Плен
Возвращение в лагерь
Когда я спустился во дворик, ее уже сковали наручниками. Она стояла, выпрямившись во весь свой невысокий рост, а ее напряженная поза напоминала загнанного, но не сломленного зверька.
«Ничего себе, баба, а пять парней еле поймали!» — громко рассмеялся один из новобранцев, Мичан, вытирая пот со лба.
Она лишь фыркнула, и даже сквозь маску был слышен ледяной презрительный тон: «Где ты тут парней увидел? Сплошной мусор с автоматами».
Капитан, сдвинув каску на затылок, шагнул вперед. «Поосторожней с высказываниями, дамочка. Вы не в самом выгодном положении находитесь».
«Иди к черту», — выпалила она без тени страха.
«Сколько вас здесь осталось?» — спросил капитан, опускаясь на уровень ее глаз, но его голос звучал жестко, как сталь.
«А вы что, слепые? Не заметили, что город пустой?» — ее ответ был резким, как удар хлыста.
«Я прошу без грубостей. Сколько таких, как вы? Диверсантов? Уцелевших?»
Девушка на секунду замерла, и в ее взгляде, едва видном из-под капюшона, мелькнуло что-то тяжелое — то ли боль, то ли отчаяние. «Никого нет. Я осталась одна», — проговорила она тише, и в голосе впервые послышалась не ярость, а усталая, бесконечная тоска.
«Где все?» — не отступал капитан.
Молчание. Она отвела взгляд в сторону, уставившись в стену, поросшую тем самым нежным плющом.
«Еще раз спрашиваю. Где люди Девеша?»
«Я больше вам ничего не скажу», — окончательно отрезала она, опустив голову. Все ее существо выражало непоколебимое, глухое сопротивление.
«Вяжите ее крепче и — в штаб. Там во всем разберемся», — скомандовал капитан.
С нее не стали снимать ни маски, ни перчаток. Поверх черных тактических перчаток щелкнули еще одни наручники, а свободное кольцо этих наручников надели на мое запястье. Я невольно взглянул на капитана с немым вопросом.
«Кто поймал, тот и отвечает, — пожал он плечами. — И мучается. Таков порядок».
«Классно, — проворчал я. — Будто я горел желанием за ней по крышам гоняться».
Было уже почти темно, тяжелые тучи грозились разверзнуться в любую минуту. До базы было около трех километров по пыльной дороге. Мы шли строем, растянувшись цепочкой с интервалами на случай возможной засады. Но сердце зоны было зачищено, и единственной нашей «добычей» была она. Я и моя молчаливая спутница шли в центре этого строя, плечом к плечу, связанные холодным металлом. Наши шаги отбивали неровный дуэт на щебне.
Тишину между нами, густую и неловкую, наконец прервал я. «Спина не болит?» — спросил я, отчасти из вежливости, отчасти из искреннего любопытства. После такого падения даже тренированное тело должно было ныть.
«Тебя это волновать не должно. И надеюсь, твое плечо болит. Очень сильно», — произнесла она с такой концентрированной ненавистью, что казалось, воздух вокруг нас зарядился статикой.
Плечо, куда пришелся удар трубой, действительно ныло, и я знал, что к утру будет цвести сине-багровым синяком.
«Не-а, вовсе не болит, — соврал я, стараясь звучать легко. — Чирком зайку не убьешь».
«Зайку не убью, а тебя — с удовольствием», — парировала она без колебаний.
«Какие мы злые, — я невольно усмехнулся. — Ты в плену, бегунок. Угомони свое эго».
Она сделала вид, что фыркает от смешка, но в ее следующей фразе не было и тени игры: «Только после твоей смерти».
Остаток пути мы проделали в полной тишине. Этот молчаливый поход под нависающим, грозовым небом, в котором мы были вынуждены идти синхронно из-за связывающих нас наручников, был страннее и напряженнее любой перепалки.
