Проданная Тьме [18+] «Связанные тёмными узами» Мафия

В тихом свете дня угасшего
Тепло двоих легко дышало,
И смех, и нежность, чуть уставшая,
В глазах без слов всё рассказала.

Касаний робкие узоры,
Ладоней свет в ночной тиши...
И споры, игры, разговоры —
И счастье — в маленькой тиши.

Дом там, где смех и шёпот рядом,
Где сердце слышит только "нас",
Где каждый взгляд, как утро рядом,
И счастья не хватает фраз.
_________________________________

Я почувствовала на себе чей-то взгляд ещё до того, как окончательно проснулась.
Может, это был инстинкт, а может странное, тёплое ощущение, будто кто-то смотрит не просто на тело, а на душу.

Слабая улыбка тронула мои губы, прежде чем я, щурясь от мягкого света, открыла глаза.

Первое, что я увидела, это Кахрамана.
Он лежал рядом, опершись на локоть, и смотрел на меня так, словно я была самым драгоценным сокровищем на свете.
Его глаза были тёмными, глубокими, серьёзными и в то же время тёплыми... такими родными.
На секунду сердце глухо ударило где-то в груди.

— Доброе утро... — прошептала я, голос звучал хрипло, ещё сонно, а щеки тут же вспыхнули жаром.

Моя стеснительная улыбка была почти невидимой, но он, конечно, заметил её.
Как всегда.

Уголки его губ медленно поползли вверх, превращаясь в ту самую ухмылку, от которой у меня всегда начинали путаться мысли.

— Доброе утро, жизнь моя — ответил он, голос был низким, ленивым, пропитанным теплом и чем-то ещё... чем-то опасно-манящим.

Я уже собиралась сказать что-то ещё, но тут Кахраман медленно, как хищник, наклонился ближе, его взгляд стал игривым:

— А кто это вчера был такой стеснительный?.. Такой милый... — он специально растягивал слова, дразня меня. — Кто это прятал глаза и краснел с головы до пят?

Я тихо застонала от смущения и быстро нырнула с головой под одеяло.

Ткань приятно защекотала кожу, а я зажмурилась, пытаясь спрятаться от его насмешливого смеха, который вибрацией прошёл по всему матрасу.

— Эй, эй, так нечестно, — услышала я его голос над головой. — Я ещё не закончил смеяться над тобой!

Я только плотнее вжалась в матрас, кутаясь в одеяло как в спасательный кокон.
"Ну всё, теперь я тут жить буду", мрачно подумала я.

Слышала, как Кахраман тихонько смеётся, явно наслаждаясь моментом.
И несмотря на своё смущение, я тоже улыбнулась в темноте своего маленького укрытия.

Как же легко было быть с ним собой.

Как будто всё, что было до него — это только ожидание.

Я лежала под одеялом, стараясь быть как можно тише, будто это могло сделать меня невидимой.
Но нет, я прекрасно слышала, как матрас предательски скрипнул под его движением.
Чувствовала, как тёплая тень нависла надо мной.

— Хаят... — его голос стал мягче, будто шёлковая ткань касалась кожи. — Жизнь моя... ну-ка, вылезай.

Я крепче сжалась в комочек, зарываясь носом в ткань.
Нет уж! Пусть себе разговаривает, я — статуя.
Никаких признаков жизни!

На секунду наступила тишина.
И я наивно подумала, что он сдался.

Как же глупо я ошибалась.

Через мгновение я почувствовала, как пальцы с лёгкой, почти ленивой решимостью ухватили край одеяла и начали стягивать его вниз.
Я вцепилась в ткань обеими руками, зажмурившись и хихикая сквозь зубы.

— Не надо! — воскликнула я, голосом, полным смеха и отчаяния.

— Надо, жизнь моя, — вкрадчиво, почти мурлыча, прошептал он.

И продолжил тянуть.
Медленно, с явным наслаждением от процесса.
Будто это была какая-то забавная игра между нами и он был настроен на победу.

Я пыталась сопротивляться, тянула одеяло обратно на себя, но, честно говоря, шансов у меня было мало.
Он был сильнее, куда сильнее, и одеяло, словно непокорная река, ускользало у меня из рук.

— Ты же знаешь, что я всё равно тебя достану, да? — услышала я его смеющийся шёпот прямо у уха.

— Предатель! — выдохнула я, прижавшись к матрасу, когда одеяло окончательно съехало куда-то к ногам, оставляя меня совершенно беззащитной под его тёплым, шаловливым взглядом.

Я медленно повернула голову и встретилась с его глазами.

О, эти глаза...
Такие тёмные, глубокие, в них плескалась не только нежность, но и озорство.
И ещё что-то большее. То, от чего у меня перехватило дыхание.

— Красавица моя, жизнь моя... — тихо проговорил он, протянув руку и нежно погладив мои волосы, заправляя прядь за ухо. — Как же я мог бы устоять перед таким чудом?

Мои щёки тут же вспыхнули новым румянцем.
И хоть внутри всё сжалось от волнения, я не отвела взгляда.
Я не могла.

Он наклонился ближе, его дыхание щекотало мои губы, заставляя сердце стучать так сильно, что я боялась он услышит.

— Доброе утро, моя самая прекрасная Хаят, — шепнул он.

И его губы осторожно коснулись моих — коротким, тёплым поцелуем, будто он запечатывал этот момент в вечность.

Его губы оставили лёгкий, едва ощутимый след на моих, как тёплый шёпот, прежде чем он отстранился совсем немного.
Я видела, как уголки его губ дрогнули в ленивой, почти мальчишеской ухмылке.

— Ну вот, теперь можно считать утро официально добрым, — проговорил он, всё ещё скользя пальцами по моим волосам, будто не мог насытиться этим прикосновением.

Я едва сдержала глупую улыбку, чувствуя, как каждая клеточка моего тела поёт от счастья.
Но стоило мне попытаться спрятать лицо в подушку, как он тут же перехватил меня, схватив за талию.

