...
На следующее «утро» — если можно было назвать утром момент, когда свет в световодах становился чуть ярче, — Эмилия пришла за мной. Я уже мог передвигаться сам, хотя глубокий шрам на боку всё ещё ныл тупой болью при каждом неловком движении. Она молча протянула мне свёрток ткани. Развернув, я увидел одежду: простые штаны и тунику из грубого, но прочного тёмного материала, похожего на войлок. Никаких нашивок, никаких знаков отличия. Одежда девеша. Одежда, которая делала меня невидимым в толпе, стирая последние следы солдата Хансона.
«Надень, — сказала она просто. — В архивах холодно».
Переодевшись, я почувствовал странное облегчение. Тяжёлая ткань лежала на плечах не как бремя, а как защита, как кожа, которую я наконец-то сбросил.
Мы вышли из лазарета и углубились в сердце города. Дорога вела вниз, по спиральной галерее, высеченной вдоль стен гигантской, вертикальной пещеры, которую называли «Стволом». В центре, в пустоте, с тихим шелестом скользили грузовые лифты на тросах, сплетённых из растительных волокон и металлических нитей. Воздух здесь был особенно свежим и влажным — чувствовалось, что где-то рядом большой водный источник.
Люди, которых мы встречали, теперь смотрели на меня иначе. Не как на чужого в своей одежде, а с безразличным, деловым любопытством. Я был ещё одним человеком, идущим по своим делам. Некоторые кивали Эмилии, называя её по имени. Она отвечала коротким наклоном головы.
Центральная библиотека оказалась не просто хранилищем. Она была высечена в огромной, куполообразной пещере, стены которой от пола до потолка были покрыты нишами, полками, ящиками. Но это были не книги в нашем понимании. Я увидел свитки из обработанной шкуры и плотной ткани, таблички из воска и сланца, стопки тонких металлических пластин с выгравированными значками, и даже странные, хрустальные сферы, внутри которых плавали мерцающие точки света. В воздухе витал запах старой кожи, воска, камня и чего-то электронного — слабый запах озона.
Посреди зала стояли длинные каменные столы, за которыми сидели люди, склонившись над «текстами». Некоторые читали, водя пальцами по рельефным письменам, другие с помощью сложных линз и зеркал расшифровывали записи на пластинах, а один старик с протезом вместо всей левой руки до локтя тихо напевал, глядя на светящуюся сферу, и его искусственные пальцы отстукивали сложный ритм по столу, словно записывая что-то.
«Здесь хранится не история, — тихо сказала Эмилия, остановившись рядом со мной. Её голос был полон странного, почти религиозного благоговения. — Здесь хранится память. Каждая клеточка того, кем мы были до того, как нас загнали под землю. Язык, который они запретили. Песни, которые нельзя было петь. Знания о мире, которые они назвали ересью».
Она подвела меня к одной из ниш. В ней лежала не книга, а нечто похожее на деревянный футляр, инкрустированный перламутром и тем же металлом, из которого делали протезы. Она открыла его. Внутри, на подушке из замши, лежала пара тонких, почти прозрачных пластин из слюды. На них были нанесены изящные, изогнутые символы, складывающиеся в стихотворные строки.
«Это «Песнь о корнях гор», — прошептала Эмилия, не дотрагиваясь до пластин. — Ей больше тысячи лет. В ней рассказывается, как наши предки пришли на Кимпар, когда он был зелёным и полным жизни, и заключили договор с духами земли и леса. Как мы учились у острова, а не покоряли его. Для Рано это сказки. Для нас — инструкция по выживанию и напоминание о том, что мы не захватчики. Мы часть этого места».
Из тени между стеллажами вышел хранитель. Пожилой мужчина, его лицо было похоже на высохшее русло реки, а глаза за толстыми линзами очков с оправой из того же узорчатого металла казались огромными. У него не было протезов, но на шее, чуть ниже уха, виднелся аккуратный шрам, а от него расходились тонкие, словно паутинка, синие линии — следы нейро-интерфейса, такого же, как те, что я видел у некоторых девешей с продвинутыми протезами.
