9
Он открыл дверь ногой осторожно, чтобы не задеть косяк, и прошёл в комнату. В полумраке, подсвеченном только бледным лунным светом из неплотно задёрнутого окна, он видел еиовать. Нугзар аккуратно, словно боялся разбить, положил Наташу на прохладную простыню, натянул на неё одеяло до самого подбородка, и только после этого позволил себе выдохнуть.
— Надо было с тобой идти, — прошептал он сам себе, садясь на край кровати. — Знал же, что такое может произойти. Чёртово предчувствие.
Он долго сидел так, глядя на её лицо. Потом, словно приняв решение, лег рядом поверх одеяла, не раздеваясь, положив руки под голову и уставившись в потолок.
2:37 ночи
Херейд еле заснул. Сон приходил клочьями, которые тут же рвала какая-то внутренняя тревога. Ему было неспокойно на душе. В ушах всё ещё стояли слова тех мужиков. И его собственная злость, которую он едва сдержал, когда увидел их рядом с ней.
— Нет! Не надо! — крик разорвал тишину.
Девушка начала метаться из стороны в сторону. Одеяло сбилось, простыни смялись в гармошку. Она дрожала, и в этом дрожании было что-то детское, беспомощное.
— Наташа, проснись! — парень вскочил мгновенно, забыв о собственной усталости, и начал трясти её за плечи не сильно, но настойчиво. — Ты в безопасности. Это сон. Никто тебя не тронет.
— Нугзар...? — прошептала она
Она открыла глаза, и он, не думая, просто сделал то, что велело ему внутреннее чутьё. Обнял её, прижал к своей груди и снова лёг рядом, на этот раз под одеяло. Одной рукой он крепко держал её за талию, другой – мягко, ритмично гладил по спине, как успокаивают перепуганного зверька.
— Всё хорошо, — шептал Гибадуллин, касаясь губами её макушки. — Тебя в этом городе больше никто не тронет. Я обещаю. Никто. Никогда.
Девушка перестала крутиться. Её дыхание выровнялось, мышцы расслабились. Она уткнулась носом ему в ключицу и мирно засопела, так, как сопят дети, когда чувствуют себя в полной безопасности. Парень слушал это сопение, смотрел в потолок и думал о том, что готов слушать его вечность.
Утро
Наташа проснулась, когда первые солнечные лучи упали ей на лицо. Она поморгала, привыкая к свету, и первым делом потянулась к тому месту, где прошлой ночью лежал Нугзар.
Пусто. Простыня была холодной – значит, он встал давно.
Она села на кровати, накинула на плечи его майку, которую так и не сняла, и осмотрелась. Комната была незнакомой: добротная мебель, ковёр на полу, на стене старые часы с кукушкой. Чужая жизнь, чужие стены.
Вдруг дверь тихо, почти бесшумно, приоткрылась, и в проёме показался юноша. В одной руке он держал дымящуюся кружку, в другой – бумажный пакет, из которого торчали края свежих булочек.
— Доброе утро! — сказал он
— Привет... — ответила девушка
Он поставил всё на тумбочку и присел на край кровати, рядом с ней. Кровать прогнулась под его весом, и Лазарева невольно подвинулась ближе.
— Не ходи по городу без меня или кого-то из МВ, — сказал он, глядя на неё в упор. — Я не хочу, чтобы повторился вчерашний день. Я этого не переживу.
Она опустила взгляд, вспоминая. Лицо её поменялось: страх мелькнул, но тут же утонул в чём-то более сильном. Боец приобнял её за плечи
— Пока я жив, — произнёс он медленно, разделяя каждое слово, — тебя никто не тронет.
Он смотрел прямо в душу. В его глазах не было ни бравады, ни пафоса. Была железная, холодная уверенность. И эта уверенность передавалась Наталье, растекалась по венам вместо утренней бодрости.
— Поешь, — сказал он, откидываясь назад и подкладывая руку под голову. — И пойдём в город. Нам нужно осмотреть центр.
— А как же ты? — спросила она, кивая на кружку.
— Я уже поел, — ответил Нугзар. — Часа два назад.
Наташа посмотрела на тумбочку. В кружке оказался чёрный чай, который она любила. В пакете – пара булочек с маком, ещё тёплых. Девушка быстро позавтракала, чувствуя, как вместе с едой возвращаются силы.
— Нугзар? — позвала она, дожевав последний кусочек.
— Мммм? — не открывая глаз, отозвался он.
— Пошли?
Он медленно, с ленцой, как кот, который не хочет покидать тёплое место, раскачался, встал на ноги и направился к двери, бросив через плечо:
— Мга.