— Нет-нет, жизнь моя, ты сегодня от меня не убежишь, — тихо засмеялся Кахраман, обвивая меня руками как кольцами.

И прежде чем я успела возразить, его пальцы начали шевелиться на моей талии...
Щекотать.

— Ах ты! — вскрикнула я, захихикав, пытаясь вырваться.

Но он только крепче обнял меня, мягко, но неумолимо, словно я была его самой ценной драгоценностью.
Смеясь, он перевернул меня на спину, нависая надо мной, а его руки скользнули выше, дразня кожу кончиками пальцев.

— Прекрати! — захныкала я сквозь смех, пытаясь отбиваться. — Кахраман, клянусь, я... я отомщу!

— О? — он прищурился, будто обдумывая угрозу. — И как именно, жизнь моя?
— О-о-о, ты пожалеешь! — с вызовом прошептала я, краснея ещё сильнее.

Его грудь содрогнулась от тихого смеха.
И прежде чем я поняла, что происходит, он снова наклонился ко мне, ловя мои губы в поцелуе.

Но этот поцелуй был другим.

Не ленивым и игривым, как раньше.
Нет.

Он был жадным. Глубоким.
Плотным, словно он хотел запечатлеть нас в этом мгновении, в этой постели, в этом утре навсегда.

Я вздрогнула, чувствуя, как его язык скользнул по моей нижней губе, прося доступа.
И я дала его без колебаний.
Без страха.

Потому что это был он.
Мой Кахраман.
Моя жизнь.

Его ладонь обняла мою щеку, пальцы скользнули в волосы, притягивая меня ближе, ещё ближе.
Я почувствовала, как его тело почти полностью накрыло моё, но всё ещё сдержанно, бережно, как будто я была сделана из стекла.
И от этого внутри меня всё пело, кричало, вибрировало от счастья.

Я ответила на его поцелуй, цепляясь руками за его шею, теряя остатки стеснения и контроля.
Мы целовались долго, так долго, что время потеряло всякий смысл.
Только наши сбившиеся дыхания, только биение сердец в унисон, только мы.

Он медленно отстранился, оставив на моих губах сладкую дрожь, и долго смотрел в мои глаза, так глубоко, что я подумала он видит всё, каждую тайную мысль.

— Ты знаешь, что сводишь меня с ума, да? — его голос был хриплым, почти шёпотом.

Я только кивнула, совершенно оглушённая.

Он снова тихо рассмеялся и лёг рядом, затягивая меня к себе в объятия.
Я уткнулась носом ему в грудь, чувствуя его запах такой родной, тёплый, безопасный.
Он гладил мою спину лёгкими движениями, будто успокаивая, будто нашёптывая кожей слова, которые не нужно было произносить вслух.

И так, в его объятиях, среди нежных поцелуев, тихого смеха и шёпота, мы встречали новое утро.
Наше утро.

Я ещё сладко зевала у него на груди, когда вдруг вспомнила.
Ох... те самые трусики!

— Кахраман... — протянула я, приподнимаясь и в упор глядя на него, при этом старательно делая серьёзное лицо. — Ты вчера... порвал мои любимые трусики.

Он лениво приоткрыл один глаз, а потом снова закрыл, будто не услышал.
И только уголок его рта предательски дёрнулся в улыбке.

— Совсем не жалеешь о содеянном, да? — возмутилась я, стуча ему кулачком в грудь.
Туда, где билось его сердце.

Кахраман медленно потянулся, подтягивая меня к себе ещё ближе, словно я была маленькой упрямой кошкой, которую он собирался успокоить парой ленивых движений.

— Они мешали, жизнь моя, — ответил он низким тоном, от которого у меня тут же заложило уши от жара.
— Я решил проблему. Оперативно.

— Оперативно? — я приподняла бровь, делая вид, что ужасно возмущена. — Ты знаешь, сколько они стоили? Ты знаешь, как трудно найти такое идеальное кружево?

Он наконец открыл глаза и посмотрел на меня, полные искреннего спокойствия и беззастенчивой наглости.

— Куплю тебе тысячу таких же, — фыркнул он. — Но все порву.
И снова ухмыльнулся, так что я застонала и спрятала лицо у него в груди, бормоча:

— Бессовестный.

Он только тихо засмеялся, проводя рукой по моим волосам.

Всё было так легко. Так естественно.
Как будто мы всегда были такими.

Почувствовав, что я слегка успокоилась, я решила нанести ответный удар.
Подняв голову, я уставилась на него очень серьёзно, даже немного щурясь:

— Хотя, если подумать...
— Что? — лениво спросил он, прищурившись, явно почуяв подвох.

— Может, тебе уже пора быть поосторожнее с такими действиями? — я с трудом сдерживала улыбку. — Всё-таки возраст берёт своё... Скоро силы-то не те будут...

На одну, долгую секунду, Кахраман застыл, а потом медленно поднял бровь.

— Ах вот ты как, да? — его голос стал ниже, в нём зазвенела угроза, игривая и обольстительная одновременно.

Я захихикала, пытаясь спрятаться обратно под одеяло, но он не дал мне ни малейшего шанса.
Молниеносно подхватил меня на руки, подняв будто я пушинка, и уже через секунду я визжала от неожиданности.

— Старый, значит? — рычал он, унося меня куда-то.
— Старенький, — нарочно уточнила я, смеясь и барахтаясь в его руках.

— Сейчас ты увидишь, на что старики способны.

Он нес меня в ванную, абсолютно невозмутимо, а я, сбитая с толку и до кончиков пальцев счастливая, только крепче цеплялась за его шею.
Его кожа была горячей, твёрдые мышцы напрягались под моими руками, когда он шагал уверенно, не обращая внимания на мои протесты.

Дверь в ванную открылась от лёгкого пинка его ноги.
Тёплый воздух, запах мыла и свежести окутали нас.