Пленный городок и особое задание
Вернувшись в лагерь, отряд по команде разошелся по палаткам. Я же, «счастливчик», остался стоять с прикованной ко мне пленницей под насмешливыми и любопытными взглядами товарищей.
«Так, Данхо, со своей «гостьей» — за мной», — бросил капитан, направляясь вглубь лагеря.
Мы миновали ряды палаток и вышли к необычному зрелищу. Позади основной базы располагался небольшой, искусственно возведенный «городок» из однотипных серых бараков, обнесенных двойным забором с колючей проволокой и вышками по периметру. Это был лагерь для военнопленных. Однако сейчас он был практически пуст — лишь в нескольких бараках томились пленные солдаты Кизарэна. Остальные строения зияли темнотой и пустотой, словно немые укоры.
Нас провели к одному из таких бараков на окраине. Капитан отпер тяжелую металлическую дверь. Внутри пахло сыростью, бетонной пылью и дезинфекцией. Первое помещение было просторным и пустым, если не считать аккуратной горы из серых одеял в углу — штук сорока, не меньше. Окна отсутствовали, свет лился с потолка от защищенных решеткой ламп. Вторая дверь вела в санузел: ряд унитазов и таких же открытых душевых кабинок, несколько пачек грубого мыла и рулонов дешевой бумаги. Под самым потолком, под самым потолком, было крошечное окошко, заклеенное мутной, пузырящейся пленкой, а за ним — частые прутья решетки. Выход был один — та же тяжелая дверь, у которой теперь постоянно дежурили трое охранников.
«Что ж, я рассчитывал, что мы найдем человек сорок, но ладно, — разочарованно произнес капитан, осматривая помещение. — Будем довольствоваться одной. Отдохни, — обратился он к девушке. — Завтра мы займемся тобой подробнее».
«Собой займитесь, полезнее будет», — тут же откликнулась она, не глядя на него.
Глаза капитана сузились. «Прошу больше не грубить. Здесь главный — я. И в моей власти решать очень многое, включая твою дальнейшую судьбу».
Девушка лишь презрительно фыркнула, но на этот раз промолчала.
«Данхо, отковывайся. Пойдем, получишь для нее комплект формы и принесешь сюда», — приказал капитан.
«Почему я?» — возмущение, накопленное за день, вырвалось наружу.
«Потому что теперь это твое прямое задание, — ответил капитан, выводя меня обратно на улицу и притворяя дверь. — Война в активной фазе заканчивается, но нам здесь стоять еще минимум год для обеспечения порядка. Так что ты будешь присматривать за ней, пока не решится ее вопрос».
«Понял», — пробормотал я, чувствуя, как на плечи ложится новая, неприятная обязанность.
По дороге к складу капитан замедлил шаг и понизил голос. «Эта девчонка — не просто беглянка. Она что-то знает. Что-то важное. Возможно, ключ к тому, что на самом деле произошло в Девеше, а может, и к слабому месту обороны Кизарэна в этом секторе. Информация, которая может спасти жизни наших ребят и закончить все здесь быстрее. Ты понимаешь, к чему я клоню?»
«Не совсем, сэр», — честно сказал я, хотя неприятное предчувствие уже начало сосать под ложечкой.
«Мы должны выведать у нее все, что можно. Сначала попробуем стандартные методы — давление, изоляция. Но если не сломается сразу... — он бросил на меня оценивающий взгляд. — Тогда в дело вступишь ты. Твоя задача — втереться в доверие. Расколоть ее изнутри. Сыграть на симпатии, на жалости, на чем угодно».
Меня будто окатили ледяной водой. «Понял. Но почему именно я?» — спросил я, уже догадываясь об ответе.
Капитан хмыкнул. «Ты ведь у нас звезда, сердцеед. Пол-Хансона по тебе с ума сходит, особенно девушки. Думаю, даже такая дикарка оценит твое обаяние. Или хотя бы не сразу плюнет тебе в лицо. Попробуй найти к ней подход».
