12
Блять, где я?
Я попытался открыть глаза и не понял, открыл ли. Вокруг была пустота. Не темнота, нет - темнота хотя бы имеет границы, глубину, угол. Здесь же была абсолютная, бесконечная пустота, в которой растворялось даже собственное тело. Ни звёзд, ни отблесков, ни теней. Только я сам и это ничто, тянущееся во все стороны без конца и края.
Я попробовал пошевелиться. Руки, ноги вроде на месте. Сделал глубокий вдох – воздух был, но какой-то неестественный, без запаха. Как в стерильной камере. Как в могиле.
Ладно, надо попробовать встать
Я опёрся на невидимую поверхность и рывком поднялся. Всё тело ломило. Каждый сустав, каждая кость, каждая мышца, о существовании которой раньше не подозревал, – всё болело. Голова раскалывалась так, будто кто-то изнутри пытался высверлить череп. Боль была знакомой – после той атаки Корби я ожидал чего-то подобного. Но не такого.
Как долго я здесь нахожусь? Слишком много вопросов, а ответов ноль
Ноги заплетались. Идти было сложно, каждое движение давалось с трудом, словно тащил за собой не своё тело, а целый мешок с камнями. Но шёл. Просто ставил одну ногу перед другой, не зная куда, не зная зачем. Просто чтобы не оставаться на месте.
Время здесь не имело смысла. Может, прошла минуты. Может, вечность. Глаза постепенно привыкли к этой странной, неполной темноте. Я начал различать не то чтобы предметы, а скорее границы пространства, его изгибы и ямы.
Не знаю, сколько уже иду.
Впереди, далеко-далеко, замелькал свет. Сначала маленькая точка, как спичка в ночи. Потом больше. Потом пятно, разгорающееся, пульсирующее, как сердце.
Я сошёл с ума? Или умер?
Я не боялся ни того, ни другого. В своём мире – воображаемом, подсознательном, посмертном – я был спокоен. Потому что, наверное, уже ничего не чувствовал. Кроме этой ноющей пустоты в груди, которую не решался назвать её именем.
Свет приближался. Он рос, наливался золотом, и скоро я понял, что иду прямо на него. Ещё несколько шагов, и я остановился.
Передо мной стояло зеркало. В полный мой рост. Старое, в массивной деревянной раме, с чуть мутноватым стеклом, как в бабушкином комоде. Я подошёл ближе, всмотрелся в своё отражение и поморщился.
Мда, вид у меня не самый лучший.
Густая, чёрная, нервная щетина покрывала весь подбородок. Круги под глазами такие тёмные, будто кто-то наложил акварель прямо на веки. Сутулость – плечи сведены вперёд, спина выгнута дугой, будто несу на себе всю тяжесть мира. Одежда та же самая, в которой упал, пробитая, в засохшей крови, с рваными краями.
Живой труп
И в тот же миг зеркало заговорило.
— Юный борец за справедливость, — раздался голос, — приветствую тебя!
Я не вздрогнул. Только прищурился, вглядываясь в отражение. Губы мои шевелились, но звук шёл отовсюду
— Всё-таки сошёл с ума, — констатировал я вслух. Голос прозвучал глухо, как из бочки.
— Я твой личный ангел-хранитель, — ответило отражение. Теперь я заметил, что оно двигается не синхронно со мной. Мой двойник в зеркале улыбался широко, весело, почти нахально.
— Я-то думал, у меня демоны на плечах сидят, — хмыкнул я. Непонятно почему, но этот разговор казался почти нормальным. Или я уже смирился с безумием.
— Ты находишься в своём подсознании, — пояснил голос. Зеркало чуть качнулось, будто кивая. — В реальном времени твоё тело находится на грани жизни и смерти. Врачи делают всё возможное, но решение принимаешь ты здесь, внутри.
Я молчал, переваривая информацию. Подсознание. Грань жизни и смерти. Звучало как дешёвый фэнтезийный роман, но я не чувствовал иронии. Слишком реальным было это место
— Сколько прошло времени?
— Неделя, — ответил ангел-хранитель. — Семь дней, семь ночей. Твои друзья не отходили от твоей постели. Они почти потеряли надежду. Но не до конца. Ты хочешь узнать, что произошло за это время? — спросило отражение, и в его голосе появилась странная, почти человеческая интонация, будто ангелу самому хотелось рассказать.
— Да.