Он аккуратно поставил меня на пол прямо перед большим зеркалом.
Я стояла, закутавшись в одеяло, словно кокон, только глаза торчали наружу.

Он опустил руки по бокам, глядя на меня сверху вниз с видом победителя.

— Что, жизнь моя, — усмехнулся он, — всё ещё считаешь меня стариком?

Я пожала плечами, пряча довольную улыбку:

— Ну... иногда. Особенно когда ты ворчишь.

Он подошёл ближе, наклонился так, что его лицо оказалось всего в сантиметре от моего, и его глаза загорелись от внутреннего огня:

— Ворчать я могу и в других обстоятельствах, — прошептал он.
— В каких? — чуть не задохнулась я.

Он медленно ухмыльнулся.

— В тех, где ты снова будешь умолять меня не останавливаться.

Я едва не уронила одеяло от жара, который вспыхнул во мне.

Он рассмеялся, словно прочитав мои мысли, и развернулся к душевой кабине, начиная набирать воду.
Вода зажурчала, пар заполнил комнату, и пока он был занят, я стояла, прижимая одеяло к себе, покраснев до корней волос.

Мой Кахраман.

Моя жизнь.

И я снова поняла с ним мне было не страшно ни утро, ни день, ни вся оставшаяся жизнь.

Тёплая вода стекала по его сильным плечам, по его широкой спине, по моему телу, словно ласковыми пальцами.
Кахраман стоял под душем, держа меня перед собой, и когда поток стал приятным не слишком горячим, не слишком холодным он протянул руку, стянул с меня одеяло, которое всё это время упрямо держала.

Я осталась перед ним совершенно обнажённой, под влажным, ароматным паром, и от его взгляда, медленно скользящего по мне, у меня пробежала дрожь по коже.

Он ухмыльнулся уголком губ, но ничего не сказал.
Просто аккуратно повернул меня спиной к себе и начал намыливать мягкой пеной моё тело нежно, бережно, как будто я была самой хрупкой вещью на свете.

Его большие ладони скользили по моим плечам, медленно опускались по рукам, спине, талии...
Я ощущала, как каждое прикосновение обжигает больше, чем горячая вода.

Иногда он задерживал руку на каких-то участках дольше на бёдрах, на животе будто проверяя, нет ли где-то боли.
Я расслабилась, прижавшись спиной к его груди, наслаждаясь этой редкой заботой.

Но в какой-то момент он замер.
Медленно обняв меня сзади, прижав ладонь к моему животу.

— Хаят... — его голос был тихим, хриплым. — Тебе сейчас не больно?

Я чуть повернула голову через плечо, чтобы увидеть его лицо.
Он смотрел на меня очень внимательно, как врач, как любовник, как мой мужчина.

Я покачала головой, улыбнувшись:

— Нет... Низ живота тянет... Немного неприятно, но не сильно.
— Низ живота, — задумчиво повторил он, поглаживая место чуть ниже пупка.

И вдруг, без предупреждения, Кахраман опустился передо мной на колени.
Прямо под дождём тёплой воды.

Его руки легко обхватили мои бёдра, и прежде чем я успела понять, что он собирается делать, он закинул одну мою ногу себе на плечо.
Так что я оказалась полностью открыта перед ним, не имея даже малейшего шанса скрыться.

— Надо проверить, всё ли у тебя хорошо, жизнь моя, — хрипло выдохнул он, глядя на меня снизу вверх, и в его глазах светилось что-то тёмное, дикое.

— Кахраман... — выдохнула я, чувствуя, как дрожь пробегает по моему телу.

Но он не дал мне времени на протесты.
Его горячие губы коснулись внутренней стороны моего бедра, мягко, сдержанно, словно спрашивая у меня разрешения.

Я застонала, не в силах удержаться.

И он принял это как ответ.

Он медленно поцеловал меня ниже, а затем его язык скользнул между моих складок, заставляя меня задохнуться от резкого наплыва ощущений.

Я всхлипнула, инстинктивно уперевшись руками в стены душевой, пытаясь найти хоть какую-то опору.
Мои ноги дрожали так сильно, что я боялась упасть, но Кахраман держал меня крепко, уверенно, словно весь мир мог рухнуть — а он бы не позволил мне даже пошатнуться.

Его язык был невыносимо ласковым, сильным.
Он изучал меня, смакуя каждый мой стон, каждое дёрганье бёдер, каждую дрожь. Он кружил вокруг моего клитора.

Мокрые капли стекали по моему телу, смешиваясь с жаром, который вспыхивал внутри меня.
Я запрокинула голову назад, прижавшись затылком к холодной плитке, ощущая, как из моих губ вырываются стоны, с каждым разом всё громче.

Он не торопился.
Он никуда не спешил.

Кахраман действовал, будто хотел заставить меня раствориться от удовольствия, стать мягкой и безвольной в его руках.

И когда я уже не могла сдерживать себя, когда волна наслаждения начала захлёстывать меня полностью, он только сильнее прижал меня к себе, не давая ни малейшего шанса сбежать от чувств, от бешеного биения сердца.

Моя грудь судорожно вздымалась.
Пальцы соскальзывали со стен.

— Ка... Кахраман, — выдохнула я, еле слышно, дрожащим голосом.

Он поднял на меня глаза, и в них я увидела абсолютную решимость.
Он был весь здесь. Только для меня.
Только ради моего наслаждения.

Я чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Как будто мир начал вращаться быстрее, чем я могла выдержать.
Как будто само моё тело становилось водой, растворяясь в его руках, в его ласках, в его поцелуях.

Он продолжал, медленно, терпеливо, будто не замечая, как я дрожала, как мои пальцы оставляли на стене мокрые следы, как стоны вырывались у меня из груди без стыда, без контроля.

