Допрос
Дорога в штаб
После того завтрака, который скорее напоминал словесную дуэль, мы — капитан, я, девушка и два охранника — направились в главное здание штаба. Чтобы картина была яснее, стоит описать нашу временную крепость.
Наш лагерь был выстроен по принципу концентрических кругов, вгрызаясь в землю бывшей базы Рано. В самом эпицентре, подобно цитадели, возвышалось главное административное здание — штаб. Там, за толстыми стенами, решались судьбы операций, велись переговоры по шифрованным каналам и, как сегодня, проводились допросы. Там же хранились карты, архивы и ключевое оружие, а на верхних этажах располагались спартанские апартаменты командного состава.
Вокруг этой цитадели кольцом стояли казармы — длинные, одноэтажные серые здания, поделенные строго по родам войск. Танкисты с танкистами, летчики с летчиками, мы, разведчики, — отдельно. В каждой казарме была своя душевая, вода в которой работала по графику, и ряды двухъярусных кроватей. Личное пространство сводилось к тумбочке и крючку для формы.
Между каждыми семью казармами находились хозяйственные блоки — пункты выдачи обмундирования, ремонта техники и, самое главное, телефонные будки. Да, в наш цифровой век здесь царила контролируемая аналоговая тишина. Все частные устройства были бесполезны: мощные глушилки гасили любые сигналы, а электричество в жилых помещениях подавалось лишь на пару часов вечером. Нам выдавали фонарики на батарейках, и их тусклый свет по ночам выхватывал из темноты усталые лица. Иногда эта тишина и отрезанность давили сильнее, чем вражеские обстрелы. Мне, чья жизнь была постоянным онлайн-присутствием, особенно остро не хватало этого шума — даже хейта в соцсетях. Три месяца без интернета, три месяца без отклика от мира, который я знал. Иногда казалось, что моя прежняя жизнь, жизнь Данхо-айдола, была лишь ярким, далеким сном.
За кольцом казарм, за еще одним рядом колючей проволоки, ютились те самые серые бараки для пленных — городок-призрак, где теперь обитала лишь одна душа. Еще дальше, уже на окраине лагеря, располагались стоянки техники, а за ними начиналась настоящая война — окопы, укрепления, ничейная земля.
Лагерь стоял в густом, почти первозданном лесу, который служил естественным камуфляжем. Повезло, что мы заняли готовую базу, а не ставили палатки. Это был целый микрогородок с жесткой иерархией и своими законами.
И вот мы входим в цитадель — в прохладный, пахнущий бетоном, металлом и озоном от электроники коридор штаба. Нас проводят в комнату для допросов. Это было небольшое, почти пустое помещение. Посередине стоял тяжелый металлический стол, по одну сторону — два стула для нас, по другую — один, для нее. Ее пристегнули наручниками к ножке стула. Единственным источником света была лампа под зеленым абажуром, висящая низко над столом, создавая резкий круг света и оставляя углы комнаты в глубокой, зыбкой тени. В этих тенях, как я знал, прятались камеры с широкоугольными объективами и чувствительные микрофоны. Психология проста: человек, не видящий объектива прямо перед лицом, может расслабиться, забыть о записи. Иллюзия уединенности — лучший союзник следователя.
И теперь, в этом сценическом свете, я мог разглядеть ее по-новому. Когда она молчала, откинувшись на спинку стула, в ней была странная, хрупкая красота. Длинные черные волосы, собранные в низкий хвост, тяжелой волной спадали почти до колен. Ее глаза, такие же темные, как смоль, казались абсолютно черными, без видимых зрачков, — глубокими и бездонными, как ночное небо над морем. В них было что-то гипнотизирующее и чуждое.
Мы сели с капитаном. Я впервые оказался с ним так близко в такой формальной обстановке, чувствуя себя не солдатом, а каким-то статистом в плохом спектакле.
Допрос
Капитан открыл тонкую папку. «Савлиновна Эмина Аснап-къызы», — прочитал он, слегка коверкая непривычные для слуха слоги, и поднял взгляд, сверяя данные с живым человеком напротив.
«Эмилия», — поправила она спокойно, будто речь шла о неправильно поданном кофе.
«Простите. Эмилия».
«Бог простит», — парировала она с ледяной вежливостью, от которой по спине пробежал холодок.
Меня вновь поражало ее абсолютное, почти надменное бесстрашие. Она была в клетке, прикована, окружена врагами, а вела себя так, будто это мы должны были отчитываться перед ней. В этой девятнадцатилетней девушке с лицом ребенка чувствовалась несгибаемая воля, какая редко встречается даже у бывалых мужчин. И чем больше я на нее смотрел, тем сильнее во мне просыпалось странное, почти болезненное любопытство. Не жестокость, нет. Скорее, азарт. Как у человека, который нашел невероятно прочную, красивую ветвь и, несмотря на разум, хочет испытать ее на излом, чтобы услышать тот самый, решающий хруст. Мне дико хотелось увидеть, что скрывается за этой броней из дерзости и спокойствия. Увидеть в этих черных глазах хоть тень неуверенности, страха, просьбы.
«Вам девятнадцать?» — продолжил капитан.
