казался ощутимым якорем в этом море тревоги.

Я знала, что должна быть сильной.
Я знала, что должна доверять.
Я знала, что любовь это не только радость, но и испытания.
Но, Боже, как же больно было любить...

И как страшно было ждать.

Время тянулось бесконечно.
Минуты сливались в часы.
Тишина давила на уши, на сердце, на всё вокруг.
Я не знала, сколько просидела так — сжавшись на диване, вдыхая терпкий аромат роз, не замечая, как слёзы медленно оставляли солёные дорожки на коже.

И вдруг я услышала.

Тихий скрип двери.
Звук тяжёлых, размеренных шагов.
Глухой удар ботинок о пол.
Знакомое, родное присутствие наполнило дом.

Я подняла голову, не веря своим ушам.

Он вернулся.

Кахраман.

Я даже не успела толком понять, как он оказался рядом.
Он молча подошёл ко мне, опустился на диван.
Его рука, тёплая, сильная, скользнула мне за спину, притянула к себе.
Я уткнулась лбом в его плечо, вдыхая запах его кожи, такой родной, такой успокаивающий.
Он провёл ладонью по моим волосам, мягко, бережно, словно успокаивая раненого ребёнка.

— Всё хорошо, — услышала я его низкий голос, слегка охрипший от напряжения. — Их отвезли в квартиру.
Завтра... Завтра сделаем тест. Всё будет ясно.

Я закрыла глаза, позволяя себе на мгновение забыть обо всём, просто слушать его голос.
Такой уверенный, твёрдый, мой.

Но в груди всё ещё горело.

Я подняла голову, встретившись с его глазами.
В них было столько усталости, столько скрытой боли, что я почувствовала, как моё сердце снова сжалось.

— Ты... — выдохнула я, не зная, как правильно начать. — Ты злишься?

Кахраман вздохнул, опуская голову.
Провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость.

— Нет. — Его голос был глухим. — Я злюсь на неё. За то, что она выбрала именно такой момент. За то, что пытается использовать ребёнка, словно карту.

Он сделал паузу, прижимая меня крепче к себе.

— Но на тебя... — Он коснулся губами моего виска. — Никогда. Ты... Ты показала себя мудрее меня.

Я почувствовала, как к горлу снова подкатывает ком.
Я цеплялась за его рубашку, будто боялась, что если отпущу он исчезнет.

— Мне так страшно, Кахраман, — шепнула я, едва слышно. — Страшно потерять нас.

Он отстранился чуть-чуть, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Мы — это навсегда, — произнёс он серьёзно, тихо, но так, что не осталось ни капли сомнения.
— Никакая Айсун. Никакие прошлые ошибки. Ничто не может разрушить то, что между нами.

Я прижалась к нему всем телом, вбирая в себя каждое слово.
Каждую вибрацию его голоса.

— Но если он твой... — Я замялась, не зная, как сказать. — Это изменит всё?

Кахраман тяжело вздохнул, долго молчал, прежде чем ответить.

— Это будет испытанием. — Его пальцы погладили мою спину, успокаивающе, почти медитативно. — Но не разрушением.
Если он мой сын я возьму за него ответственность. Но ты моя семья. Ты, Хаят.

Его голос был твёрдым, словно клятва, высеченная на камне.

Я чувствовала, как он сам борется с этим внутри себя.
Как ему трудно принимать эту реальность, но ещё труднее видеть мою боль.

— Мне больно, — призналась я шёпотом. — Очень больно.

Кахраман обнял меня крепче, уткнулся носом в мои волосы.

— Мне тоже, милая. — Его голос дрогнул едва заметно. — Но я буду рядом. Каждый день. Каждую минуту.
Пока ты меня принимаешь... я всё выдержу.

Мы сидели так долго, укутанные в тишину и аромат роз.
Только наши дыхания слышались в этой комнате.
Два сердца, два дыхания, две души, сплетающиеся в одно.

— Мне важно только одно, — наконец сказал он, осторожно прикасаясь ко мне. — Чтобы ты знала: я выбрал тебя.
И каждый день буду выбирать тебя снова.

Я подняла на него глаза.
В его взгляде не было ни тени сомнения.

И тогда я позволила себе чуть улыбнуться.
Сквозь боль.
Сквозь страх.

— Тогда я буду ждать вместе с тобой, — прошептала я. — Как бы страшно ни было.

Кахраман прижал меня к себе, будто хотел спрятать от всего мира.

И в этот момент я поняла: любовь это не только в лёгкости и радости.
Любовь это остаться вместе, когда хочется бежать.
Это держать за руку, когда руки дрожат.
Это не отпускать, когда шторм обрушивается на крышу твоего дома.

Мы сидели, обнявшись, не говоря ни слова.

И время остановилось для нас двоих.

Не знаю, сколько времени мы просидели вот так.
Может быть, минуты, может быть, вечность.
Мне было всё равно.
Лишь бы только не отпускать его руку.
Лишь бы только чувствовать тепло его тела рядом.

Кахраман осторожно поцеловал меня в висок, будто прося прощения за всю боль, что обрушилась на нас сегодня.
Я прижалась к нему крепче, спряталась в его объятиях, словно маленький ребёнок, который ищет спасение от кошмаров.

Он медленно поднялся с дивана, легко подхватил меня на руки, будто я ничего не весила, и понёс в спальню.
Я уткнулась носом в его шею, чувствуя знакомый аромат его кожи, его силы, его надёжности.

Плечо его снова кровило, но он даже не морщился, словно раненный зверь, который отказывается показывать свою слабость.
Я знала, как он упрям. Как сильно он привык терпеть боль.
Но сейчас его больше всего волновала не его рана — а я.

Он опустил меня на постель с такой осторожностью, словно я была из хрусталя.
Заботливо укрыл одеялом, потом сам лёг рядом, на спину, притянув меня к себе, так чтобы я оказалась у него под мышкой, обнимая его за талию.

Я положила голову ему на грудь и услышала его сердце.
Глухой, мощный ритм.
Каждый удар будто повторял мне: "Я здесь. Я с тобой. Я выбрал тебя."

Мы молчали.

Слова были не нужны.
Только дыхание.
Только тихие поглаживания его пальцев по моей спине.
Только наше молчаливое обещание друг другу: пройти через всё.

Я чувствовала, как усталость начинает затягивать нас обоих в сладкое забытьё.
Его дыхание стало глубже, ровнее.
Плечо, всё ещё кровящее под повязкой, больше его не тревожило сейчас важнее было просто держать меня рядом.

Я подняла голову, посмотрела на него.
Его глаза были полузакрыты, но когда я пошевелилась, он тут же открыл их, встретился со мной взглядом.

— Спи, любимая, — прошептал он, его голос был таким хриплым и тёплым, что у меня защипало глаза.
— Я здесь. Я никуда не уйду.

Я кивнула, прижимаясь к нему щекой.

— Я люблю тебя, — едва слышно выдохнула я.

Он улыбнулся уголком губ, такой тихой, уставшей, но всё же настоящей улыбкой, которую он берег только для меня.

— И я тебя, — ответил он, обнимая крепче.

И под этот шёпот, под стук его сердца, я медленно проваливалась в сон.
Там, где не было страхов.
Там, где были только мы.
Где не существовало ни прошлого, ни боли, ни испытаний.

Только любовь.
Только его сильные руки, обнимающие меня, словно оберег.

И ночь тихо, медленно опустилась на наш дом, укутывая нас в своё тёплое, ласковое покрывало.
Мы засыпали вместе.
Словно две половинки одного сердца.

И никто, никто не смог бы нас разорвать.