Холодная Завеса Красного

9.

Мы играем в песочнице. У меня в руках совочек и формочки красного и желтого цветов. Вики сидит рядом и строит песочный замок. Я помню свои ощущения – я удивлена, как хорошо выходит смотровая стена, у нее и вправду получается красиво. Ее волосы светятся рыжиной. Мы, обе веснушчатые, сидим под лучами заходящего солнца.

В тот день ее мама пришла домой только к вечеру. Ее не было целых полтора дня. Вики ночевала у нас дома, и весь сегодняшний день тоже провела со мной. Мы тогда не понимали в чем дело. Я догадалась, только когда подросла. До сих пор помню, как она увлеченно прихлопывает сырой песок ладошкой, а я резко поворачиваю голову на ее маму, тихонько подошедшую сзади. Она хватает Вики и начинает обнимать ее так крепко, что та не сразу понимает, что случилось. Тетя Катя плачет. Она так сильно ревет, что у нее трясутся плечи, и лицо все мокрое от размазанных слез. Только потом мы поняли, что тетя Катя совершила нечто такое плохое, о чем не рассказывают.

После этого ее мать повысили, и они стали справляться лучше. Первые несколько лет после того как ее отца осудили за подстрекательство к перевороту, у них все было совсем голодно. Вики тогда было два года...

Я опускаю глаза, чтобы избежать взгляда Вождя, и прохожу вглубь холла.

У квартиры очень странная планировка – пройти дальше вглубь можно с двух сторон от стены, к которой пригвожден портрет Вождя. Один из коридоров, что левее, следует вдоль длинной стены, состоящей из сплошных окон. Другой же коридор правее, наоборот, следует вдоль глухой стены без единого отверстия, которая увешана фотографиями политиков и министров. Зачем ему изображения других людей, какими бы идейными они ни были?

Я выбираю стеклянную стену и иду дальше, тем более что Виктор следует прямо за мной. Мы оказываемся в большой комнате, в которой сходятся оба эти коридора. Здесь все как у среднестатистической семьи – диван, подушки, кресла, телевизор. Я даже чуть разочарована. Через перегородку вижу кухню, по которой сразу понятно, что ей редко пользуются. В глухой стене справа еще один коридор с окном, и в нем я замечаю четыре двери.

Виктор молча смотрит на меня, многозначительно улыбаясь, и я неловко кашляю.

Понимаю, что одна из дверей, скорее всего, ведет к его спальне. И мне очень страшно делать шаг в том направлении...

- Пойдем, - говорит он и указывает в коридор рукой, в которой все еще держит мой чемодан. В нем килограммов десять, думаю я, но, похоже, для него это просто пылинка...

- Ванная, - произносит Виктор, распахивая одну из дверей. Я молча пробегаю глазами по полкам и вижу, что среди склянок нет ни одной бутыли с жидкостью для волос. Обычный рабочий набор.

- Пустая комната, на всякий случай, - он открывает следующую дверь, - мой кабинет, - стол с креслом, захламленный множеством бумаг, и компьютер. Захлопывает эту дверь и открывает последнюю, - наша спальня.

Мне в глаза ударяет яркий солнечный свет, проходящий сквозь широкие и голые без занавесок окна. На потолке большая лампа, почему-то включена средь бела дня. Посреди комнаты я замечаю большую кровать, и мое сердце начинает биться быстрее.

Это пункт нашего назначения. Я знаю, что нужно сделать шаг вперед, потому что именно этого он наверняка ждал все это время. Но у меня слабеют ноги, и я нащупываю сбоку проем двери, о который спешу облокотиться. Никогда такого не испытывала. Животный страх, сердцебиение и бабочки, летающие в животе. Адреналин, выбросившийся в кровь, пеленой накрывает извилины мозга, и я отказываюсь соображать.

В этот момент Виктор ставит чемодан на пол, и направляется ко мне, двумя руками прижимая меня к проему. Я выдыхаю от того что легкие сдавлены, и деревянная балка упирается мне в спину, не давая возможности куда-то отступить.

Он прижимается губами к моим губам, и неосознанно я приоткрываю рот, целуя его в ответ. Его влажные губы трогают всю поверхность моей шеи и ушей. Я боюсь, что стоя так близко, он услышит барабанный стук моего сердца, которое так предательски стучит, но вместо этого он шепчет что-то непонятное мне на ухо, и я ощущаю неизвестное мне доселе чувство пожара, внезапно вспыхнувшего в нижней части живота. Мне кажется, сгорают все мои бабочки, которые опустились вниз. Я поднимаю руки и обхватываю его голову, запуская пальцы ему в волосы, которые послушно ложатся между ними...