Изображение в зеркале поплыло. Стекло замутнело, пошло рябью – и вдруг прояснилось, показывая картинку. Сначала размытую, нечётокую, как старая фотография. Потом чётче.
— Я начну с момента потери твоего сознания, — сказал ангел, и тишина наполнилась звуками.
Через мгновение Нугзар увидел себя и Наташу – ту самую сцену в коридоре. Он лежал у стены в луже крови, а она обнимала его, рыдала, звала. Потом появились Эд, Миша и Даня – вынырнули из порталов, из дыма. Клайп поднял девушку на руки – та сопротивлялась, тянулась к нему – и, получив короткую команду от Эда, перенёс её в дом, на кровать. Через минуту вернулся. Все вместе подняли его, безжизненное тело, грубо, но осторожно, стараясь не повредить позвоночник.
Морозов создал порталы. Синие вспышки, один за другим. Больница. Бегущие по коридору врачи в зелёных халатах, с каталкой, с масками на лицах. Кто-то кричал: «Ножницы! Давление! Капельницу!» Кто-то молился – Херейд видел, как одна медсестра перекрестилась, глядя на его окровавленное тело.
— В данный момент ты находишься в коме, — сказал ангел-хранитель, и картинка снова поменялась.
Теперь он видел палату. Белые стены, белые простыни, капельницы, мониторы с ровными, зелёными линиями пульса. На кровати лежит он сам, бледный, как призрак, опутанный проводами и трубками. А рядом стул. И на стуле – Наташа. Она спала, сидя – голова запрокинута, губы чуть приоткрыты, лицо бледное, под глазами залегли тени. Она спала в той же одежде, в которой была во время боя
Рядом с ней, сменяя друг друга, сидели то Эдуард (он гладил её по плечу, что-то шептал), то Клайп (он читал книгу вслух, чтобы создать фоновый шум), то Хданил (он приносил еду, которую она почти не трогала). Иногда все трое сидели вместе
— Она не спала два дня, — тихо сказал ангел. — Её каждую ночь мучают кошмары. В них она видит, как ты умираешь снова и снова. И просыпается с криком.
Парень отвернулся от зеркала, но ненадолго. Стыд, боль, вина – всё это смешалось в его груди в один сплошной, вязкий комок.
— Наташенька… — прошептал он. Его голос дрогнул так, как не дрожал никогда.
На душе стало тяжело. Не физически, а морально. Какой же он идиот. Если бы признался раньше – не в бою, не на грани смерти, а просто сел бы рядом, взял за руку и сказал, – то всё могло быть по-другому. Не было бы этой неловкости, этих недосказанностей, этого вечного «потом».
Ведь полюбил он её с первого дня их знакомства. С того самого момента, когда принёс её в лагерь, истекающую кровью, и понял, что не может отпустить. Не имеет права. Она стала его смыслом, его дыханием, его слабостью и силой одновременно. И он чуть не умер, так и не сказав ей этого.
— Все твои друзья молятся за тебя, — продолжил ангел-хранитель. — Особенно Наташа. Вы связаны любовными узами. Я вижу нить, которая тянется от её сердца к твоему. Она тонкая, но не рвётся. Даже сейчас, на грани. Она держится за тебя, Нугзар. И ты держись за неё. Ты обещаешь охранять её до конца своих дней?
Нугзар кивнул, не раздумывая.
— Обещаю, — сказал он.
— А теперь, — ангел улыбнулся, в зеркале его отражение расплылось и стало золотистым, тёплым, словно закатное солнце, — ты очнёшься.
Всё вдруг исчезло. Пустота схлопнулась, зеркало треснуло и разлетелось миллиардом осколков. Вместо темноты появился белый потолок. Реальный, больничный, с трещиной в углу и пятном от протечки.
Перец ходил по коридору больницы, не находя себе места. Метался из угла в угол – туда-сюда, туда-сюда – как зверь в клетке. Руки в карманах, плечи напряжены, челюсть сжата. Он уже затер свой собственный след на линолеуме.
Неделя. Целая неделя без известий. Врачи говорили: «Состояние стабильно тяжёлое», «Надежда есть, но она маленькая», «Готовьтесь к худшему». Эдуард не был готов. Не мог быть готов потерять ещё одного человека. Особенно этого – молчаливого, упрямого, верного, как пёс, и сильного, как скала.
