13
Ночь. Уютный полумрак спальни. Окно распахнуто, и в комнату вливается прохлада, перемешанная с ароматом ночных цветов и далёкого города.
Нугзар и Наташа лежали в обнимку на широкой кровати. Его голова покоилась на подушке, она устроилась у него на плече, положив ладонь ему на грудь, туда, где недавно зияла страшная рана, а теперь остался только розовый, свежий рубец. Пальцы её невольно водили по этому рубцу, словно пытались прочитать историю, написанную на его коже. За окном уже давно стояла глубокая ночь. Где-то вдалеке лаяла собака, а ближе к дому сверчок выводил свою бесконечную, монотонную песню.
— Кем ты в детстве хотел стать? — спросила девушка тихо, почти шёпотом, боясь разрушить эту хрупкую, драгоценную тишину.
Херейд не ответил сразу. Он смотрел в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры, и думал не о том, кем хотел, а о том, почему никогда не мог себе этого позволить.
— Ментом, — наконец сказал он. Голос его был ровным, без ностальгии, но с какой-то глубокой, давно остывшей тоской. — Всегда хотелось помогать простым людям. Ловить тех, кто творит ужасные вещи. Думал, если стану полицейским, смогу защитить тех, у кого нет защиты. Знаешь, чтобы какой-нибудь пьяный мужик не поднял руку на жену, а какой-нибудь вор не обчистил старушку. Наивно, да?
— Нет, — ответила Лазарева, приподняв голову и заглянув ему в лицо. — Нормально. Честно. И благородно.
— Таких, как отец, — продолжил парень. — Ловить таких, как он.
Он помолчал, перебирая пальцами её волосы. Мягкие, шелковистые, пахнущие чем-то цветочным, то ли шампунем, то ли самим летом.
— Но мне не давали выбора, — добавил он. — Решая всё за меня. С детства знали, что я буду работать в том же офисе, что и отец. Та же компания, тот же стол, те же враги. Как будто я – его копия, его продолжение. Как будто своего пути не существует, а есть только накатанная колея, и свернуть с неё нельзя.
Наталья провела пальцем по его скуле, которую сегодня утром украшала пена для бритья.
— Мне родители всегда помогали с выбором профессии, — сказала она. — Не то чтобы настаивали, но советовали. Поддерживали. Когда я сказала, что хочу работать в крупной компании, они не спорили. Только попросили быть осторожной. А я не послушала…
— И кем же ты была? — спросил юноша, хотя ответ уже знал. Но ему хотелось услышать это от неё.
— Личным помощником Корби, — выдохнула она. — Тогда он казался вполне хорошим. Умным, целеустремлённым, вежливым. Он умел производить впечатление. Знаешь, такой... обаятельный злодей. Пока я случайно не узнала про их планы. Не увидела те документы, которые не предназначались для моих глаз. Не поняла, что за фасадом доброжелательности скрывается чудовище.
Гибадуллин крепче обнял её, прижимая к себе, словно пытался защитить от воспоминаний.
— Корби воспользуется тобой, когда ему будет это на руку, — сказал он твёрдо, почти жёстко. — Ты для него не человек, а инструмент. Инструмент, который узнал лишнее. Его нужно или сломать, или уничтожить. Но мы не позволим. Ни ему, ни кому-либо другому.
Он замолчал, зарылся лицом в её волосы, глубоко вдохнул и выдохнул.
— Время вопросов закончилось, — произнёс он уже другим тоном. — А теперь спать.
И добавил, чуть подражая знакомому мультяшному персонажу, отчего Наташа невольно улыбнулась:
— Спать, как Копатыч говорит
Она хихикнула, уткнулась носом ему в ключицу и закрыла глаза. А он всё гладил её по спине, медленно, ритмично, пока её дыхание не выровнялось, не стало глубоким и спокойным. И только тогда позволил себе уснуть.
---
Утро. Дом. Солнечный свет пробивается сквозь тонкие шторы, раскрашивая комнату золотыми полосами.
Нугзар не был любителем поспать. Это качество – или, как говорил Эд, «странное отклонение» – досталось ему от той жизни, где лишняя минута в постели могла стоить слишком дорого. Он всегда предпочитал встать пораньше, пока мир ещё тих и не успел навалиться со своими проблемами. Успеть сделать побольше дел, пока другие нежатся под одеялом.
Это утро не было исключением.