И в этот момент мой голодный желудок издает громкое протяжное урчание.

Я прихожу в себя и поднимаю веки. Виктор стоит в сантиметре от меня и смотрит мне в глаза каким-то непонятным взглядом. Я еще не видела его таким сосредоточенным.

Он поджимает губы, и мне становится стыдно за этот звук, за дерзость, с которой я держу его за волосы и за наглость, с которой смотрю на него.

- Ты что, голодная? – интересуется он, все еще держа мое лицо между ладоней.

- Если честно, то выпила только кофе, - отвечаю я.

Он улыбается и произносит:

- Твой желудок против поцелуев. Давай угомоним этого говорливого демона.

Я смеюсь.

Он берет меня за руку и ведет на кухню.

- Ты теперь здесь хозяйка. Надеюсь, умеешь хоть что-нибудь готовить. – Он не спрашивает. В его голосе утверждение. Я, конечно, умею готовить немного, но до уровня моей матери мне еще далеко.

- А если не умеешь, то не страшно. Вот здесь, - он показывает на встроенный в стену на кухне компьютер, - все что надо: поварская книга, погода, маршруты, вопросы-ответы, новости...

- Новости? – удивляюсь я, - ты хочешь сказать, что там можно узнать свежие сводки событий и происшествий в Союзе?

Неужто и вправду новости? Такого не может быть...

- Нет, не так масштабно, как ты думаешь. Здесь только разрешенная к раскрытию информация из раздела политики и экономики, - он делает паузу и добавляет, - и того что происходит в мире.

- В мире?

Это слово действует на меня завораживающе. Никогда не слышала о том, что происходит в мире, тем более по телевизору. Все, что я когда-то знала о землях, расположенных за границей, было вычитано мной в разделах Большой Библиотеки – нашем основном ресурсе, написанном и поддерживающемся правительством. Именно обязательные к знанию библиотечные разделы мы сдаем на одном из трех последних выпускных экзаменах помимо прочего, но дальше эту информацию можно забыть, ибо она по большей части – ложь. Поэтому услышать от Виктора о том, что здесь можно узнать достоверные новости (они ведь для своих, а значит, не врут) для меня большое откровение.

- Да, - коротко отвечает он и ждет, что я скажу дальше.

- И то, что транслируется – все правда? – переспрашиваю я, ища подтверждения своим догадкам.

Мы смотрим друг на друга непрерывно, и я всеми силами пытаюсь не отводить глаз в сторону. Но взгляд Виктора намного сильнее и упрямее моего.

- Нина, ты в зоне «Холм-7», ты уже допущена к правде. – Настоятельным голосом произносит он.

Я не могу привыкнуть. Мне кажется, это какая-то придуманная история.

- Если ты о происшествиях в Союзе, революционных стачках и прочих беспорядках, - он делает ремарку вслух, - то здесь этого точно нет. Эта информация лишь для определенных отделов силовых структур. Но все равно это, - он показывает на монитор в стене, - открытый канал нашего городка, и он дает информацию, которая не вещается в рабочих зонах.

Он сейчас тем самым подтвердил, что недовольства существуют, происходят стачки и протесты. Просто мы этого не знаем. Население Союза информационно не связано между собой. Если где-то загорелся хвост, то лапа об этом не знает. Протесты, как пожары, локализуются на месте, пока не успели разрастись.

Я сажусь на стул на кухне, и спрашиваю:

- Тогда почему ты не боишься, что мне можно доверить эту информацию?

Виктор подходит к компьютеру, находит раздел новостей и включает онлайн. На заднем фоне начинает бурчать комментатор, но я продолжаю смотрю на него.

- Я знаю тебя уже пять лет. И все это время ты вела себя благонадежно.

Я оседаю на стуле еще больше. Он знает меня уже пять лет...

- Пять лет? – шепчу я.

Виктор снимает трубку настенного телефона и сует мне в руки.

- Выбери ингредиенты блюда и закажи на них доставку. Я буду в кабинете и приду к обеду, - договаривая, он разворачивается и уходит.

- Виктор? – кричу я ему в след, но он почти что сразу исчезает за дверью кабинета.

Я остаюсь одна в комнате наедине с тем, что он только что сказал.

Пять лет?? Он уже пять лет следит за мной? Я судорожно начинаю вспоминать, что делала, что говорила вслух и даже о чем думала в последние пять лет своей жизни. Но это нереально. Мне тогда было тринадцать, когда его глаз упал на меня. Но почему? Я понимаю, что, по всей видимости, все ожидания его я оправдала, раз я здесь. Но почему я?? Почему среди миллионов годных он выбрал ту, которую тошнит от коллективного мышления и псевдо-равенства? Неужели за все пять лет он ни разу не заметил мои плотно стиснутые зубы и шипение вслед тем, кого я ненавижу?

