...
Когда я начал понемногу ходить, сначала держась за стены вырубленного в скале коридора, а потом и выходя за пределы лазарета, мир Девеша стал раскрываться передо мной во всей своей оглушающей сложности.
Город под землей не был единой пещерой. Это был целый лабиринт уровней, тоннелей, естественных гротов и искусственных полостей, сшитых воедино бесконечными лестницами, мостками, лифтами на мускульной тяге и даже подвесными дорогами из канатов и корзин. Воздух циркулировал по гигантским вентиляционным шахтам, некоторые из которых были оснащены сложными системами мехов и заслонок, приводимых в движение водяными колёсами, крутящимися в подземных ручьях. Свет, тусклый и призрачный, лился не только от светящегося мха и грибов, но и от хитроумных «солнечных колодцев» — системы зеркал и полированных кристаллов, ловивших малейшие лучи с поверхности и, словно волоконная оптика, разносивших их по основным площадям и артериям города. На «крышах» некоторых больших залов висели целые люстры из сотен таких световодов, создавая иллюзию звёздного неба в каменной ночи.
Я видел жилые кварталы — не комнаты, а скорее, ниши-сооружения, построенные из тёмного дерева и сланца, встроенные в стены, как ласточкины гнезда. Видел мастерские, где кузнецы, оружейники и механики работали при тусклом свете ручных плавилен, создавая невероятные вещи из обломков поверхности и глубинных руд. Был «сад» — огромная пещера с искусственным грунтом, где под лампочками, питаемыми от геотермальных источников, росли бледные, но жизнеспособные овощи и даже карликовые плодовые деревья. Был и свой «водопровод» — система чистейших подземных ручьёв, отведённых в каменные желоба.
Но больше всего меня поражали не инженерные чудеса, а люди. И то, что они носили на себе.
Поначалу я думал, что протез Эмилии — исключение, следствие чудовищного случая. Но оказалось, это была норма. Я видел мужчину, тащившего тяжёлую корзину с рудой, у которого вместо ноги ниже колена была изящная, суставчатая конструкция из тёмного полированного металла с теми же волнообразными узорами. Видел женщину на «рынке» (где обменивались тем, что удалось добыть или вырастить), у которой отсутствовала кисть; её протез был более утилитарным, с зажимами, но и на нём был вытравлен тот же орнамент. Однажды я встретил старика, у которого половина черепа была закрыта гладкой, тёплой на ощупь керамической пластиной, и на ней тончайшей вязью были нанесены строки — возможно, стихи, а может, имена. А потом — девочку лет двенадцати, у которой один глаз был настоящим, карим и живым, а второй… сиял холодным, механическим сапфировым светом, и по его краю вился тот самый синий узор, словно морозный цветок на стекле.
Это было одновременно потрясающе и невыразимо удручающе. Красота, рождённая от уродства. Искусство, выросшее из увечья. Каждый протез, каждая замена были не просто функциональными устройствами. Они были частью личности. Они рассказывали истории. Истории потерь, боли, но и несгибаемости. Они кричали: «Меня сломали, но я всё ещё здесь. И то, чем меня заменили, — тоже часть меня, и оно прекрасно в своей скорбной целесообразности».
Материалы были разными — металл, керамика, полимеры, какие-то композиты, напоминавшие кость. Но стиль, этот плавный, органичный узор, связывавший воедино механическое и живое, был общим. Как общий язык. Как знак принадлежности к народу, который отказался стать жалким и некрасивым в своём горе.
Однажды, помогая переносить ящики с инструментами в одну из мастерских (моя помощь пока ограничивалась такими простыми задачами), я не удержался и спросил у седого механика, проверявшего соединения на протезе подростка:
«Эти узоры… они что-то значат?»