Его язык был тёплым, настойчивым, в то время как его ладони крепко держали меня за бёдра, не позволяя упасть.
Он знал, что делает со мной. Знал, что доводит меня до предела, до той самой грани, за которой уже нет ни мыслей, ни слов только чувства.

И я не выдержала.

Всё во мне напряглось в одну тонкую, трепещущую нить, которая через миг лопнула с оглушительной силой.

Оргазм накрыл меня, мощный, всепоглощающий, как вихрь, и я вскрикнула, захлёбываясь стонами, едва удерживая сознание.
Всё моё тело начало мелко дрожать, мышцы сжались и разжались в судорожном ритме.

И сквозь эту бурю я чувствовала его.
Кахрамана.
Его язык, скользящий по мне, будто собирающий с меня каждую каплю моего удовольствия, каждой клеточкой наслаждаясь моим вкусом.
Будто это была самая драгоценная сладость в его жизни.
Будто я была для него всем.

Он медленно, нежно слизывал с меня всё, что подарил, ни капли не оставляя без внимания.

А я стояла, прижавшись к стене, не в силах пошевелиться, чувствуя, как моё сердце колотится где-то в горле.

Когда я окончательно начала оседать вниз, ноги перестали меня держать Кахраман резко поднялся на ноги.

Он подхватил меня в свои сильные руки с такой лёгкостью, будто я ничего не весила.
Прижал меня к себе, к своей горячей груди, не давая ни упасть, ни раствориться окончательно.

Я уткнулась лицом ему в плечо, всё ещё дрожа мелкой дрожью.
Он гладил меня по спине, по мокрым волосам, шепча что-то тихое, ободряющее, почти неразборчивое.

Его ладони были горячими, его сердце стучало громко и сильно под моим ухом.

И в этот момент я поняла я была в безопасности.
Здесь. С ним.
В его руках.

Мир мог рушиться, вода могла хлестать по плитке, но ничто не имело значения.

Только он.
Только я.
Только это чувство, вырывающее душу из груди, делающее меня одновременно слабой и самой сильной на свете.

Кахраман аккуратно поднял меня на руки, словно я была хрупкой фарфоровой статуэткой, а не девушкой, которую он только что довёл до безумия своим прикосновением.
Он укутал меня в большое мягкое полотенце, запах которого впитал аромат его тела и моего — смесь нежности и страсти.

Я обвила руками его шею, прижавшись щекой к его горячей коже, вдыхая этот запах, который теперь казался мне родным.

Он молча нёс меня в спальню, и только глухой стук его шагов о деревянный пол наполнял пространство вокруг.

Опустив меня на край кровати, он склонился, чтобы заглянуть в мои глаза — проверяя, всё ли со мной в порядке.
Я улыбнулась ему, тихо, устало, но так искренне, что он, кажется, расслабился окончательно.

— Жизнь моя... — пробормотал он почти неслышно, ладонью легко проведя по моей щеке, прежде чем выпрямиться.

Я наблюдала, как он накинул на себя спортивные штаны, быстро натянув их на бёдра.
А потом вернулся ко мне, взяв в руки расчёску.

— Дай сюда, — его голос был тёплым, ласковым, но не терпящим отказа.

Я послушно повернулась к нему спиной, позволяя ему заботливо прочёсывать мои влажные волосы.

Медленные, нежные движения, лёгкие прикосновения пальцев к коже головы заставляли меня закрывать глаза от удовольствия.

— Скажи, — усмехнулся он, — ты специально сделала их такими длинными, чтобы я потерялся в них?

— Нет, — хмыкнула я, пряча улыбку. — Просто знала, что однажды понадобится тебя привязать.

Он тихо засмеялся, опуская подбородок мне на плечо.

— Я уже давно твой. Без всяких привязок, Хаят.

Эти слова согрели меня сильнее любого полотенца.

Покончив с волосами, Кахраман аккуратно стянул с меня полотенце и натянул через мою голову свою футболку. Она оказалась слишком большой, едва не закрывая мне колени, но пахла им... так сильно пахла им, что я потеряла в ней остатки своих страхов.

— Самая красивая девушка в моей футболке, — хмыкнул он, подхватывая меня на руки снова, будто я была его самой ценной наградой.

— Ты опять тащишь меня как мешок картошки! — попыталась я возмутиться, но в голосе звучал лишь смех.

— Мешок картошки не пахнет так вкусно, — отрезал он с серьёзностью, от которой я не выдержала и прыснула со смеху ему в шею.

Он бережно нёс меня по дому, не торопясь, наслаждаясь каждым шагом.

Когда мы вошли на кухню, он аккуратно усадил меня на стул у стола, откинувшись на пятки и заглянув в мои глаза:

— Удобно? — спросил он с таким выражением лица, будто от моего ответа зависела судьба всего мира.

— Очень, — подтвердила я с лёгкой улыбкой.

Он удовлетворённо кивнул, поднялся и начал шуршать на кухне.

Я смотрела на него, на его сильные руки, на движения, полные уверенности и заботы.

Он ставил сковородку на плиту, доставал продукты из холодильника, что-то мурлыкал себе под нос.

Было в этом что-то такое... настоящее.
Как будто всё происходящее было не мечтой, не случайностью, а самой правильной частью моей жизни.

И я сидела там, завернувшись в его футболку, с сердцем, полным тёплой нежности, наблюдая за мужчиной, который сделал меня своей.

Моим Кахраманом.

Моей жизнью.

Он не спеша отошёл к кухонной стойке. Был с голым торсом и я не могла оторвать от него взгляда. Мягкий утренний свет ласково скользил по его спине, по рельефным мышцам плеч и рук, отражаясь в линии его позвоночника. От каждого его движения исходила какая-то невероятная мужская мощь и в то же время нежность та редкая смесь, от которой внутри всё сладко сжималось.

— Перестань так смотреть, жизнь моя, — вдруг бросил он через плечо, усмехнувшись. — А то я забуду, зачем пришёл на кухню.