Что у него на уме?

Мои мысли обрывает женский цифрующийся голос откуда-то рядом, постоянно повторяющий «Алло?», «Алло?», «Вы меня слышите?»

Я подношу трубку к уху и отчетливо слышу женщину, все время повторяющую:

- Алло? Я Вас слушаю! Говорите!

- Алло... - шепчу я в ответ, все еще не понимая, что случилось.

- Говорите же, я слушаю, - произносит она.

- Здравствуйте, - выдавливаю я после паузы. – Хочу приготовить котлеты...

Это было первое и в принципе единственное, что пришло на ум.

Женщина в трубке сама предлагает ингредиенты, потому что я не знаю, что мне для них нужно. Я только поддакиваю, все еще думая об услышанном.

Пять лет. Только попробовать представить. Пять лет? Неужели такое возможно? Все последние пять лет, даже год после того, как от нас отстали надзиратели, на нас, точнее на мне лично все еще лежал незримый взгляд комитетчика. Виктор то и дело отвлекался от работы и наблюдал, наблюдал, наблюдал. Прочитывал мое досье, мой паспорт данных. А я так привыкла не нарушать из-за отца и надзирателей, что выросла благонадежным элементом. Уму непостижимо. Ни разу не нарушила объявленных запретов, за исключением тайного поедания шоколада под одеялом... Вот он и утвердился в своем решении насчет меня. Если бы он только слышал мои мысли. Если бы он только знал, о чем я на самом деле думаю...

И тем не менее, я не могу понять, почему именно я. Очень много симпатичных девушек, кого он мог бы выбрать, и они согласны были бы на жизнь со знаком плюс. На то, что Виктор считает своим достоинством – центральная зона и больше привилегий. Почему он не взял себе чью-нибудь дочку? Внучку чиновника из их круга? Почему ему нужна я, обычная девочка из рабочей зоны номер четыре?

Может быть, он одержим или психически расстроен? Я читала книги о таких заболеваниях.

Я решаю присмотреться получше.

Через три часа из-за угла на кухню показывается Виктор, облокотившись на стену плечом. Он смотрит на меня и то, чем я занимаюсь. У меня в руках ножик, и я режу хлеб – последние штрихи для обеда.

- Как раз хотела тебя звать. У меня уже все готово.

- Молодец.

Он уходит в большую комнату за стол, и я замечаю в его руках маленькую коробочку, которую он кладет справа от своей тарелки.

Я пристально наблюдаю за своим Партнером, вытирая руки об полотенце. Снимаю фартук и прохожу в гостиную к столу.

Мы сидим друг напротив друга. Я пользуюсь ножом и вилкой.

- За твой переезд и наше совместное будущее, - говорит Виктор, разливая шампанское.

Я поднимаю свой бокал, и говорю:

- Спасибо.

- Это тебе, - отвечает Виктор и протягивает мне ту самую коробочку.

Я наклоняюсь вперед и вытягиваю руку, захватывая коробку пальцами.

- Это портативный коммутатор: в нем и компьютер, и телефон, и еще много разных функций. Мини-все-что-надо. Можешь звонить в Министерство из любого места.

- Спасибо, - отвечаю я и, откладывая приборы, начинаю разворачивать. В коробке в специальном пазе лежит красивое устройство металлического цвета, похожее на мини-дисплей.

- Усовершенствованная модель, - поясняет Виктор.

- Это хорошо, что усовершенствованная, - говорю я, а сама думаю, что неусовершенствованная тоже сгодилась бы. Я бы не отличила. Вижу такое в первый раз. Мы всю жизнь обходились записками. Лишний раз кнопки коммутатора старались не жать. Да и сейчас я не особо нуждаюсь, чтобы он у меня всегда при себе был, этот коммутатор...

- И что, я сама могу позвонить в министерство по коммутатору?

- Да, принцип тот же самый, что и со стационарным. Только запрос выполняется моментально.

Я знаю, что через обычный домашний коммутатор можно связаться с правительством, точно так же, как это делает оно с нами. Но за все мои восемнадцать лет мы ни разу ничего не просили, ни разу не отправляли запрос и не просили с кем-то соединить. И мне, наоборот, всегда было страшно даже невзначай поднять трубку или просто задеть ее. Вдруг бы видеоокно загорелось, а в нем бы показался строгий работник Министерства связи и прислал бы за мной мозгоправку для «исправления», как нарушившую какой-нибудь запрет. Я-то точно знаю, что ничего бы не нарушила, но им можно даже не стараться доказать – никто и слушать не будет. Да и сами эти работники Минсвязи нам раньше тоже не звонили, за исключением последних нескольких недель в родительском доме. И теперь я понимаю, почему... Виктор дождался момента – моего совершеннолетия – и всеми силами претендовал на желаемое.