Дверь палаты открылась, и вышел доктор с усталыми глазами и дрожащими руками. Но на его лице сегодня была улыбка. Спокойная, уверенная, почти счастливая.
— Эдуард Янович, — сказал он, подходя ближе, — случилось настоящее чудо!
Эд замер. В его груди что-то оборвалось, а потом забилось с бешеной силой.
— Что такое? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Не получилось.
— Нугзар только что полностью восстановился! — доктор развёл руками. — Мы не верили своим глазам: раны затянулись, показатели пришли в норму, он сел, открыл глаза, позвал медсестру. Такое бывает очень редко. Один случай на миллион. Видимо, его организм… или то, что заставляет его бороться… оказались сильнее смерти.
Мужчинс выдохнул так, как не дышал всё это время. Выдохнул и чуть не упал, прислонившись к стене.
— Спасибо вам, — сказал он, глядя на доктора почти с благоговением.
— Не мне спасибо, — покачал головой тот. — Спасибо тем, кто за него молился. И ему самому за то, что не сдался. Сегодня вечером мы его отпустим. Он достаточно здоров, чтобы восстанавливаться дома.
— А теперь можно к нему? — спросил Перец, уже делая шаг к двери.
— Да, конечно, — улыбнулся доктор. — Только без объятий — у него ещё могут болеть рёбра.
Лидер вошёл в палату.
Палата была маленькой, казённой, пахла дезинфекцией и лекарствами. На койке сидел Нугзар, осунувшийся, бледный, но живой. Глаза его были открыты, смотрели прямо на дверь. Увидев Эда, он приподнялся, потом и вовсе встал.
Эдуард подошёл к нему быстрым шагом. Секунда – и они уже стояли в объятиях. Крепко, по-мужски, с хлопками по спине. Так обнимаются братья, которые не виделись годы, или солдаты, выжившие в аду.
— Спокойней, задушишь! — хрипло выдохнул Херейд, но сам не отстранялся.
— Эт-то не надо нам второго раза! — выговорил Эд. — Ты слышишь? Не смей больше. Никогда.
Они рассоединились. Перец улыбался широко, во весь рот, так, как не улыбался, наверное, с того дня, когда узнал о рождении дочери.
— Ну что, мой друг, сегодня домой? — спросил он.
— Да, — кивнул парень. — Только вечером. Нужно подписать бумаги, сделать последние процедуры. Но в целом я свободен.
— Ничего, мы с Мишей и Даней придём за тобой. Торжественно вынесем, если надо.
Юноша хмыкнул. А потом его лицо стало серьёзным. Он помолчал, собираясь с мыслями, и сказал:
— Можно тебя попросить об одной вещи?
— Слушаю, — насторожился мужчина.
— Ничего не говори Наташе. О том, что я очнулся. О том, что меня выписывают. Ничего.
— Это почему? — удивился Эд.
Гибадуллин опустил глаза. На его бледные щеки на секунду вернулся слабый румянец.
— Я хочу сделать ей подарок, — сказал он тихо. — Сюрприз. Сам приду. Сам всё расскажу.
Эдуард посмотрел на своего помощника. И увидел на его лице то, чего не замечал никогда. Смущение. Мальчишеское, почти трогательное смущение.
— Договорились, — усмехнулся он. — Но потом, когда вернётесь оба, расскажешь, что за подарок.
— Договорились, — кивнул Нугзар. В его глазах зажглись искры – зелёные, живые, магические. Те самые, которые Наташа так полюбила.
Наташа вышла на веранду, глубоко вдохнула вечерний воздух и замерла, глядя на закат. Небо над Бинеком горело багрянцем и золотом, облака превратились в перья жар-птицы, тени удлинились, и город затих, готовясь ко сну.
Впервые за неделю она нормально поспала. Почти без кошмаров, только один раз приснился тот коридор, ледяной шип и красная лужа. Но она проснулась, выпила воды, полежала с закрытыми глазами и снова уснула. Утром встала бодрой, почти счастливой. И сама удивилась своему состоянию.
Эд с ребятами куда-то ушли, оставив записку на столе: «Мы скоро. Не скучай». Она не скучала. Она сидела на веранде, смотрела, как солнце медленно уходит в закат, и думала о нём.
— О чём думаешь? — раздался голос за спиной такой знакомый, такой родной, что сердце пропустило удар.
Девушка развернулась.