Город. Утро переходит в день
Они обошли полгорода. Гибадуллин оказался неожиданно хорошим рассказчиком. Его голос, обычно сухой и деловой, обрёл мягкость, когда он показывал памятники, старые здания, места своего детства. Вот здесь он впервые упал с велосипеда и разбил коленку. А здесь ю ларек, где он тайком от отца покупал мороженое на карманные деньги, которых почти не давали. Иногда истории были смешными, и тогда Наташа смеялась. Её смех разгонял остатки ночного кошмара. Иногда грустными, и тогда она просто шла рядом, касаясь его локтя, давая понять, что она здесь, она слушает.
Дуэт остановился возле одного дома. Старая сталинка с облупившейся лепниной, высокие окна, тяжёлая дверь с коваными петлями. Херейд замер, глядя на него, и лицо его вдруг стало чужим.
— Смотрите-ка, кто явился! — раздался скрипучий, насмешливый голос. — Неужели никто не приютил? Хотя кто приютит такое ничтожество.
Парень быстро повернулся, вслед за ним Лазарева. Перед ними стоял мужчина. На вид ему было под пятьдесят, коренастый, с широкими плечами, которые не сдались возрасту. Наполовину седая борода клинышком, короткие зализанные волосы, открывавшие высокий лоб. Левый глаз пересекал старый шрам, начинающийся от брови и теряющийся в щеке. Телосложение у мужчины было крепким, даже хищным. Он держался с той уверенной наглостью, которая бывает у людей, привыкших бить первыми.
— Сам бы себя увидел, — ответил парень сквозь зубы. — В зеркало посмотрись.
Мужчина усмехнулся холодно, без капли тепла.
— Давно не получал? — Он замахнулся, широко, с разворота, явно намереваясь ударить парня в челюсть.
Но не успел
Из воздуха, из ниоткуда, вырвались огромные лианы. Они обхватили мужчину за торс, за руки, за ноги и в секунду подняли его на метр над землёй. Вокруг юноши вспыхнула зелёная аура. Она мерцала в такт его дыханию
— КАК?! — крикнул мужчина, дёргаясь в тисках лиан. На его лице впервые проступил страх. — Откуда у тебя такая мощь?!
— Пятнадцать лет, — начал боец тихо, почти шёпотом, но этот шёпот был слышен, наверное, на всю улицу. — Пятнадцать лет я слышал от тебя одни унижения. Ни разу ты не сказал: «Молодец, сынок», «Я помогу тебе», «Ты справишься». Все, что я знал – это наказания. За каждый неправильно сделанный вдох. За каждый косой взгляд. За каждое слово, сказанное не вовремя.
Он сделал шаг вперёд, и лианы сжались сильнее. Мужчина крякнул.
— Ты хотел вызвать у меня магию, оставляя на моём теле огромные ножевые ранения. Ты говорил, что боль пробуждает дар. Ты не любил никого, кроме себя! Тебе нужны были сын и жена как вещи. Как игрушки для твоих больных психических утех.
Наташа стояла рядом, замерев. Она смотрела на Нугзара и не узнавала его. Перед ней был не тот холодный, сдержанный наставник, к которому она привыкла. Перед ней был человек, который вынимал из себя многолетнюю боль, кусок за куском.
— Ты выгнал меня из дома, — голос Нугзара дрогнул, но тут же снова стал стальным. — Сказал, чтобы я не позорил твой род. А перед этим чуть не убил. Помнишь? Полоснул меня через всё туловище. Сказал, что так учат жизни.
«Это отец Нугзара?!» — пронеслось в голове у Наташи. Она посмотрела на мужчину, висящего в лианах, и впервые увидела в нём не просто врага, а отца. Тирана. Человека, который не щадил ни детей, ни женщин. Который называл любовью боль.
Лианы тем временем медленно, с какой-то пугающей нежностью, обвивали шею отца. Тот хрипел, пытаясь освободиться, но даже не мог пошевелиться.
— Ты всегда был слабаком! — прохрипел он, не сдаваясь. — Не мужиком, а тряпкой!
Гибадуллин махнул рукой – и лианы взмыли вверх, а потом обрушили отца на землю с такой силой, что асфальт треснул. Мужчина лежал на месте удара. Вокруг него образовалась огромная воронка, вырванная из земли корнями, пыль стояла столбом.
Херейд навис над ним. Аура всё ещё горела, но уже не так ярко.
— Только попробуй дотронуться до мамы хоть пальцем, — сказал он. Голос его был страшен той ледяной спокойной жестокостью, от которой стынет кровь. — Смерть будет мучительной. Я лично приду за тобой. И все твои жертвы, все, кого ты избивал, унижал, на ком вымещал свою злобу, будут мстить тебе. До того момента, пока ты не издашь последний вдох.
Лазарева впервые видела парня в таком гневе. Маг говорил, почти не повышая голоса, но каждое слово было как удар
Боец тяжело дышал. Его плечи ходили ходуном, кулаки сжимались и разжимались.