Я только фыркнула, уткнувшись щекой в ладонь, опершись на стол. Сил на подколки пока не хватало, да и, честно говоря, я была слишком зачарована картиной перед собой.

Кахраман рывком открыл холодильник, ловко достал пару яиц, немного зелени, сыр. Начал работать быстро и уверенно, будто делал это тысячу раз. Мои глаза лениво скользили по его спине, вниз к поясу спортивных штанов, которые едва держались на его бёдрах, открывая достаточно, чтобы воображение улетело куда-то далеко-далеко.

Через несколько минут на сковороде уже шкворчала яичница с сыром, запах которой медленно наполнял кухню, смешиваясь с ароматами кофе, который он машинально поставил вариться.

— Надеюсь, ты готова к самому вкусному завтраку в своей жизни, — сказал он, выключая плиту и ловко переворачивая еду на тарелку.

Подойдя ко мне, он поставил тарелку передо мной, сам взял вилку, набрал кусочек горячего яичка с расплавленным сыром и, поднеся его к моим губам, сказал:

— Открой ротик, крошка. Пора тебя накормить.

Я недовольно надула губы:

— Я сама могу...

Но он лишь ухмыльнулся:

— Слишком слабенькая пока. Лечишься.

Пришлось послушно открыть рот и позволить ему покормить меня. Горячий сыр растекался по языку, и я невольно застонала от удовольствия, прикрыв глаза. Когда открыла их, увидела, как он смотрит на меня с такой нежной ухмылкой, что стало жарко даже под душем из ледяной воды.

— Вот так всегда, — протянул он, откусывая свой кусочек. — Чуть накормил — сразу мурлычешь как котёнок.

— Потому что вкусно, — буркнула я, забирая у него вилку. — Я тоже хочу тебя покормить!

Он наклонился к моему лицу, так близко, что его дыхание обдало мои губы.

— Давай, жизнь моя, попробуй, — сказал он с тихой усмешкой.

Я покормила его сама, аккуратно поднося вилку. Его губы лениво захватили еду, а глаза не отрывались от моих, и от этого меня бросало в жар.

Он был весь какой-то неприлично красивый в этом утреннем свете растрепанный, с чуть влажными после душа волосами, голый торс блестел под солнечными лучами. Словно не настоящий. Словно из сна, который я боялась спугнуть.

И, наверное, в этот момент я поняла ещё яснее: я была безнадёжно, абсолютно и навсегда его.

Мы доели завтрак, переглядываясь и перехихикивая как двое подростков. Кахраман всё время что-то подшучивал надо мной — то подливал ещё кофе, то уговаривал съесть ещё кусочек, называя «маленькой худышкой», хотя сам едва ел. Он заботился обо мне так явно, так по-настоящему, что внутри у меня всё сжималось от нежности.

После завтрака он поднял меня на руки так легко, будто я весила не больше пушинки, и понёс обратно в комнату. Садил на кровать аккуратно, как что-то драгоценное, и сам плюхнулся рядом, откинувшись на подушки. Я скинула с себя полотенце, оставшись в его огромной футболке, которая почти полностью скрывала меня.

Сначала мы просто лежали, лениво перебрасываясь фразами. Он перебирал мои волосы пальцами, иногда щекоча меня специально, чтобы услышать мой смех. Я смеялась, пихала его в бок, а он только притворно охал, будто я ударила его со всей силы.

В какой-то момент, воспользовавшись его расслабленностью, я вдруг перескочила через него, оказавшись сверху, сидя на его бёдрах. Он лениво открыл один глаз, глядя на меня снизу вверх с лёгкой полуулыбкой.

— Что ты задумала, маленькая разбойница? — протянул он, сжав руки за головой, давая понять, что полностью в моём распоряжении.

Я ухмыльнулась, начала шевелиться, дразня его: наклонялась, щекотала его волосы на груди своими пальцами, целовала его подбородок. Кахраман молчал, но я чувствовала, как его тело напрягается подо мной. С каждым моим движением его живот становился твёрже, дыхание становилось тяжелее.

И тогда я решила пойти ещё дальше. Медленно, едва заметно, я начала тереться о него сквозь ткань своей футболки и его спортивных штанов. Чётко ощущая под собой его возбуждение, его твёрдость. От этой близости меня саму бросало в жар, но я нарочно продолжала, наслаждаясь этой игрой.

Он резко открыл глаза, в которых сверкнула опасная искра.

— Хаят, — его голос стал ниже, хриплым, будто сорванным. — Если ты не хочешь, чтобы я забыл, кто из нас должен беречь другого, советую немедленно остановиться.

Я замерла, прикусив губу. Его предупреждение звучало серьёзно. И мне не нужно было спрашивать, насколько серьёзно. Я видела это в его глазах, в том, как напряглись его скулы, как руки сжались в кулаки на кровати.

Я нервно хихикнула и, решив не испытывать судьбу, осторожно пересела чуть выше — теперь я сидела на его животе, избегая прямого контакта с тем, что пробуждала минуту назад.

— Умница, — проворчал он, всё ещё не сводя с меня тяжёлого взгляда.

Я чувствовала, как его тело подо мной всё ещё напряжено, как мышцы живота подёргиваются от сдерживаемого желания. Но он терпел. Ради меня. Ради того, чтобы не причинить мне боли или дискомфорта. И от этой мысли сердце моё стучало ещё громче, чем прежде.

Я склонилась к нему, слегка касаясь его губ своими, и шепнула:

— Ты слишком хороший для меня...

Он ухмыльнулся, резко, но осторожно притянул меня к себе за талию, прижав к своей груди:

— Нет, жизнь моя. Это ты слишком хороша для меня.

Я спрятала лицо у него на шее, вдыхая его запах, чувствуя, как его тепло окутывает меня со всех сторон. И в этом тёплом коконе безопасности, любви и желания я знала, больше мне ничего в этом мире не нужно.