Пока девушка спала, раскинувшись на кровати, растрепав волосы по подушке и подложив ладонь под щёку, юноша бесшумно выскользнул из спальни и отправился на кухню. Он приготовил завтрак: омлет с зеленью, тосты с маслом, свежезаваренный чай и, для сладкого, пару булочек, которые вчера купил Эдуард «на чёрный день». Накрыл на стол, поставил две тарелки, две кружки.
— Доброе утро, — раздалось из дверей кухни.
Он обернулся. Наташа стояла на пороге, щурясь от солнечного света, в его старой футболке (которая была ей велика неимоверно) и с таким выражением лица, будто только что выиграла битву со сном.
— Доброе, побитый подушкой человек, — усмехнулся Херейд, разглядывая её взлохмаченные волосы и полосы от швов на щеке.
— Что, серьёзно? — она провела ладонью по лицу, пытаясь пригладить волосы. — Я так выгляжу?
— Мило, — ответил он, и это было правдой.
Гибадуллин подошёл к ней, притянул к себе и поцеловал в лоб нежно, почти отечески. Она уткнулась лицом ему в сильную, израненную, но такую родную грудь. Сквозь тонкую ткань футболки чувствовались бугры мышц и гладкие полосы шрамов.
— Впрочем, и я такой, — добавил он, отстраняясь и проводя рукой по собственной щеке, где уже начала пробиваться щетина. — Слегка помятый.
— Да не, не слегка, — качнула головой девушка, усаживаясь за стол. — Тебя будто асфальтоукладчик переехал.
— Спасибо за комплимент с самого утра
— Ты похож на ежа.
— Сейчас побреюс
Они позавтракали в тишине – не неловкой, а той, которая бывает только между своими. Звяканье вилок, шум чая, льющегося в кружку, и редкие переглядывания, полные тепла.
После завтрака маг отправился в ванную уничтожать свою небритость. Он встал перед зеркалом, намылил щёки и подбородок густой белой пеной, взял бритву и уже занёс руку, но заметил в отражении, что Наташа сидит на стиральной машине, поджав босые ноги, и внимательно наблюдает.
— Как думаешь, мне пойдёт борода? — спросил он, не оборачиваясь.
Херейд повернулся к ней и пальцем провёл полосу пены от подбородка до уха, изображая бакенбарды, потом добавил ещё на подбородок, придав себе вид заправского бородача. Пена капнула на футболку, но он не обратил внимания.
— Хочешь быть бородачом? — рассмеялась Наташа.
— Хотя... не надо, — решил он, смывая пену с лица. — Буду ходить молодым. А то ещё скажут, что я тебе в отцы гожусь.
— А Эд, по-твоему, старый? — спросила она, наблюдая, как ловко орудует бритвой.
— Если он сбреет всё полностью – и усы, и эту его вечную щетину, – то это уже будет не Эдуард Янович. — юноша на секунду замер, представляя картину. — Просто без усов он молодеет лет на десять. И тогда кажется, что Эд с нами одного возраста. Жуткое зрелище, я тебе скажу. Мы его тогда не узнаем.
— Колдун, — улыбнулась девушка.
Нугзар добрился, сполоснул лицо холодной водой, вытерся полотенцем и как-то странно посмотрел на Лазареву с прищуром, с тем самым выражением, которое она уже начала узнавать. Оно означало: «Сейчас я сделаю что-то глупое, но мне будет весело».
— Что ты уже задумал? — спросила она настороженно.
Вместо ответа Гибадуллин взял немного пены на палец и быстрым движением провёл по носу девушки. Пена прилипла, а Наталья теперь стала похожа на клоуна или на очень удивлённого снеговика.
— Теперь ты Зайчик, — объявил Нугзар, довольно улыбаясь.
— За такие шутки в зубах бывают промежутки, — пригрозила Наташа, но в голосе смех боролся с возмущением.
— Досталась мне как-то одна дама с характером... — протянул он, отступая на шаг.
Девушка быстро спрыгнула со стиральной машины (приземлилась неуклюже, чуть не поскользнувшись на кафеле) и замахнулась, чтобы отвесить ему подзатыльник. Но – увы – рука пронеслась в пустоте. Он уже отступил на безопасное расстояние, вытянувшись в полный рост, и смотрел на неё сверху вниз с выражением кота, который съел сметану и знает, что ему за это ничего не будет.