«Эмилия. Привела своего… гостя», — сказал он. Его голос был сухим и шелестящим, как страницы.
«Да, учитель Харон. Он хочет понять».
Харон медленно подошёл, его взгляд изучал меня через линзы. «Понимание — это не знание фактов, юноша. Это принятие боли, которая стоит за каждым фактом. Видишь этот?» Он указал на небольшой, простой каменный блок на отдельном постаменте. На нём не было изящных символов, только грубые зарубки, цифры и несколько имён. «Это список. Список первых трёхсот двадцати семи. Тех, кого забрали в первую «волну» на «перевоспитание». Их имена, возраст, день, когда их увели. Больше о них мы ничего не знаем. Никто не вернулся. Каждый новый протез, который ты видишь на улицах, — это эхо одного из этих имён. Или многих имён сразу».
Меня сковало ледяное оцепенение. Я смотрел на грубый камень, пытаясь представить лица за этими зарубками. Арион, вероятно, искал среди них своих близких. Может, и Эмилия — своих родителей.
«Почему они это делают? — голос мой звучал чужим. — Зачем стирать целый народ?»
Харон снял очки, протёр линзы краем рукава. Его глаза без увеличительных стёкол оказались уставшими и невероятно печальными.
«Потому что мы — аномалия. Мы помним. Мы отказываемся стать удобными. Мы не вписываемся в их идеальную, стерильную схему мира. Наша память, наш язык, даже наши тела, которые они калечат, а мы превращаем в произведения искусства, — всё это вызов. Живой укор. И они не могут этого стерпеть. Кизарэн воюет с ними из-за ресурсов и политики. А мы воюем за право быть собой. И это, пожалуй, самая страшная война из всех».
Эмилия стояла рядом, её плечо почти касалось моего. Она смотрела не на камень, а куда-то вдаль, в тени между стеллажами, и в её чёрных глазах горел тот самый холодный, несгибаемый огонь.
«Они забрали у меня руку, Данхо, — сказала она тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. — Но они не забрали память. Ни мою, ни нашу общую. И пока она здесь, — она обвела рукой всю пещеру, — мы живы. И мы вернёмся. Не для мести. Для того, чтобы вспомнить. Чтобы снова петь те песни на поверхности. Чтобы наши дети бегали не по этим туннелям, а по настоящей траве, под настоящим солнцем. И чтобы больше ни у одного ребёнка не отняли руку за то, что он защищал другого».
В этот момент я не просто понял. Я почувствовал. Глубину их потери. Громадность их стойкости. Моя собственная, мелкая обида на капитана и Дайвена, мои страхи и амбиции — всё это сморщилось и испарилось перед этим каменным списком и тихим голосом девушки, потерявшей руку, но не дух.
Я повернулся к Эмилии. «Что я должен сделать?» — спросил я. Не «что я могу», а именно «должен». Впервые в жизни я ощутил не желание, а долг.
Она обменялась взглядом с Хароном. Старик едва заметно кивнул.
«Сначала ты должен окончательно встать на ноги, — сказала Эмилия, и в её голосе снова появились нотки практичной, железной логики. — Потом — учиться. Учиться нашему языку, хотя бы основам. Учиться читать эти символы. Чтобы, когда придёт время говорить, ты понимал, о чём говоришь. А потом… потом мы найдём способ связаться с миром. Не как беглец. А как голос Девеша. Голос, который нельзя будет проигнорировать».
Она протянула мне одну из тонких слюдяных пластин с «Песнью о корнях гор». «Начни с этого. С самой красивой части правды».
Я взял пластину. Она была прохладной и невесомой в руках. И в тот момент, держа в руках тысячелетнюю память целого народа, я наконец-то перестал быть Данхо, к-поп звездой, или даже До Ун, брошенным солдатом. Я стал учеником. Человеком, стоящим на пороге великой и страшной истины, с решимостью донести её, какой бы цены это ни стоило. И впервые за долгое время я чувствовал не страх перед будущим, а странное, торжественное спокойствие. Путь вперёд был ясен. Он вёл сквозь тьму архивов к свету правды, которую предстояло вынести на поверхность.