Кахраман легко, без усилий, поднял меня чуть выше и уложил на свою грудь. Его голый торс был тёплым и надёжным, я слышала, как размеренно бьётся его сердце под моим ухом. Словно колыбельная, этот ритм убаюкивал меня, заставляя забыть обо всём, кроме него.

Его пальцы медленно скользили по моей спине через ткань футболки, едва касаясь, рисуя невидимые узоры. Мы молчали какое-то время. Только наше дыхание и глухой стук его сердца наполняли пространство между нами.

И вдруг он наклонил голову ближе к моему уху и начал шептать тихо, почти интимно, как будто боялся спугнуть наше хрупкое утро:

— Знаешь, Хаят... Когда я смотрю на тебя вот так, маленькую, доверчивую, прижатую ко мне, я думаю, что никогда ещё не хотел защищать кого-то так, как тебя. Ты даже не представляешь, сколько раз я клялся себе, что никогда никого не подпущу так близко... И вот ты. Лежишь на мне. Словно всегда была здесь.

Я невольно затаила дыхание, сердце моё забилось быстрее. Он продолжал, его голос становился чуть ниже, почти вибрировал на коже:

— Я хочу быть твоей опорой, твоими руками, твоим домом. Чтобы ты никогда больше не знала страха... Чтобы ты могла позволить себе быть слабой рядом со мной. Только со мной.

Я почувствовала, как его рука сильнее прижала меня к себе, а губы скользнули вдоль моего уха, посылая по коже дрожь.

— И ещё... — он замолчал на секунду, а затем добавил ещё тише, почти срываясь на дыхание, — я хочу видеть, как ты улыбаешься утром. Хочу, чтобы наши дети были похожи на тебя...

Мои щёки залились жаром. Не выдержав, я быстро накрыла его рот ладошкой, смущённая и тронутая до глубины души. Кахраман тихо рассмеялся, его грудь задрожала подо мной от этого звука. Я хихикнула в ответ, убирая руку, но лицо моё всё ещё горело.

Чтобы как-то сменить тему и справиться с этим вихрем эмоций, я осторожно заговорила, теребя пальцами край его одеяла:

— Я тут подумала... Может, мне стоит всё-таки вернуться к учёбе? Университет... — я замялась, ловя его взгляд, полный внимательности и чего-то ещё, куда более сложного.

На его лице мгновенно появилось строгое выражение. Он поднял одну бровь и сухо сказал:

— Нет.

Я заморгала, немного растерявшись от его резкости. Он увидел это, вздохнул, одной рукой погладил мои волосы, словно успокаивая, и уже гораздо мягче продолжил:

— Хаят, жизнь моя... Я не против того, чтобы ты училась. Я хочу, чтобы ты развивалась, росла, делала то, что любишь. Но я не отпущу тебя в Италию. Ни за что. — Он прижал меня крепче, как будто кто-то мог прийти и отобрать меня прямо сейчас. — Не после всего. Я слишком хорошо знаю, что может случиться, когда тебя нет рядом. И я больше не хочу рисковать.

Я тихо кивнула, понимая его, хотя в груди всё равно защемило от лёгкой обиды. Он поймал моё лицо ладонями, заставляя посмотреть ему в глаза:

— Если тебе очень хочется продолжать учёбу — мы найдём решение. Онлайн-обучение, частные преподаватели... Я куплю тебе всё, что нужно. Но я хочу, чтобы ты была рядом. Понимаешь?

Его голос был не грубым, не давящим просто твёрдым, уверенным, полным любви и страха потерять. И именно поэтому я не могла на него сердиться.
Я спрятала лицо у него на груди, кивнув ещё раз.

— Понимаю, — выдохнула я, чувствуя, как его сердце снова заударяло спокойным, тяжёлым ритмом.

Мы снова замолчали. Он медленно, успокаивающе гладил мою спину, а я слушала его дыхание, его сердце... и впервые за долгое время чувствовала себя абсолютно, полностью защищённой.

— Только не выбирай кулинарию, — неожиданно пробурчал Кахраман, лениво перебирая пряди моих волос. Я подняла голову, глядя на него снизу вверх, чувствуя, как по моему лицу растекается улыбка.
— Почему? — спросила я, прищурив глаза с притворным подозрением.
Он изобразил мученическое выражение, тяжело вздохнул и театрально закатил глаза:
— Потому что если ты станешь готовить каждый день... Я располнею, как медведь на зимовке. Мне уже не будет спасения.

Я фыркнула, не удержавшись от смеха, и приподнялась на локтях, глядя на его серьёзное лицо, за которым едва заметно скрывалась улыбка.

— Ну ничего, — промурлыкала я, с трудом скрывая веселье. — Я потом тебя быстро в форму приведу.

Кахраман поднял бровь, его глаза прищурились:

— Да ну? И как же ты собираешься это сделать, жизнь моя?

Я коварно улыбнулась, не отводя взгляда:

— Очень просто. — Я пафосно поправила невидимый халат хирурга. — Я вообще-то хирург. Отрежу всё лишнее — и снова будешь красавцем.

Я едва договорила фразу, как он начал смеяться тихо сначала, сдержанно, а потом всё громче, так что его грудная клетка заходила подо мной, передавая дрожь моему телу.

— Ах ты, маленькая хулиганка, — пробормотал он, обняв меня крепче, притягивая к себе. — Даже шутить об операциях научилась...

— В смысле "даже"? — возмутилась я, делая обиженную мину. — У меня талант! Мастерство! Медицинская шутка высшего уровня!

Я отбила рукой воображаемый барабанный бой, а он снова засмеялся, накрыв ладонью мою голову так, будто я была чем-то самым дорогим и нежным в этом мире.

— Жизнь моя, — его голос стал чуть ниже, тише, — главное, чтобы твои золотые руки никогда не делали себе больно... ни скальпелем, ни словами.
Он прижал мою ладонь к своим губам, поцеловал её, задержавшись на мгновение.

