Неудачное наказание
Когда мы вышли на обширную утрамбованную поляну, служившую плацем, роты уже были выстроены в безупречные прямоугольники. Строгие голоса сержантов отдавали последние команды перед началом занятий. Я заметил капитана, стоявшего в стороне со скрещенными на груди руками. Его лицо было каменным, а взгляд, прикованный к Эмилии, излучал холодное раздражение. Он явно был не в духе, и атмосфера вокруг него казалась наэлектризованной.
Мы с Эмилией встали в хвост нашей роты. После кратких строевых приемов раздалась команда, и вся масса солдат плавно тронулась с места, переходя на бег. Нас ждала утренняя пробежка по периметру лагеря — маршрут, который мы в шутку называли «пятнашка», все пятнадцать километров по сложному рельефу: лесные тропы, участки разбитой дороги, легкие подъемы.
Для человека без подготовки это было бы пыткой. Я с горечью вспомнил свои первые дни, когда после пяти километров мир плыл перед глазами, а легкие горели огнем. Год муштры превратил это в рутину. Теперь я понимал коварный замысел капитана: сломить дух пленной физически. Мне стало не по себе от мысли, что эта хрупкая с виду девушка с тяжелым протезом должна выдержать такой марафон. Я уже представлял, как она спотыкается, как ее дыхание сбивается, как весь строй начинает нервничать из-за сбитого темпа.
Нас распределили так, что Эмилия оказалась в самой гуще роты, в плотном клину солдат. Я бежал рядом, чувствуя себя и тюремщиком, и невольным опекуном. Побег был невозможен.
«Слушай, — сказал я, стараясь говорить ровно, под такт бега. — Может, просто извинишься перед капитаном? Он человек строгий, но справедливый. Пятнадцать километров — это серьезно. Он может смилостивиться».
«Себя пожалей, — парировала она, даже не обернувшись. Ее голос был ровным, без одышки. — У тебя вид, будто ты тащишь на себе пушку, а не просто бежишь».
«Потом не жалуйся», — пробормотал я, слегка задетый.
В ответ она молча, на бегу, ловким движением здоровой руки задрала длинный рукав робы, обнажив протез. Ее пальцы нажали на почти незаметный выступ у «запястья». Раздался тихий, но отчетливый механический щелчок, и искусственная кисть зафиксировалась в одном положении, перестав болтаться в такт движению.
Я смотрел на это, пораженный. «Может, лучше его снять? Он же, наверное, тяжелый».
«Снимать будешь кого-то другого, — отрезала она, опуская рукав. — А меня оставь в покое».
«Но он должен мешать...»
«Ага», — односложно согласилась она, но в ее тоне не было ни тени жалобы. Было спокойное принятие факта.
«Налево! Бегом, марш! Потеряете девчонку — все отхватите по наряду вне очереди!» — прогремел голос генерала, и наш строй ритмично повернул, ускорив темп.
То, что произошло дальше, заставило меня забыть о собственной усталости. Эмилия бежала. Не ковыляла, не задыхалась, не отставала. Она бежала с идеальной строевой выправкой, в ногу с ротой. Ее дыхание было размеренным и глубинным, движения корпуса — экономичными и точными. Длинные волосы в хвосте ритмично бились по спине. Она не выглядела атлетом, но в ее беге была какая-то дикая, природная грация и невероятная эффективность. Казалось, она не тратит лишней энергии, а использует каждое движение с максимальной отдачей.
Я, признаться, ждал, что через три-пять километров она начнет сдавать. Но километр за километром она продолжала бежать в том же неизменном ритме. Ее лицо, освещенное утренним солнцем, пробивающимся сквозь тучи, было сосредоточенным, но спокойным. Ни тени страдания, только абсолютная концентрация. Эта стойкость, это молчаливое, физическое упрямство, исходившее от ее хрупкой фигуры, гипнотизировали. Девушки в моем мире были другими — их сила была в эмоциях, в харизме, в уязвимости. Сила Эмилии была иного порядка: первобытной, несгибаемой, как сталь ее протеза. В ней не было ничего хрупкого, несмотря на внешность.
Когда мы, вспотевшие и учащенно дыша, наконец вернулись на плац и перешли на шаг, она просто... остановилась. Ее грудь равномерно поднималась и опускалась, на лбу блестели мелкие капельки пота, но никакой истеричной одышки, никакого желания рухнуть на землю. Она стояла, слегка опустив плечи, и смотрела куда-то вдаль, будто только что вернулась с неспешной прогулки.
