...
Когда мы с Эмилией выходили из прохладной тишины архива в более оживлённый «улицы» пещеры, на нас буквально налетела вихрем маленькая фигурка.
«Эми!»
Это была девочка лет четырнадцати, тоненькая, как тростинка, с густыми каштановыми волосами, собранными в два неаккуратных пучка по бокам. Её лицо, усыпанное веснушками, светилось неподдельной радостью. На ней не было протезов, и это сразу бросалось в глаза на фоне других жителей. Она казалась хрупким осколком нормальности, чудом уцелевшим.
«Амалия, — голос Эмилии смягчился, в нём появились нотки, которых я никогда не слышал, — ты же должна быть на уроках ткачества».
«Бросила! — без тени раскаяния выпалила девочка, хватая Эмилию за руку. — Абиль вернулся! Только что! Он внизу, у родителей!»
Имя прозвучало как пароль. Эмилия мгновенно преобразилась. Её сосредоточенная строгость растаяла, уступив место тревожному, быстрому оживлению. Она кивнула мне: «Пошли».
Амалия, наконец заметив меня, уставилась своими большими, зелёными глазами. «А это кто?»
«Данхо. Гость, — коротко представила Эмилия, уже направляясь к спиральной лестнице, ведущей на жилой ярус Ариона и Лорин. — Он с нами».
Мы спустились на уровень ниже, в более уютную, хоть и такую же высеченную в камне часть пещеры. Здесь было несколько «квартир» — углублений, закрытых деревянными дверьми или плотными занавесями. У одной из таких дверей, приоткрытой, стоял мужчина.
Абиль был высок, даже выше меня, с широкими плечами, которые казались ещё шире из-за плотной рабочей куртки из просмоленной ткани. Ему было около двадцати восьми. Его лицо было суровым, загорелым, с резкими чертами, унаследованными от Ариона, но смягчёнными материнской, видимо, ушедшей добротой. Тёмные волосы были коротко стрижены. И сразу бросались в глаза две детали. Первая — его левая рука. От запястья её заменял протез, но не изящный, как у Эмилии, а мощный, утилитарный, с парой сменных насадок: один из них напоминал гаечный ключ, другой — захват. Металл был покрыт царапинами и потёртостями, но на тыльной стороне «кисти» тот же орнамент был выгравирован глубоко и чётко. Вторая деталь — левое ухо. Верхняя его половина отсутствовала, заменённая аккуратной керамической вставкой телесного цвета, по краю которой вилась тонкая серебристая нить узора.
Он о чём-то тихо говорил с Лорин, которая вышла на порог, вытирая руки о фартук. Увидев нас, он прервался.
«Эми», — его низкий, хрипловатый голос был полон облегчения. Он сделал шаг вперёд, и они обнялись — быстро, по-мужски, но в этом жесте чувствовалась глубокая связь. Амалия тут же вцепилась в него сбоку, и он одной рукой (живой) потрепал её по голове.
«Всё в порядке? — спросила Эмилия, отстраняясь и изучая его лицо. — Рейд?»
«Задержались. Была перестрелка у старых дренажных туннелей. Ничего серьёзного, — отмахнулся он, но тень в глазах говорила, что не всё было так гладко. Его взгляд перешёл на меня, стал оценивающим и холодным. — Это и есть твой… голос с поверхности?»
«Данхо, — снова представила Эмилия, и в её тоне прозвучала лёгкая защита. — Он помогает».
Абиль кивнул, не выражая ни дружелюбия, ни открытой враждебности. Просто констатация факта. Потом он снова повернулся к Лорин, и его голос стал мягче, наполнился беспокойством: «Мама, как Жаниль? Ты её видела сегодня?»
Лорин положила руку ему на протез. «Видела утром. Всё хорошо. Устаёт, конечно. Спит много. Но малыш активный, пинается так, что через одежду видно. Иди к ней, она ждёт. Только сначала поешь. Я как раз сняла с огня похлёбку».
Мы вошли внутрь. Жилище Ариона и Лорин было немного больше лазарета, но столь же аскетичным. Каменные стены, несколько полок, грубый стол, лежанки, застеленные шкурами. На столе уже дымилась миска густой похлёбки с корнеплодами и кусочками сушёного мяса. Ариона не было — видимо, на каком-то совете.
Пока Абиль ел быстро, почти механически, Эмилия расспрашивала его о деталях рейда — о состоянии дальних тоннелей, о новых завалах, о слухах с поверхности, которые удалось подслушать. Амалия, пристроившись рядом, слушала, разинув рот. Я сидел в стороне, наблюдая за этой семейной сценой. Было странно видеть Эмилию в такой роли — не воина или хранительницы тайны, а сестры, дочери.
«А Жаниль… она сильно переживает? — спросила Эмилия тише, когда Абиль отодвинул пустую миску.
Он вздохнул, потёр здоровой рукой лицо. «Боится. Не за себя. За то, чтобы… чтобы ребёнок родился здоровым. В этих условиях… — он махнул протезом, указывая на каменный потолок. — И чтобы… чтобы у него было будущее. Не здесь. Наверху».