— Маленькая для моего уровня, — начал он, но не закончил.
Глухой, смачный стук прервал его речь.
— Сука... — простонал он, хватаясь за затылок. Боль была скорее оскорбительной, чем физической.
— Ты... ты видел... своё лицо?
Парень схватился за затылок, потирая ушибленное место, и смотрел на неё с притворной обидой.
— Смешно тебе, да? — спросил он.
— Что у вас тут происходит? — из дверного проёма высунулась голова Эда. Выражение лица у него было такое, будто он только что проснулся и уже жалеет об этом.
Херейд, не раздумывая, перешёл в атаку:
— Она издевается надо мной!
Наташа чуть отдышалась, выпрямилась, давя остатки смеха.
— Он сам, честное слово! — воскликнула она, показывая на парня.
— Тронула меня! Тронула! — драматично заявил юноша, указывая пальцем на девушку.
— А я не трогаю, — парировала Наташа, пряча руки за спину. — Мои руки чисты.
Эдуард тяжело вздохнул. Очень тяжело. Так, что плечи опустились, а голова поникла.
— Первые сорок лет жизни самые тяжёлые, — констатировал он философски.
— Почему ты мне не веришь? — возмутился Херейд. — Я сейчас рассплачусь. Прямо здесь. Начну рыдать в голос.
Перец медленно, с достоинством человека, который видел слишком много глупостей за свою жизнь, стукнулся головой об стену развернулся и ушёл. Его бормотание донеслось из коридора: «...как в детском саду... один старший, остальные младшие... и ведь никто не помогает...»
— Вот видишь, довела взрослого мужика, — укорил парень, но в глазах его плясали смешинки.
— А что я сделала-то? — искренне удивилась Лазарева. — Я просто пошутила.
— Родилась, — тихо проворчал он, убирая бритву и полотенца.
— Что ты там говоришь? — не расслышала она.
Он повернулся к ней и улыбнулся той самой улыбкой, которую она так любила.
— Я говорю: появилась на свет такой прекрасной девушкой, — произнёс он ласково. — Ангельское создание.
— Ну смотри мне, — погрозила она пальцем. — Будешь выёбываться, цыганам отдам. Они тебя быстро перевоспитают. Научат семечки щёлкать и «гаданию» на кофе.
— Ладно, не урчи, — Гибадуллин подошёл, обнял её, прижал к себе, и она почувствовала, как под его футболкой ровно, сильно бьётся сердце.
— Нам завтра выходить! — донеслось из кухни — голос Эдуарда, перекрывающий расстояние. Командирский. Никакой сентиментальности.
— Умеешь обламывать моменты, — тихо, но с уважением сказал Херейд, глядя в сторону кухни.
--
Лес сменился полем, поле – редкими перелесками. Солнце пекло немилосердно, воздух дрожал над землёй, и даже птицы попрятались в тень. Все довольно таки устали – плечи опущены, шаги стали короче, шуток почти не слышно. Только шарканье подошв и редкие просьбы передохнуть.
— Пятнадцать минут, и мы будем на месте, — объявил Эл, сверяясь с картой и с часами.
Наташа шла рядом с Нугзаром, стараясь ступать в его тень, чтобы укрыться от палящего солнца. Он всё время рассказывал ей интересные истории — о старых операциях, о забавных случаях из жизни МВ, о странных городах, в которых им довелось побывать. Голос его был ровным и спокойным, и это убаюкивало не хуже, чем колыбельная.
— Нугзар, я устала, — пожаловалась она, когда он сделал паузу.
Она не любила ныть, но ноги гудели, в плечах засела тяжесть, а до города, судя по всему, было ещё дальше, чем казалось.
Парень остановился. Остановился так резко, что идущие сзади чуть не налетели на него.
— Стань сзади меня, — сказал он. — Только не дёргайся.
— Что ты задумал? — насторожилась она, но послушалась.
Девушка встала за его спиной – и в следующее мгновение её мягко, но уверенно подняло в воздух. Руки Херейда вытянулись назад, превратившись в толстые, но удивительно нежные зелёные лианы. Они обвили её талию, подхватили под колени и, действуя с хирургической точностью, подняли вверх, усадив на плечи парня. Его руки, снова ставшие человеческими, легли ей на коленки невесомо, но надёжно.
— Тебе не будет тяжело меня нести? — спросила она, чувствуя себя неловко, но почему-то одновременно защищённой.