В двух шагах от неё стоял Нугзар. Живой. Настоящий. В чистой одежде, с влажными после душа волосами и лёгкой улыбкой на губах. Он был бледнее обычного, под глазами ещё виднелись тени, но глаза – эти тёмно-карие, почти чёрные глаза – горели зелёным.
— Нугзар? — прошептала она, не веря себе.
И через секунду прыжок, полёт, объятия. Она кинулась к нему, не разбирая дороги, чуть не споткнувшись о порог, и повисла на шее. Он пошатнулся, но устоял, только крепче прижал её к себе. Одна рука на талии, вторая – на затылке, пальцы перебирают волосы. Лазарева уткнулась лицом ему в ключицу, чувствуя, как пахнет его кожа.
— Как?.. — начала она, но слова утонули в рыданиях.
— Ничего, не плачь, — сказал он тихо, гладя её по спине, по волосам, по плечам. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой.
— Ты чуть не умер! — выкрикнула Лазарева в его грудь. Слёзы текли по щекам, капали ему на футболку.
— Живой же? Живой, — ответил он с таким теплом, которого она никогда не слышала. — Не умер. Вернулся. К тебе.
Она немного отстранилась, чтобы посмотреть на него, убедиться, что это не сон. Он поднял руку и большим пальцем вытер её слезы. А потом обхватил её лицо ладонями нагнулся и поцеловал.
Нежно. Осторожно. Со всей той любовью, которую прятал так долго, так глубоко, что сам боялся её выпустить. Его губы были мягкими, чуть солоноватыми от её слёз, и от этого поцелуя мир вокруг перестал существовать. Не было ни заката, ни веранды, ни города. Были только они и это мгновение, которое длилось вечность.
По телу Натальи пробежали миллионы мурашек. Она не сопротивлялась, попросту не хотела. Она растворялась в нём, в его губах, в его руках. В его дыхании.
Маг отстранился первым. Глаза его сияли
— Ты согласна быть моей девушкой? — спросил Нугзар. Хотя ответ был очевиден, в его голосе прозвучала робкая, почти детская надежда.
Девушка выдохнула:
— Да!
И снова бросилась ему на шею. Херейд закружил её на месте – слабый после больничной койки, но счастливый, а она смеялась сквозь слёзы, и закат обнимал их своими золотыми лучами, как благословение.
Недалеко, на краю сада, стояла наша ранее известная тройка. Эдуард, Клайп и Хданил – три тени, три свидетеля этого хрупкого, прекрасного чуда. Они наблюдали за сценой: девушка, повисшая на шее у парня, поцелуй, слёзы, смех. И лица их были серьёзными, почти благоговейными.
Никто из них не верил, что это когда-нибудь случится. Что кто-то сможет растопить сердце одинокого волка – Нугзара Гибадуллина, человека с ледяными глазами и горячими ладонями. Что кто-то пробьёт его броню, найдёт путь к той уязвимой, нежной части, которую он прятал от всех. Даже от самого себя.
Эд улыбнулся и, выбрав подходящий момент, крикнул:
— Голубки, пошли торт есть!
Голос его был весёлым, но в нём слышалась та самая командирская нотка, которую невозможно ослушаться
В гостиной был накрыт праздничный стол. Мужчина расстарался, в центре стоял большой торт с кремовыми розами и надписью: «С возвращением, Нугзар!» Рядом стояла бутылка шампанского в ведёрке со льдом, фрукты, печенье, свечи.
Наташа сидела рядом с Нугзаром на широком диване. Он одной рукой облокотился на спинку стула, второй – держал её ладонь, перебирая пальцы, сжимая, отпуская. Словно проверял, настоящая ли она. Не исчезнет ли.
Перец разлил шампанское по бокалам всем, кроме Мишы (тот отказался, попросив сок). Поднял свой бокал, посмотрел на Гибадуллина прямо, открыто и с благодарностью.
— Давай, Нугзар, — сказал он. — За тебя! За то, что живой. За то, что вернулся. За то, что ты – семья.
Все подняли бокалы, чокнулись, и звон стекла разнёсся по комнате, как маленькая, хрустальная симфония.
Херейд выпил, не отрывая взгляда от Наташи. Она сидела рядом – прекрасная, с мокрыми ресницами и улыбкой, которую он запомнит на всю жизнь.
«Обещаю охранять её до конца своих дней», — прозвучали в его голове слова из подсознания.
И он знал: это обещание он сдержит. Чего бы это ни стоило.