...
Несколько дней слились воедино в полумраке лазарета. Время здесь, под землей, текло по своим законам, измеряясь не восходом и закатом, а сменой дежурств, затуханием и разжиганием светильников из жирного, коптящего мха. Для меня это был растянутый, болезненный миг, состоящий из пробуждений в холодном поту, горьких отваров, которые заставляла меня пить Лорин — лекарь с седой косой и руками-картами страданий, и тягучих часов полузабытья.
Лазарет был не комнатой, а нишей в скале, отгороженной тяжелым, грубо сшитым из шкур занавесом. Воздух здесь постоянно пропахал травами, кровью, мочой и чем-то ещё — сладковатым, гнилостным запахом открытых ран. И звуками. Боже, эти звуки.
Однажды, сквозь сон, я услышал сдавленный крик, а потом топот ног. Занавес взметнулся, и двое мужчин внесли мальчишку лет десяти. Его лицо было залито ало-багровой маской, одна рука неестественно вывернута. «Сорвался с верхней галереи у зеркального коллектора», — отрывисто бросил кто-то. Лорин, лицо её стало похоже на вырезанный из дерева ритуальный маска, бросилась к нему. Не было паники, только страшная, молниеносная концентрация. Я слышал, как хрустят кости, когда она вправляла сустав, слышал сдавленные стоны мальчика, кусающего кляп из кожи. Потом его унесли, и остался лишь запах свежей крови и звон в ушах.
В другой раз это был тихий, душераздирающий звук — плач матери. Она сидела на корточках у другой постели, где лежала девочка с горячечными, блестящими глазами и странной, синеватой сыпью на коже. Мать не рыдала, она выла беззвучно, крупные слезы капали на каменный пол, оставляя тёмные точки. Лорин положила ей руку на плечо, сказав что-то тихое и безнадёжное: «Лёгкие отравлены. От пыли с поверхности после взрывов. Ничего не можем сделать, только облегчить». Этот тихий плач впитывался в стены и сидел во мне комом в горле долгие часы.
Еда, которую приносили, была простой, но сытной. Тушёные корнеплоды, грубый, тяжёлый хлеб из подземного зерна, иногда — жевательное, солоноватое мясо неведомого тваря, пойманного в глубинных туннелях. Это была не кухня модного ресторана Сеула, где каждый ингредиент был произведением искусства. Это была пища выживания, и в ней была странная, суровая честность. Я ел, чувствуя благодарность не шеф-повару, а тем, кто рисковал, чтобы её добыть.
И каждый «вечер» — когда общий гул в пещере стихал на полтона — приходила она. Эмилия. Она входила без стука, просто отодвигая занавес. Не спрашивала, как дела. Она смотрела на повязки, проверяла температуру моей кожи тыльной стороной ладони (живой), иногда молча оставляла на тумбочке дополнительную порцию еды или чистую воду. Её присутствие было как глоток воздуха с поверхности — того, прежнего, свободного. Оно напоминало, что за пределами этой боли и этого полумрака всё ещё существует её непоколебимая воля.
Однажды, после её ухода, я не выдержал. Лорин меняла мне повязку на боку, её тонкие, сильные пальцы работали быстро и безболезненно.
«Лорин, — мой голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Её рука…»
Лекарь не подняла глаз, продолжая закреплять бинт. Но её движения на секунду замерли.
«Эмилии? Что с её рукой?» — спросила она, но в тоне не было вопроса. Было понимание.
«Да. Как… Как она потеряла её?»
Лорин закончила перевязку, вытерла руки о грубый фартук и села на табурет рядом. Её глаза, цвета выдержанного дерева, смотрели куда-то сквозь меня, в прошлое.
«Ей было восемь, — начала она ровным, безэмоциональным голосом, как будто рассказывала симптомы болезни. — Это было во время «Большой чистки». Солдаты Рано пришли в её квартал. Искали детей «с чистыми антропометрическими данными» для своих программ. Для… интеграции. Они врывались в дома и забирали. Родителей Эмилии забрали годом раньше. За то, что они в подпольной школе обучали детей старому языку. Не грамматике даже, а просто пели колыбельные на девешском. Их увезли. Мы их больше не видели».