Нугзар хмыкнул так, будто она спросила, умеет ли он дышать.
— Господи, нашла там что нести, — фыркнул он. — Весишь как пёрышко. Как пух. Как облако. Я тяжелее рюкзак с консервами таскал и не жаловался.
Эдуард, шедший впереди, услышал шум, развернулся и уставился на эту картину. Его брови поползли вверх.
— Всё, мать, ты теперь будешь вести нас, — сказал он, обращаясь к Наташе. — Сиди у него на плечах и смотри вперёд. Все в твоём поле зрения. Пошли!
Действительно, с высоты роста Нугзара (а в моём воображении у него было сто восемьдесят пять сантиметров чистой, жилистой силы) всё было видно как на ладони. И лес, и поле, и Аргон, маячивший на горизонте.
— А если я свалюсь? — спросила Наталья, чуть сжав коленями его плечи.
— Я буду следующим, — ответил Херейд, не оборачиваясь. — Будем вместе валяться, пока кто-нибудь не поднимет. Главное, не катиться под откос.
У него было довольное лицо. Как у кота, который устроился на самом тёплом месте и знает, что его не прогонят.
— Хочешь ветерка в лицо? — спросил юноша.
— Мне страшно от такой фразы, — призналась Наташа.
— Тогда держись крепче! — И прежде чем она успела возразить, парень перешёл на лёгкий бег. Плавно, без рывков, но быстро, так, что ветер действительно ударил в лицо, раздувая волосы и освежая разгорячённую кожу.
— Нугзар, не гони, страшно! — взвизгнула она, инстинктивно вцепившись ему в голову руками.
— Как скажешь, — послушно ответил он и замедлился, возвращаясь к обычному шагу.
Наташа выдохнула. Сердце колотилось, но на губах застыла дурацкая, счастливая улыбка.
— Чувствую себя всадницей на коне, — сказала она, обводя взглядом горизонт.
— Ну, не каждый же просто так будет поднимать дополнительный груз на свои плечи, даже если он самый маленький, — ответил Херейд. — А мне важно, чтобы ты себя чувствовала замечательно.
«Он так проявляет любовь?» — подумала Лазарева. Сердце её переполнилось таким теплом, что, казалось, сейчас выплеснется наружу.
— Останавливаемся! — скомандовал Перец, выходя вперёд и поднимая руку. — Переночуем здесь, на поляне. В город только по важным делам. Всем всё понятно?
— Да! — ответил хор, и усталость словно отступила на шаг, уступая место дисциплине.
Херейд остановился и осторожно, как фамильную драгоценность, снял Наташу с плеч, опустил на землю (она даже не почувствовала толчка: настолько плавным было движение) и, шутливо поклонившись, объявил:
— Транспортная кампания «Лианы и забота» прибыла в пункт назначения. Оплатите вашу поездку, уважаемая пассажирка.
Девушка встала на цыпочки, обхватила его лицо ладонями и поцеловала в щёку. Коротко, но так, что парень на секунду замер, а потом довольно ухмыльнулся.
— Оплата прошла успешно, — кивнул он. — Рады вашему сотрудничеству!
Он подмигнул и усмехнулся той самой, тёплой, открытой улыбкой, которая появлялась на его лице всё чаще. И Наташа подумала, что это, наверное, главное чудо: человека, который всю жизнь был холоден и замкнут, который прятал боль под слоями стали и магии, вдруг увидели таким улыбающимся, почти беззащитным.
«Он начал чаще улыбаться», — отметила она про себя.
Лидер, не скрываясь, наблюдал за этой сценой со стороны. Он стоял, скрестив руки на груди. На лице медленно расцветало что-то, похожее на отцовскую гордость.
«Нугзар рядом с Наташей прямо расцветает на глазах, — подумал он, провожая взглядом парочку, которая уже направилась ставить палатку. — Наконец-то он нашёл своё счастье. Наконец-то этот упрямый, замкнутый парень позволил себе быть живым. Не бойцом, не машиной для убийств, не тенью командира, а просто человеком. Который любит. И любим».
Он вздохнул, посмотрел на закатное небо, окрашенное в цвета крови и мёда, и тихо, чтобы никто не услышал, произнёс:
— Отлично. Отлично.
И направился к костру разводить огонь, потому что кто-то должен был заботиться о том, чтобы в этой новой, счастливой жизни было и тепло, и уют, и завтрашний день.