непонимание и азарт
Патрулирование и диалог
Два дня прошли в напряженном ожидании и рутине. Утром третьего дня наш отряд снова получил приказ на патрулирование Девеша. Город-призрак манил и тревожил командование — нельзя было оставлять его без внимания. В этот раз с нами была Эмилия. Капитан, видимо, рассчитывал, что вид родных улиц, пусть и пустынных, растревожит ее, заставит проговориться. Наивная надежда.
Нас снова сковали одним наручником — мое запястье к ее здоровой руке. Металл был холодным, но куда более странным и острым было другое ощущение — тонкое, почти невесомое напряжение, исходившее от ее мышц. Ее рука не была расслаблена; она была собранной, как пружина, готовая в любой момент сорваться. И вновь мой взволнованный взгляд скользнул по изящной линии ее протеза, теперь скрытого под рукавом формы. Этот «дефект», как я мысленно назвал его вначале, теперь казался не уродством, а частью сложного, безупречного пазла, который составлял ее сущность. В нем была странная, суровая красота, как в шраме воина или в сломанной, но выстоявшей скале.
Дорога до города занимала около часа. Чтобы разрядить гнетущую тишину, я решил заговорить. Моя попытка была одновременно тщеславной и неуклюжей.
«Эх, знали бы мои фанатки, что я скован наручниками с какой-то таинственной незнакомкой, — начал я с наигранной меланхолией. — Завидовали бы белой завистью. Или разорвали бы тебя на части».
Она бросила на меня короткий, оценивающий взгляд, полный неподделенного непонимания. «Пффф. Не смеши. Какие у тебя могут быть фанатки? Себя в зеркале давно видел?»
Меня это задело, но и заинтриговало. Она прикидывается? Или ей в самом деле все равно?
«Я, знаешь ли, довольно хорошо пою и танцую, — сказал я, стараясь звучать скромно, но это не вышло. — В моей стране я… весьма популярен».
Она фыркнула. «Мужчины, которые поют и танцуют перед толпами, — это не мужчины. Это артисты. Или клоуны».
«Почему ты такая консервативная?» — удивился я, впервые сталкиваясь с подобным отношением.
«Это не консерватизм. Это здравый смысл, — ее голос был спокойным, как будто она констатировала факт. — Популярность — это излишество. В ней нет никакой настоящей силы, только иллюзия. Тебя все знают, за тобой все следят. Какая в этом свобода? Мужчина должен быть… надежным. Как скала. А не порхать по сцене».
«Тебе точно девятнадцать? — не удержался я. — Рассуждаешь как моя строгая бабушка».
«А ты рассуждаешь как избалованный подросток, — парировала она беззлобно. — Слишком много самовлюбленности для твоих лет. Сколько тебе, кстати?»
«Двадцать пять».
«Что ж, признаю — выглядишь моложе. Но не задирай нос, звезда. Ты для меня — просто очередной солдат в форме оккупанта. И мне абсолютно все равно, кем ты был «там». Здесь ты — никто».
Ее слова, сказанные без злобы, а с ледяной, беспристрастной уверенностью, ударили сильнее любой насмешки. Они стирали все, что составляло мою идентичность: Данхо, айдол, звезда. Здесь, в пыли этой дороги, скованный с пленной девушкой, я и правда был никем. И это было одновременно унизительно и… освобождающе.
Возвращение в город-призрак
Мы вошли в Девеш через те же массивные, бесшумные ворота. И как только мы переступили порог, Эмилия изменилась. Ее плечи чуть ссутулились, гордая голова опустилась. Всю дальнейшую дорогу по безупречно чистым улицам она смотрела под ноги, будто не в силах вынести вид родного города, превращенного в музей под открытым небом.
Город был по-прежнему жутко идеален. Ни пылинки, ни сорванного листа, ни признака запустения. Эта стерильная чистота, поддерживаемая в отсутствие жителей, стала казаться мне самой главной уликой. Кто-то заботился об этом месте. Кто-то невидимый.
Я наклонился к ней, чтобы мой шепот услышала только она, ощущая близость ее лица. «Народ не исчез. Так?»
Она медленно подняла на меня глаза. Вблизи они были еще более поразительными — глубокие, как колодец, абсолютно черные, бездонные. В них отражалось небо и мое собственное, внезапно смущенное лицо. «Что?» — спросила она тихо.
«Вы не исчезли. Люди где-то здесь. По крайней мере, какая-то часть. Иначе… — я жестом обвел безупречную улицу. — Иначе здесь уже давно была бы паутина и пыль. И ты… ты не просто так нам тогда попалась. Ты вышла. Специально».
На ее губах дрогнула тень чего-то, отдаленно напоминающего улыбку. «Ха. Думала, ты просто красивая картинка с пустой головой. А котелок-то работает. Но не обольщайся. От меня ты ничего не добьешься».
«Я и не надеюсь, — ответил я, и моя собственная улыбка стала шире, азартной. — Я сам все выясню».
Она покачала головой, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на сожаление. «Не занимайся саморазрушением, «спаситель». Лучше продолжай верить в свою благородную миссию».
«В каком смысле?» — спросил я, но она лишь пожала плечами, разрывая нить разговора. Стена снова была возведена.
Открытие и размышления
Мы провели в городе полдня, методично прочесывая уже знакомые кварталы. И снова — ничего. Ни звука, ни движения. Но теперь я смотрел иначе. Я искал не людей, а несоответствия. И нашел одно — рядом с низким зданием библиотеки, в тени декоративного кустарника, был едва заметный, аккуратно выполненный люк, напоминающий вход в подземную коммуникацию. В первый раз я принял его за часть канализационной системы. Теперь же он показался мне слишком… чистым, ухоженным. На нем не было ни ржавчины, ни налипшей грязи. Я заметил его краем глаза и решил промолчать, лишь мысленно зафиксировав местоположение.
Пока мы возвращались в лагерь, мой ум лихорадочно работал. Эмилия борется за что-то. Она что-то скрывает не из упрямства, а потому что должна. Весь этот остров, эта война, этот идеальный город-тюрьма… все было частью какой-то огромной, уродливой головоломки. Почему целый народ загнали в один город-резервацию? Почему Кизарэн, технологически развитая и, судя по всему, неагрессивная держава, пошла на открытое военное вторжение из-за этого клочка земли? Не просто так. Здесь было что-то. Что-то очень ценное или очень страшное.
Черт возьми. У меня никогда в жизни не было такого острого, всепоглощающего интереса. Ни толпы фанатов, выкрикивающих мое имя, ни мировые турне, ни миллионы на счетах, ни внимание самых красивых девушек — ничто не вызывало такого жгучего любопытства, такого чувства, что я на пороге разгадки великой тайны. Все в моей прежней жизни воспринималось как должное, красивая, но предсказуемая сказка. Здесь не было ничего знакомого. Здесь была грязь, страх, смерть и… она. Эмилия, которая, вероятно, вообще не понимала, кто я такой в «той» жизни. И в этом была странная прелесть. Для нее я был просто До Ун. Солдат. Возможно, враг. Чистый лист, на котором можно было нарисовать что-то новое, не будучи скованным грузом славы.
Возможно, я до конца не осознавал всей смертельной серьезности игры, в которую ввязался. Но черт побери, это было по-настоящему интересно. Впервые за долгие годы я чувствовал не эмоции, а живые, острые и опасные. И где-то в глубине души я начал сомневаться не только в словах Эмилии, но и в правильности всего, за что, как мне говорили, я здесь воюю.