- Зачем он мне?

- Чтобы ты не потерялась.

Не потерялась? Вряд ли такое вообще возможно. Он так долго присматривал за мной, и это устройство ничем не лучше датчиков в моем теле... Неужели видеть, где я нахожусь по карте перемещений в паспорте данных – мало? Надо быть со мной на связи, если я вдруг выйду за пределы своей зоны? Я понимаю, что отныне с переездом Всевидящее Око устремило на меня свой взгляд вплотную, а цепкие пальцы Системы еще теснее сомкнулись у меня на горле, перекрывая спасительный воздух...

- Завтра официально узаконим брак, и ты подашь заявку на смену фамилии.

Я прикусываю губу. Мне всегда хотелось оставаться с той же фамилией, что сейчас. Бергин – фамилия моего отца и я всегда носила ее с гордостью. Отец у меня такой, что им можно гордиться.

- Виктор, - осторожно говорю я, - мне бы хотелось остаться Бергин.

Он перестает жевать и поднимает на меня глаза. Затем откладывает приборы и прикладывает салфетку к губам.

- Ты уверена?

- Да.

- Подумай, хорошенько.

- А зачем это делать?

- Ты теперь в браке.

Мы молчим.

- Ну, хорошо. Не заморачивайся. Это мы всегда можем сделать чуть позже. – Произносит он спустя минуту спокойно, но я чувствую в его словах напряженность.

- Спасибо.

- Завтра по этому адресу, - он протягивает мне свой черный портативный коммутатор, чуть потертый по бокам, на дисплее которого светится адрес и карта, - отпразднуем наш брак. Позови родителей и друзей.

- А ты?

- Мои родители уже приглашены. Спасибо, что спросила.

- А друзья?

Он делает паузу и сообщает:

- От друзей я устаю и на работе.

- Тогда это не друзья.

- Это неважно.

Мы снова едим.

- Скажи, пожалуйста, что дальше? – спрашиваю я, спустя какое-то время. Мне интересно знать, к чему он хочет прийти в итоге. У него наверняка есть план на года вперед, а возможно и на всю жизнь. Я бы хотела знать, что он задумал. Я ведь сама привыкла отвечать за свои поступки, а теперь придется строить план совместно, и еще отчитываться перед кем-то другим...

- Что именно?

- Наша жизнь.

Виктор откладывает приборы, вытирает рот салфеткой и подходит ко мне, так что я задираю голову.

- А дальше то, что мы – самая положительная и самая лучшая ячейка общества, - говорит он и целует меня в лоб. – Спасибо, было вкусно.

Он уходит в одну из четырех дверей, а я смотрю ему в след. Этот план слишком пространный. Он меня не устраивает. Либо то, что он сказал – отговорка, либо весь его план заканчивался на мне.

Не оборачиваясь, Виктор произносит:

- Я в спальне. Приходи, как закончишь.

Сердце снова начинает биться, а в мыслях начинается разброд. Да, мы теперь Партнеры, но я не чувствую желания отдаваться по первому зову. Мне больше интересно, почему он выбрал именно меня, и есть ли в том его списке засекреченных болезней что-то связанное с психикой? Возможно, если бы не его комментарий про эти злополучные пять лет, которые он ждал меня, то все было бы по-другому.

Убираю грязную посуду со стола и придумываю, что еще необходимо сделать. Ну хоть что-нибудь, чтобы оттянуть этот момент. Ноги опять подкашиваются и начинают дрожать.

Я иду в прихожую и смотрю на портрет Вождя. Он отвечает мне взаимным взглядом, и пока я прохаживаюсь взад-вперед, следит за мной из своей рамки.

Что-то здесь не так, приходит мне в голову. Что там внутри, между этими двумя коридорами? Я снова обхожу неведомый квадрат из стен, обосновавшийся прямо посередине квартиры. Там что-то есть... Внутри. Прикладываю ухо к самому портрету, обнимая холст и рамку.

В таком положении меня и находит Виктор.

- Что ты делаешь? – Удивленно спрашивает он.

- Обнимаю Вождя... - Говорю я, краснея.

- Дурочка. Пойдем, - смеется он и протягивает мне руку.

Я беру его руку в ответ, и мы идем в спальню.