Я замерла, чувствуя, как щемит внутри от этих простых, но таких важных слов. Ответить сразу я не смогла, только прижалась к нему щекой, шепнув едва слышно:

— Ладно.

Он обнял меня обеими руками, полностью, всем телом, словно хотел спрятать от всего мира.
Мы лежали так долго на его широкой груди, под тихий шорох нашего дыхания, под неслышные обещания, что отныне всё будет только вместе.

Мир мог подождать. Весь мир мог подождать.

Кахраман лениво потянулся, с удовольствием ощущая, как я уютно устроилась на его груди, как маленький пушистый зверёк. Его пальцы не спеша гладили мою спину, рисуя там невидимые круги.

— Раз ты у нас теперь хирург, — начал он тоном заговорщика, а в голосе уже звучала неприкрытая улыбка, — может, устроим небольшую... практику?

Я приподняла голову, прищурив глаза, уловив этот слишком довольный собой оттенок в его голосе.

— Практику? — переспросила я, выгибая бровь.

Он кивнул с таким серьёзным видом, что я невольно хихикнула.

— Конечно. Проверка состояния мышц пациента... — его рука скользнула вниз по моей спине, задержавшись на бёдрах. — Особенно одного... особо важного участка тела, требующего регулярной тренировки.

Его улыбка стала совершенно неприличной. Я почувствовала, как его тело подо мной напряглось, и не нужно было быть гением, чтобы понять, на что он намекал.

Я решительно села, выпрямившись на его талии, подняла палец, изображая строгого профессора.

— Уважаемый пациент, — сказала я самым серьёзным голосом, — перед любой процедурой необходимо провести первичный осмотр, собрать анамнез и направить на стандартные обследования.
Я сделала значительную паузу, глядя ему в глаза. — И только потом, возможно, рассмотреть возможность... дополнительной терапии.

Кахраман приподнял голову, глядя на меня с явным восхищением и весельем, но в его глазах уже загорелся тот тёплый, ласковый огонь, который я обожала.

— Ты хочешь сказать, что прямо сейчас будешь брать у меня... анализы? — наигранно ужаснулся он, делая круглые глаза.

Я с каменным лицом кивнула:

— Обязательно. Полный спектр. Биохимия, общий анализ крови, ЭКГ, УЗИ брюшной полости, допплер сосудов и консультация терапевта.
И добавила с невозмутимым видом:
— И никаких телесных упражнений до получения результатов лаборатории.

Его смех был низким, тёплым, как утреннее солнце. Он схватил меня за талию, аккуратно притянул к себе, уткнувшись носом в мою шею.

— Жизнь моя, — выдохнул он, щекоча дыханием мою кожу, — ты меня угробишь раньше времени своими правилами.

Я хихикнула, легко поцеловав его в висок:

— Правила — залог здоровья. Согласны подписать согласие на медицинское вмешательство?

Кахраман тихо засмеялся, его тело вибрировало подо мной от этого глубокого смеха:

— Если ты — врач, я готов подписывать всё что угодно. Даже завещание.
Он чуть отстранился, глядя на меня снизу вверх, в его глазах сверкал вызов.
— Только знай, за нарушение протоколов я тебя потом накажу. По всей строгости.

Я с трудом удержалась, чтобы не заржать в голос.
Подняла подбородок, изображая величественную серьёзность:

— Никаких эмоций в медицине. Только профессионализм, Кахраман бей.

Он рассмеялся снова, притянув меня обратно к себе, прижав крепко к груди.
А я прижалась, чувствуя, как по телу разливается тепло и счастье.
Бесконечное, глупое, настоящее.

Я снова уютно устроилась на его груди, всё ещё посмеиваясь над нашей маленькой игрой во «врача и пациента», когда вдруг вспомнила:

— Слушай, а давай сериал посмотрим? — предложила я, поднимая голову и глядя на него снизу вверх, специально делая самые большие глаза.

Кахраман на миг задумался, потом лениво потянулся к пульту от телевизора, который валялся на тумбочке.
— Что заказывать будем, доктор Хаят? — усмехнулся он, ткнув меня носом в щёку.
— Что-нибудь эпичное! Чтобы с драконами и мечами! — ответила я, подскакивая на месте от предвкушения.

— Значит, Игра престолов? — уточнил он с ухмылкой.

Я радостно закивала, сверкая глазами, как ребёнок накануне Нового года.
Кахраман поставил сериал на телевизоре в спальне, включая первую серию, и потянулся к телефону.

— И заодно, — лениво пробормотал он, скользнув взглядом по моему воодушевлённому лицу, — закажем нам еды. Ты ведь хирург. Нельзя держать таких маленьких хирургов голодными.

Я фыркнула, но не стала спорить, потому что мой желудок тут же предательски заурчал.
Через несколько минут он оформил заказ: много фастфуда, и гору сладостей для меня всё, что я любила, начиная от пирожных до клубничного молочного коктейля.

Мы уютно устроились в кровати, я прижалась к нему боком, накинув на себя одеяло до подбородка. На экране уже появились первые кадры: зимние леса, торжественная музыка, леденящий душу холод.

Я ахнула от восторга и уткнулась в его бок, а Кахраман только усмехнулся, обнимая меня за плечи.

Когда в сериале начинались особенно напряжённые или слишком откровенные сцены, он мгновенно реагировал: прикрывал мне глаза ладонью и шутливо бормотал:

— Ты вообще должна видеть голым только меня. Всё остальное — под строжайшим запретом.

Я хохотала, пытаясь отодвинуть его руку, но он был неумолим. Иногда даже ухитрялся целовать меня в висок в этот момент, и я чувствовала, как его грудь вздрагивает от сдерживаемого смеха.

Примерно через полчаса в дверь позвонили. Кахраман нехотя поднялся с кровати, напялив на себя спортивные штаны, чтобы выйти к курьеру. Я осталась на кровати, завернувшись в одеяло, выглядывая одним глазом в коридор в ожидании.