«Будет, — твёрдо сказала Эмилия, и в её голосе снова зазвучала та самая стальная уверенность. — Мы всё сделаем. Он будет бегать по траве, а не по камням».
Абиль слабо улыбнулся, и это преобразило его суровое лицо. «Сперва бы благополучно родить. Ладно, пойду. Спасибо за еду, мама». Он встал, кивнул мне на прощание — уже чуть менее холодно — и вышел, его тяжёлые шаги быстро затихли в коридоре.
«Сильный парень, — невольно вырвалось у меня.
«Лучший разведчик и туннельщик, что у нас есть, — с гордостью сказала Лорин, собирая посуду. — И хороший муж. Жаниль — наше сокровище, лучшая травница после меня. Эмилия, голубка, не могла бы ты сходить в лазарет? У меня заканчивается корень мануки для обезболивающих настоек. Принеси, пожалуйста, из запаса. И желтый мох для антисептика».
«Конечно, — Эмилия встала. — Данхо, пойдёшь со мной? Пройдёшься».
Дорога в лазарет и неловкий вопрос
Мы шли обратно по знакомому уже маршруту. Вечерний (условный) цикл начинался, свет в световодах тускнел, на улицах становилось меньше людей. В какой-то момент, проходя мимо жилого сектора, я увидел, как из-за занавески в одной из ниш выглянула молодая беременная женщина с ласковым, усталым лицом и помахала кому-то внутри. Это, наверное, и была Жаниль, жена Абиля.
Именно этот образ, видимо, и спровоцировал во мне вопрос. Глупый, бестактный, дикий по своей неловкости. Он вырвался, прежде чем я успел обдумать.
«Эмилия, слушай… вы здесь живёте. В таких… условиях. Камень, темнота, теснота, постоянная опасность. Зачем… ну, это… — я запнулся, чувствуя, как горит лицо, но inquisitive mind журналиста (или просто любопытство обычного человека) перевешивало. — Зачем вам… заводить детей? Или вообще… заниматься… э-э-э… тем, от чего они появляются?»
Я не смотрел на неё, уставившись в стену туннеля, но краем глаза увидел, как она резко остановилась. Я рискнул повернуть голову.
Её уши, видные из-под чёрных волос, стали ярко-алыми. Не просто порозовели, а именно залились густым, постыдным румянцем. Её рот был слегка приоткрыт от изумления. Она смотрела на меня так, будто я только что спросил, зачем люди дышат.
«Ты… ты идиот? — выдавила она наконец, и её голос звучал выше обычного, сдавленно. — Полный, безнадёжный идиот».
«Нет, я просто… мне интересно! — попытался я защититься, чувствуя себя последним кретином. — Это же инстинкт выживания, в такой ситуации надо консервировать силы, а не…»
«А не что? Не любить? Не создавать семьи? Не надеяться? — она перебила меня, и теперь в её глазах, помимо смущения, вспыхнул гнев. — Ты думаешь, мы тут роботы, что ли? Каменные изваяния, которые только воюют и прячутся?»
Она шагнула ко мне, заставляя отступить к стене.
«Да, здесь тесно. Да, страшно. Да, каждый день может стать последним. Именно поэтому! Именно поэтому мы цепляемся за жизнь. За каждую её каплю! Любовь, дети, семья — это не роскошь, не «развлечение» для безопасного мира. Это наше оружие. Это то, ради чего мы выдерживаем всё это! Чтобы Жаниль и Абиль могли мечтать о будущем для своего ребёнка. Чтобы у Амалии, которая видела смерть родителей в четыре года, было ради чего улыбаться! Чтобы память о тех, кого забрали, продолжалась в новых жизнях!»
Она говорила горячо, страстно, её единственная рука сжималась в кулак.
«И «заниматься этим»… — она снова покраснела, но уже не от смущения, а от ярости. — Это не просто механический акт для размножения, дурак. Это близость. Это утешение. Это момент, когда два человека в этой вечной ночи и тесноте могут забыть обо всём и чувствовать, что они живы, что они нужны друг другу. Это акт веры в завтрашний день, даже если завтра может не наступить. Ты, со своим гламурным миром кратковременных романов и пустых связей, этого никогда не поймёшь!»
Она отвернулась, резко дёрнув плечом, и зашагала прочь по туннелю, оставив меня стоять в полной, оглушающей тишине, нарушаемой лишь далёким шумом водяного колеса. Её слова висели в воздухе, жгучие и обличающие. Я чувствовал себя не просто бестактным, а по-настоящему мелким. Она была права. Мой вопрос был вопросом человека, который привык к жизни как к шоу, где всё должно быть удобно, красиво и безопасно. Я не понимал самой сути жизни, которая продолжается вопреки всему. Которая любит, рожает и надеется не несмотря на ужас, а потому, что это единственный способ не сойти в нём с ума.
Я медленно поплёлся за ней, не пытаясь догнать. Этот неловкий, нелепый разговор стал для меня ещё одним, более болезненным уроком, чем любая история из архивов. Он показал пропасть между моим старым миром и их реальностью. И показал, как много мне ещё предстоит понять. Не умом, а сердцем.