Это была извращенная логика. Мои сценические улыбки и отрепетированные речи для влюбленных фанаток должны были помочь вытянуть военные секреты из пленной, которая час назад мечтала меня прикончить. «Я понял вас», — сухо ответил я, не питая никаких иллюзий.
«Вот и отлично».
Попытка контакта
На складе мне выдали стандартный серый комплект для пленных: бесформенную рубаху и штаны из грубой ткани, белье, носки и пару стоптанных тапочек. С этим убогим «приданым» я вернулся к бараку.
Внутри ничего не изменилось. Она сидела на бетонном полу в том же углу, прислонившись спиной к стене. Ее капюшон был все так же низко надвинут, маска скрывала нижнюю часть лица. Видны были только глаза, пристально и пусто уставившиеся в противоположную стену. Она не пошевелилась, когда я вошел.
«Эй, бегунок, — окликнул я ее, положив сверток с вещами на пол в паре метров от нее. — Вещи принес. Переоденься, хоть немного удобнее будет».
«Еще что сделать прикажешь? Катись отсюда», — ее голос был хриплым от усталости, но не менее колючим.
«Хватит язвить, — попытался я звучать мягче, вспоминая абсурдную инструкцию капитана. — Я просто хочу немного улучшить твои условия».
Она медленно повернула голову, и ее взгляд, полный неподдельного изумления и презрения, упал на меня. «Ты правда считаешь, что эта тряпка, — она мотнула головой в сторону свертка, — улучшит мое положение? Ты дурак или просто прикидываешься?»
«Она, по крайней мере, чистая и не такая тяжелая. А твой костюм... он же весь мокрый от пота и пыли, да и в нем, наверное, жарко», — продолжил я, чувствуя себя нелепо.
«О боже, профессор по комфорту нашелся, — с едкой насмешкой проговорила она. — Не твое дело, смазливый. Вы все, узкоглазые, такие заносчивые? Думаете, что знаете, что для других лучше?»
«Что за дискриминация?» — возмутился я автоматически.
«Слышу это от человека, в чьем плену я нахожусь, — парировала она без тени сомнения. — Богато. Еще раз повторяю: катись отсюда».
«Хотя бы будь благодарна, что тебя не убили сразу и что условия тут... относительно человеческие, — сказал я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Мы же, в конце концов, освобождаем твой город».
Она резко, истерично засмеялась. Этот смех прозвучал в бетонной коробке громко и жутко. «Насмешил! Спасибо, мой спаситель! Жизнью тебе обязана!» — выкрикнула она, и в ее глазах блеснули слезы — от смеха или от ярости, я не понял. Затем смех стих так же внезапно, как и начался. Она снова посмотрела на меня, и теперь в ее взгляде была только бесконечная, глубокая грусть. «В твоей ситуации, солдат, ты даже не знаешь, за что воюешь».
Она резко поднялась, словно отряхиваясь от разговора, взяла сверток с одеждой и, не глядя на меня, направилась в сторону душевой. Ее шаги отдавались эхом в пустом помещении.
«В любом случае, завтра ты должна быть в этой одежде! — крикнул я ей вслед, уже злясь и на нее, и на себя, и на всю эту ситуацию. — Не зли капитана!»
В ответ донесся лишь скрип открывающейся и захлопывающейся двери в санузел.
Лежа позже в своей армейской кровати, под мерный храп соседей по палатке, я не мог уснуть. В голове звучали ее слова, одно за другим. «Сплошной мусор с автоматами». «В твоей ситуации ты даже не знаешь, за что воюешь». И этот взгляд, полный тоски и презрения, который она бросила на меня в конце.
Кто она? Почему осталась одна в пустом городе? И что она имела в виду под тем, что я не знаю, за что воюю? Простые солдатские истины о союзах и долге вдруг показались мне бумажными и хрупкими. А в памяти упрямо стоял образ маленького дворика с цветами у стены атомной станции — единственного живого места в мертвом городе, где мы и поймали эту загадочную, ядовитую и невероятно одинокую девушку, чьего имени я так и не спросил.