Она сделала паузу, её взгляд стал ещё более остекленевшим.
«Эмилия осталась с младшей сестрёнкой и двумя соседскими детьми. Спрятала их в потайном отсеке под полом, в кладовой для зерна. Когда солдаты вломились к ним, они никого не нашли. Но один… он услышал шепот. Детский шепот. Он начал ломать пол. Эмилия выскочила. Не убежала. Она встала перед ним. Маленькая, худая, как тростинка. Бросилась на него, кусалась, царапалась. Хотела отвлечь, дать детям время через задний лаз уйти в вентиляционную шахту».
Лорин замолчала, её пальцы бессознательно сжали край фартука.
«Он отшвырнул её. Потом… у него был не штык, а тесак, для резки проволоки и… всего остального. Он даже не замахнулся. Просто, разозлившись, махнул её, чтобы отогнать. Как от назойливой собаки. Удар пришёлся по предплечью. Чисто. Кость, сухожилия… всё. Она даже не сразу поняла. Упала, смотрела на свою левую руку, которая лежала в пыли в полуметре от неё. Не кричала. Только смотрела. А солдат, увидев, что натворил, просто плюнул, развернулся и ушёл. Других детей он так и не нашёл. Они выжили».
В лазарете стояла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием какой-то старухи за соседней занавеской.
«Мы нашли её позже, — голос Лорин дрогнул, впервые за весь рассказ. — Она сидела, прижав культёк к груди, и вся кровь уже почти не текла — сосуды схватились. А руку… руку она так и не выпускала из поля зрения. Смотрела на неё. Я отнесла её сюда. Арион… Арион тогда сам собирал разбросанные по городу тела после той «чистки». Он пришёл, увидел её, и… это был единственный раз, когда я видела слёзы в его глазах. Он взял её к себе. Вырастил. А руку… хоронить не стали. Сожгли. По нашему обычаю, то, что отнято насилием, нельзя возвращать земле. Огонь должен очистить боль».
Она встала, отряхнулась. Её лицо снова стало профессионально-бесстрастным.
«Теперь ты знаешь. И прежде чем ты начнёшь жалеть её, знай: она сама ненавидит жалость. Она сделала из своей потери оружие. И тот протез… он не просто заменяет руку. Он напоминание. И ей, и всем нам. О цене, которую платит наша гордость. И о цене, которую должны заплатить они».
Лорин ушла, оставив меня наедине с леденящим ужасом этого рассказа. Я смотрел в тусклый свет светящегося мха на потолке и видел не его, а маленькую девочку с огромными чёрными глазами, смотрящую на свою отсечённую руку. Видел холодную, методичную жестокость системы, которую я называл «союзником». И видел ту самую сталь, которая родилась в тот день в пыли девешского дома. Это не была история мученичества. Это была история forging — ковки. Её выковали в адском горне, и теперь она была острее любого клинка.
И я понял, что моя собственная, изящная, гламурная боль от потери фанатов и комфорта — всего лишь пыль по сравнению с этой подлинной, выжженной в плоти и памяти трагедией. Эмилия не нуждалась в моем сожалении. Она, возможно, даже не нуждалась в моей помощи. Но она видела во мне инструмент. Орудие мести за ту восьмилетнюю девочку и за всех, кто был сломлен, но не согнулся. И впервые я не чувствовал себя использованным. Я чувствовал… страшную, всепоглощающую ясность. Тишину после долгого шума. Правду после морока сладкой лжи. И где-то в глубине, под слоями боли, страха и стыда, начало тлеть что-то новое. Не желание «спасти», а желание… заслужить. Заработать право находиться рядом с этой силой, рождённой из бездны. Даже если это будет последним, что я сделаю.