Когда он вернулся с большими бумажными пакетами в руках, я буквально подпрыгнула на кровати.

— Еда! — радостно воскликнула я, вытягивая к нему руки, будто он принёс мне мешок с золотом.

Он рассмеялся, подходя ближе:

— Смотри на эту малышку. Радости полные штаны, а вроде уже взрослая женщина.

Я показала ему язык и помогла разложить всё на кровати.
Мы сели по-турецки, как два школьника на ночёвке, и начали перебирать еду.

Кахраман с ухмылкой наблюдал, как я вгрызалась в картошку фри и с наслаждением макала наггетсы в соус.
Я с набитым ртом бормотала комментарии по поводу сериала, сокрушалась из-за судьбы персонажей и возмущалась, когда кто-то погибал слишком быстро.

Кахраман смеялся, шутил в ответ, иногда поддразнивал меня, кидая в меня попкорном.
Я хохотала так громко, что у меня заболел живот.

А потом, когда на экране снова началась откровенная сцена, он без предупреждения накрыл мне глаза ладонью.
Я рассмеялась, пытаясь увернуться, но он лишь крепче удержал меня.
И в этот момент я поняла, что вряд ли существует что-то теплее и роднее, чем этот мужчина, эта комната, этот вечер.

Мы сидели вместе в нашей маленькой крепости счастья, окружённые едой, смехом и какой-то невероятной, всепоглощающей нежностью.

И мне казалось, что время остановилось.

Что мы — вне всего мира.

Только он и я.

Мы сидели, увлечённые сериалом, как два подростка на каникулах, забыв обо всём на свете.
Экран мерцал мягким светом, в комнате пахло картошкой фри, молочным коктейлем и теплом наших тел.

Каждый раз, когда происходило что-то важное или особенно зрелищное, я вскакивала на месте, размахивая руками, а Кахраман усмехался и крутил пальцем у виска, мол, сумасшедшая.

— Ну скажи же! — восклицала я, ткнув его локтем в бок. — Дейенерис — лучшая! Ты только посмотри на неё! Королева, мать драконов!

Он фыркнул, ухмыляясь:
— Пфф. Один Кахал Дрого стоит троих этих твоих драконов. Вот это настоящий мужчина.
— Да что ты понимаешь! — возмутилась я, устраивая ему дружеский тычок в грудь. — У Дейенерис характер, сила, ум! Она сама себе хозяйка!

Кахраман склонил голову набок, глядя на меня с такой теплотой, будто я говорила о чём-то совсем другом.
— Ты тоже себе хозяйка, жизнь моя, — проговорил он, улыбаясь. — Только знай, у тебя есть я. И я тебя никуда не отпущу.

Моё сердце сжалось от нежности, но я тут же спрятала эмоции за новой волной споров о сериале.
Мы спорили о каждом персонаже: кто круче, кто слабак, кто настоящий герой. Иногда доходили до полушуточных ссор, где я кричала, что он ничего не понимает, а он, смеясь, поддразнивал меня дальше.

Не заметив, как пролетело время, мы вдруг поняли, что за окном сгущается ночь.
В комнате стало темнее, за окном мягко шумел ветер, а экран телевизора всё ещё светился эпическими баталиями.

Я с неохотой встала с кровати, сложила все пустые коробки и стаканчики в один большой пакет, бодро вынося «следы нашей пирушки» в мусор.
Кахраман лениво за мной наблюдал, заложив руки за голову и слегка приподнявшись на локтях.

Когда я вернулась, я радостно плюхнулась обратно на кровать, забравшись под одеяло.
Я устроилась поудобнее, пульт в руках, готовая включить следующую серию.

Но не успела нажать "плей", как вдруг Кахраман молниеносно выхватил пульт из моих рук и бросил его в тумбочку.

— Эй! — возмущённо закричала я, пытаясь выхватить пульт обратно. — Ты что творишь?!

Я шутливо начала бить его кулачками по груди, но он лишь смеялся, не воспринимая мои удары всерьёз.
Я забралась на него, барабаня маленькими кулачками, но Кахраман, как всегда, был прочен, как скала.

— Детское время уже закончилось, — спокойно заявил он, обняв меня поперёк талии и легко прижав к себе так, что я не могла шевельнуться.

— Отпусти! Я ещё хочу смотреть! — возмущённо закричала я, извиваясь у него на руках, но он только сильнее сжал объятия.

— Пора спать, жизнь моя, — шёпотом проговорил он, целуя меня в висок. — Завтра всё равно ни черта не вспомнишь, если сейчас глаза не закроешь.

Я продолжала недовольно сопеть, бурчать, строить обиженные мордашки, но он не обращал внимания.
Спокойно прижимал меня к себе, поглаживая по спине.
Его пальцы были тёплыми, успокаивающими.

Я почувствовала, как с каждым его движением внутри меня разливается тепло и какая-то сладкая истома.

— Спи, — прошептал он снова, аккуратно поцеловав меня в висок.

Я вздохнула, всё ещё обиженно поджав губы, но сопротивление медленно ускользало, как песок сквозь пальцы.

— Ты мне не папа, чтобы приказывать, — пробурчала я напоследок, уткнувшись носом ему в шею.

Он тихо рассмеялся, этот бархатный звук пробежал по моему телу мурашками.

— Не папа, — согласился он шёпотом. — Я — твой мужчина. Твой навсегда.

Я хотела что-то ответить, что-то сказать в ответ на эту невероятную нежность в его голосе, но веки слипались, дыхание становилось всё ровнее.

Я чувствовала, как он крепко держит меня в своих руках, как его грудь под моим ухом медленно вздымается и опускается.

И в этой тишине, в этом безмятежном тепле, я провалилась в сон — с улыбкой на губах и ощущением абсолютного счастья в сердце.