«Да. Дату рождения сказать?» — в ее голосе вновь зазвенела знакомая язвительность.
«Было бы неплохо», — невозмутимо парировал он.
На мгновение в ее взгляде мелькнуло удивление — она не ожидала такой педантичности, — но она тут же взяла себя в руки.
«Двадцать второе июня, две тысячи пятого».
«Благодарю».
Я сидел и просто слушал, чувствуя себя лишним. Моя роль была неясна даже мне самому.
«Итак, Эмилия, вы утверждаете, что находились в городе одна. Это так?»
«Ага», — ее ответ был скучным, показывающим полное отсутствие интереса к процессу.
«Почему вы остались одни?»
«Потому что я люблю этот город».
«А остальные не любят?» — капитан наклонился вперед, его голос стал мягче, почти отеческим.
«Не так сильно, как я».
«Где они?»
«Не знаю».
«Знаете, — голос капитана снова стал твердым, как сталь. — Вы должны рассказать».
Она медленно подняла на него свой черный, нечитаемый взгляд. «Я. Никому. Ничего. Не должна», — произнесла она, четко артикулируя каждое слово, вкладывая в них всю свою волю.
«Послушай, — капитан снова сменил тактику, сделав голос убедительным. — Мы хотим помочь твоему народу. Спасти ваш город от полного разрушения. Нам нужна лишь информация. Все, что ты скажешь в этой комнате, останется только между мной и Данхо».
Эмилия тихо фыркнула. Ее взгляд скользнул по темным углам комнаты. «Во-первых, спасаться нужно только от вас. Во-вторых, вы что, думаете, я настолько глупа и не вижу, что по всем углам этой коробки висят камеры и микрофоны?» — она едва заметно улыбнулась. «Я таких, как вы, насквозь вижу. Вы все играете в свои игры по чужим правилам».
Тень раздражения пробежала по лицу капитана. Он откинулся на стул, и его тон сменился на откровенно угрожающий. «Ты понимаешь, что если не станешь сотрудничать добровольно, информацию придется добывать другими методами?»
Ее ответ прозвучал тихо, но с такой леденящей окончательностью, что у меня по спине пробежали мурашки: «Даже под дулом автомата с разрывными пулями я вам ничего не расскажу».
В комнате повисла тяжелая пауза. Капитан явно не ожидал такого тотального, иррационального сопротивления. Он тяжело вздохнул, закрыл папку и повернулся ко мне. «Данхо. Возьми ее на общую утреннюю зарядку. Пусть посмотрит на дисциплину. И пусть помучается немного. Может, мысли прояснятся».
«Слушаюсь», — ответил я, внутренне содрогаясь от этой перспективы. Охранник отстегнул наручники от стула.
Диалог в коридоре
Мы вышли в длинный, слабо освещенный коридор. Шаги гулко отдавались от бетонных стен. Тишина между нами была густой и неловкой. Ее протез тихо щелкал при каждом шаге — ритмичный, неумолимый звук.
Я не выдержал. «Не понимаю, — начал я, глядя прямо перед собой. — Почему так сложно просто рассказать? Сотрудничать. Тогда, возможно, все закончится быстрее, и ты... и твой народ сможете жить спокойно».
«Твоему мозгу, — ее голос прозвучал рядом спокойно и почти с жалостью, — не дано понять некоторые вещи. Ты мыслишь готовыми шаблонами: враг, союзник, приказ, выполнил — свободен. Здесь все не так».
«Что ты скрываешь такого страшного?» — вырвалось у меня с искренним недоумением.
«О, сейчас возьму и выложу тебе все, откровенничать пойду», — она бросила на меня быстрый, насмешливый взгляд.
«Какая же ты... жестокая», — пробормотал я, не найдя лучшего слова.
«Говорит человек, который лично запер меня в клетке», — парировала она, и в ее голосе впервые прозвучала не ярость, а что-то вроде холодного разочарования.
«Слушай, это был приказ! — зашипел я, оборачиваясь к ней. — Если бы я ослушался, мне бы самому не поздоровилось. И я не знал, что ты... девушка. Я думал, мы преследуем диверсанта, опасного противника».
«То есть, по-твоему, я не представляю опасности?» — спросила она, и в ее черных глазах вспыхнул опасный огонек.
Я запнулся. «Эмилия...»
Она вдруг тихо рассмеялась — сухим, безрадостным смешком. «Боже. Я-то думала, вы, обладая всеми ресурсами, уже все про меня выяснили. А вы... вы даже медленнее, чем я предполагала».
И прежде чем я успел что-либо ответить, она назвала меня не сценическим именем, а тем, что было написано в моих армейских документах, тем именем, которое почти никто здесь не знал: «Расслабься, До Ун. Твоя роль в этом спектакле еще не до конца прописана».
Я остолбенел. Холодная волна прокатилась по телу. Она знала. Как она могла знать?
Но говорить было уже нечего. Мы вышли на плац, где под моросящим небом уже строились в ровные квадраты сотни солдат. Гул голов, команды сержантов, стук подошв об асфальт — привычная симфония армейского утра. И мне предстояло ввести в этот отлаженный механизм свою личную, самую непредсказуемую и опасную переменную.