На лице капитана, наблюдавшего за финишем, я заметил мгновенную вспышку чистого, неподдельного удивления. Он быстро овладел собой, и его выражение снова стало непроницаемым, но искорка изумления, промелькнувшая в его глазах, говорила сама за себя. Он явно не ожидал такого.
Все последующие упражнения — отжимания, приседы, комплекс вольных движений — она выполняла с той же пугающей четкостью и выносливостью. Единственным упражнением, которое ей не покорилось, были подтягивания на перекладине. Она просто посмотрела на турник, потом на свою зафиксированную искусственную руку, и без слов отошла в сторону. В этом молчаливом отказе не было поражения — был холодный, трезвый расчет.
Дорога в столовую
Когда мы шли на обед, растянувшись нестройной колонной, я нашел ее рядом. Давление роты немного ослабло, и я решил попытаться снова, но уже без насмешек.
«Признаюсь, не ожидал», — начал я, глядя на ее профиль.
«Чего именно?» — она повернула ко мне голову, ее черные глаза были внимательными, но все так же нечитаемыми.
«Что ты так... бегаешь. Вчера на крышах — это ловкость. А сегодня — чистая выносливость. Где ты такому научилась?»
«Это расстояние — не самое большое, что я преодолевала, — ответила она просто. — У нас, в Девеше, все здоровые люди на это способны».
«В смысле?» — я не понял.
«Дети с десяти до восемнадцати лет, — начала она объяснять монотонно, будто зачитывала устав, — первые два учебных часа в школе посвящены бегу. Дистанция — около десяти километров. Точный километраж зависит от возраста и повышается каждый год. Взрослые обязаны бегать каждые выходные. Минимум — двадцать километров, также с градацией по возрасту».
Я смотрел на нее, не веря своим ушам. «Зачем? Это же... адская муштра».
«Это обязательно для всех, у кого нет медицинских противопоказаний, — продолжила она, не отвечая на мой вопрос. — Ведутся строгие учетные журналы на каждого гражданина. Все пробежки фиксируются. Неявка без уважительной причины карается крупным штрафом. Очень крупным».
«Но зачем? — настаивал я, чувствуя, как в голове складывается жутковатая картина идеально дисциплинированного, физически развитого, но загнанного в жесткие рамки общества. — Для чего вам такая... спартанская, я бы даже сказал, милитаристская подготовка? Чтобы быть выносливыми?»
«Чтобы мы были выносливыми... — она повторила мои слова, но в ее голосе вдруг появилась странная, тяжелая пауза, будто за этим простым словом стояла бездна непроизнесенного. — И готовыми».
«Готовыми к чему?» — спросил я, и мой голос прозвучал тише.
Она не ответила прямо. Вместо этого на ее губах на миг появилась кривая, безрадостная усмешка. «Ужас, да? А где вы, собственно, бегаете? Места в вашем городе-клетке ведь очень мало. Неужто на тех самых крышах?» — поинтересовался я, пытаясь сбить мрачное настроение.
«Нет, — она покачала головой. — Если бы вы внимательнее изучили нашу территорию, то заметили бы не только жилые кварталы. Поля за городом не просто для сельского хозяйства. Вдоль них проложены специальные беговые дорожки, размеченные метками. Дети бегут до отметки в пять километров и обратно. Взрослые — до десяти и обратно. Все четко, все под контролем».
«Да уж... — я выдохнул, пытаясь осмыслить эту информацию. — К чему такие... тотальные условия? Я не понимаю этой логики».
Она остановилась и повернулась ко мне вполоборота. Утреннее солнце высветило бледность ее кожи и глубину ее темных глаз. В них не было ни злобы, ни насмешки сейчас. Было что-то другое — усталая, древняя печаль и предостережение.
«Радуйся, что не понимаешь, — сказала она тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. — И надейся изо всех сил, что никогда не поймешь».
Она развернулась и пошла дальше к столовой, оставив меня стоять после пути, с холодком недосказанности, ползущим вдоль позвоночника. Ее слова висели в воздухе не вопросом, а зловещим пророчеством. Что-то очень важное, очень темное скрывалось за идеальным фасадом Девеша и вымуштрованными телами его жителей. И теперь я был вовлечен в эту тайну, связанный с ее хранительницей прочнее, чем любыми наручниками.