Механик, не отрываясь от работы, кивнул. «Значат. Это наша история. Наша память. Тот, кто делает протез, вплетает в орнамент часть жизни того, кому он предназначен. Или память о том, что было утрачено. Вот у Мико здесь, — он ткнул пальцем в завиток на плечевом шарнире подростка, — точка, где линия прерывается. Это память о его отце, который погиб в той же аварии в шахте, где мальчишка ногу потерял. Отец не дал обрушиться потолку на группу, сам остался под ним. Линия жизни сына продолжилась, но с изломом. С памятью».
Я молчал, не зная, что сказать. Подросток, Мико, серьёзно смотрел на меня своими большими глазами. «Это не стыдно, — вдруг сказал он. — Это… честно. Все видят, что мы прошли. И что мы выстояли».
Вечером, когда Эмилия пришла в лазарет (теперь я уже мог сидеть на краю своей каменной лежанки), я спросил у неё:
«Ты видела, как я сегодня помогал в мастерской?»
Она кивнула, снимая с плеча потёртую сумку. Она выглядела особенно уставшей, на её рабочей одежде были странные серые разводы и следы какой-то липкой пыли.
«Видела. Спасибо. Любая пара рук… — она запнулась и поправилась, — любая помощь ценна».
«Ты где была? — поинтересовался я. — Ты вся в какой-то пыли».
Она взглянула на свои руки, стряхнула часть налёта. «Наверху. Чистила вентиляционные коллекторы. Те, что идут к зеркальным шахтам и к основным воздухозаборам».
В горле у меня всё пересохло. «На… наверху? В Девеше? Но там же… там могут быть патрули, мины, неразорвавшиеся снаряды!»
Она пожала плечами, как будто речь шла о походе в соседнюю пещеру за водой. «Кто-то же должен это делать. Если коллекторы засорятся обломками после обстрелов или просто мусором, воздух перестанет поступать. Сначала задохнутся в верхних ярусах, потом и здесь. Это одна из самых важных и самых опасных работ. Ротационная. Сегодня была моя очередь».
Я смотрел на неё, на эту девушку, которая в восемь лет потеряла руку, которая могла бы ненавидеть весь мир, которая каждый день рисковала жизнью, залезая в тёмные шахты наверху, где в любой момент мог наткнуться на вражеского солдата или на ловушку. И она делала это не за славу, не за награду. А чтобы её люди могли дышать.
«Почему ты? — вырвалось у меня. — Ты и так… ты уже столько отдала».
Она подняла на меня свои чёрные глаза, и в них не было ни тени самосожаления или героического пафоса. Была лишь простая, суровая правда.
«Потому что я могу. У меня одна рука, но я ловкая. Я знаю каждый камень наверху. И потому что если не я, то пойдёт кто-то другой. Возможно, тот самый мальчишка Мико, с которым ты сегодня говорил. А у него и так одна нога. Ему тяжело. Так что это логично. Это справедливо».
В тот момент я понял её, эту странную, железную логику девешей, до конца. Они не делили мир на сильных и слабых, на целых и сломанных. Они делили его на тех, кто может нести свою часть тяжести, и на тех, кто пока не может. И каждый нёс, сколько мог. Её протез, её работа наверху — это была не жертва, а её ноша. Её доля в общем выживании.
Я молча протянул ей кружку с тёплым травяным чаем, который Лорин оставила для меня. Она взяла её, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Её кожа была шершавой от пыли и холода.
«Спасибо, — сказала она тихо. Потом добавила, глядя на дымящуюся жидкость: — Завтра, если сил хватит, покажу тебя центральную библиотеку. Наши архивы. Там хранится то, за что нас хотели уничтожить. Может, тогда ты поймёшь, почему мы всё это терпим».
Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Переполнявшее меня чувство было слишком сложным. В нём смешались стыд за свою прежнюю, поверхностную жизнь, жгучее восхищение этими людьми и зарождающаяся, тихая, но невероятно твёрдая решимость. Я больше не хотел быть просто «голосом», инструментом. Я хотел понять их ношу. Хоть на каплю стать частью этой суровой, страшной и прекрасной справедливости.