— Нугзар, — тихо сказала девушка, делая шаг к нему. — Прошу тебя. Успокойся.
Она взяла его за руку, сжала, потянула на себя. В её голосе были слёзы не от страха, от жалости. От того, что он столько лет носил это в себе.
Аура начала исчезать. Зелёный свет угас, как догорающий костёр под утренним дождём. Лианы втянулись в землю, оставив только воронку и силящегося подняться отца.
Вокруг собралось немало людей – зеваки, прохожие, жители соседних домов. Все перешёптывались, показывали пальцами. Кто-то уже доставал телефон, чтобы снимать.
И вдруг из воздуха вынырнули порталы. Синие, мерцающие, знакомые. Из них один за другим вылезли Эд, Миша и Даня. Они оглядели воронку, отца, который пытался встать на четвереньки, и лица их стали серьёзными.
Эдуард быстрым шагом подошёл к Гибадуллину и Наташе. Он не спрашивал, что случилось, потому что он знал. Знал эту историю с самого начала, с того дня, когда нашёл Нугзара, истекающего кровью, на обочине дороги.
— Я так и думал, — тихо сказал он, вставая рядом. — Что рано или поздно вы встретитесь.
Юноша никак не реагировал. Он только смотрел на то место, где раньше стоял его отец, а теперь лежала растерянная, сломленная тень того монстра, который отравлял ему жизнь. В его взгляде не было ни победы, ни облегчения. Только пустота.
Мужчина дотронулся до его плеча указательным пальцем – следующее мгновение они уже стояли в гостиной их временного дома. Клайп и Хданил остались разбираться с местными: успокаивать толпу, стирать память слишком любопытным (благо, заклинания на этот счёт у них были отработанные).
В доме было тихо. Перец молча нашёл на кухне бутылку водки и три стопки. Разлил, не спрашивая. Поставил одну перед Нугзаром, одну перед Наташей, третью взял сам.
Никто не произносил тостов. Они просто выпили. Молча. Водка обожгла горло и растеклась внутри, добавляя немного тепла в ледяную тишину.
Нугзар сел на стул тяжело, как старик, и уставился в одну точку. Не моргая. Глаза полузакрыты, лицо ничего не выражало, как маска, вырезанная из мрамора.
Эд поставил стопку на стол и сел напротив.
— Расскажи, — сказал он негромко. — Какие между вами были отношения.
Девушка подошла к парню сзади. Не спрашивая разрешения, она аккуратно положила руки ему на плечи и начала массировать медленно, круговыми движениями, разминая каменные узлы мышц. Херейд сначала напрягся, потом, секунда за секундой, начал расслабляться. Его голова чуть опустилась вперёд, дыхание стало глубже.
Ему было тяжело вспоминать своё прошлое. Особенно когда там особое место занимал отец. Не тот, кем гордятся, а тот, кого хотят забыть, но не могут. На лице парня по-прежнему не было никакой эмоции. Только эта непроницаемая маска, но Лазарева чувствовала. Массажными движениями, теплом своих ладоней она словно вытягивала из него ту боль, которую он так долго прятал.
Маска скрывала маленького мальчика. Мальчика, которому не хватало отцовского объятия, которые другие дети получали каждый день. Мальчика, который ждал у окна, когда отец вернётся, и прислушивался к шагам на лестнице с надеждой и страхом одновременно. Мальчика, который так и не услышал: «Я горжусь тобой».
— Он никогда меня не любил, — сказал Гибадуллин тихо. — Может, в первый год, когда я только родился. А потом... потом он увидел, что я не оправдываю его ожиданий. Что магия во мне просыпается не так, как у него. Что я не кричу, когда он меня бьёт. Не плачу. Он хотел сломать меня. Сделать послушным.
Эдуард молча налил ещё по стопке. Наталья продолжала массировать плечи. Её пальцы чувствовали, как под кожей пульсирует напряжение.
— Когда я ушёл, — продолжил Нугзар, — я поклялся себе, что он заплатит. За каждую слезу мамы. За каждую мою сломанную кость. За каждый шрам. Сегодня я мог его убить. Легко. Просто сжать лианы чуть сильнее. — Он помолчал. — Но я не стал. Не потому, что простил. Потому что он не стоит того, чтобы я пачкал руки.
Наташа наклонилась и поцеловала его в макушку легко, как поцелуи матери уставшего сына.
— Ты не ничтожество, — сказала она тихо ему в волосы. — Ты – самый сильный человек, которого я знаю. И не потому что у тебя магия. А потому что ты не стал им.
В комнате было тихо. За окном шумел незнакомый город, живущий своей жизнью. А здесь, в этой тишине, трое людей – старый друг, новая подруга и тот, кто никогда не просил помощи, но так нуждался в ней – сидели и просто были рядом. Без слов. Без советов. Без попыток сделать лучше.
Просто вместе.