Холодная Завеса Красного

8.

Виктор внизу.

Я быстро хватаю папин старый чемодан и начинаю собирать свои вещи. Если бы я часто ездила куда-то, то смогла бы сразу сообразить, в чем буду нуждаться, а в чем нет. Но это первая дорога прочь из дома. И скорее всего последняя и навсегда, и я совсем не знаю, чем его набить... Наконец, сумка утрамбована моей одеждой, расческой, зубной щеткой, сверху лег пластиковый паспорт. Я спускаюсь вниз, и все мои пожитки помещаются в одной руке. Не уверена даже, что почистила зубы, потому что после звонка коммутатора я делала все впопыхах, почти не понимая, что зачем.

И вот я стою на улице, на первой ступеньке подъезда. Виктор выходит из машины и берет у меня из рук багаж.

- Здравствуй, Виктор.

- Здравствуй, Нинель.

Знаю, что он сейчас может ответить, но все же делаю попытку:

- Мне бы не хотелось, чтобы ты звал меня Нинель. Мне нравится просто Нина.

- Твои родители сделали правильный выбор, когда назвали тебя Нинель. Нинель – это Ленин, основатель нашей страны, основоположник великой философии, которая на практике вылилась вот во что, - и он показывает рукой на утопающие в тумане стеклянные блоки нашей зоны.

Вот и он повторяет то, что я слышала тысячу раз.

Он не стеклянные блоки имел в виду, конечно, а бескрайние просторы социалистического учения, которое переросло в еще более высший уровень, называемый ими сейчас «режим Равенства». Официальное название из Большой Библиотеки. Высшая ступень социализма. Красивое название того, что прячет под собой культ личности и тиранию. Эти три слова и вовсе запретны. Если бы меня кто-то слышал, я бы сгинула в никуда уже завтра с утра.

- Поэтому зря ты пытаешься отказаться от имени настолько мощного и звучного. Он ведь был первым... Он создал то, что мы сейчас имеем.

Это ирония судьбы, наверное, думаю я, что мне приходится носить имя того, кто придумал абсурдный политический строй, в котором мне сейчас приходится жить, ненавидя того, кто его придумал. И не только мне. Миллионам. Миллионам, которые молчат, боясь наказания и репрессий. Мы это уже проходили... в двадцатом, в начале двадцать первого, после покушения на Вождя. И сейчас утихли, превратившись в серых, забитых в углу мышей. Никто не говорит об этом вслух, но все боятся и знают, что действовать нужно согласно предписаниям и директивам. Иначе ждет беда. Уже никто не пытается сказать слова против. А если и пытается, то подавляется на корню. Но мы, основная масса, об этом не знаем. Мы отрезаны информационно друг от друга – в этом весь их секрет. И если где-то и происходят мятежи, то мы о них не имеем ни малейшего представления.

Я еду на заднем сидении машины, и рядом со мной трясется чемодан. Виктор сидит за рулем, и я вижу его затылок с коротко постриженными волосами. Утренняя дымка мешает хорошо рассмотреть дорогу к нашему с ним будущему на всю оставшуюся жизнь, окутывая все уличные здания густым туманом все плотнее и плотнее. Но даже в этой густой дымке я вижу отражение неба, завешенного облаками, едва виднеющимися за смогом.

Сейчас, наверное, уже сложно представить, что в начале двадцатого века наше государство было другим. Мы были великой империей во главе с великим царем. У нас были конницы, балы, ярмарки, крестьяне, дворяне, запасы золота, драгоценных камней, угля, нефти... У нас было все. Это все уже однажды пытались разделить на всех. Сделать крестьян равными дворянам, каждому вручить кусок земли и свободы. Но в первый раз у них не получилось. И тогда пришли они. Красные. Члены коммунистической партии. И вырезали царскую семью, наконец, добившись своего. Уравняли крестьян с дворянами. Только вот общие запасы угля, золота и свободы между всеми нами никто и не думал делить. И крестьянам жить от этого не лучше стало. Наоборот дворяне опустились на коленки и превратились в новых крестьян. С тех пор никто из смертных не видел обещанного рая на земле. И многие из них наверняка не раз кусали локоть, коря себя за участие в том большом перевороте в начале двадцатого, со времени которого наша страна ведет отсчет.

Говорят, вопреки тому, что пишут в разделе истории в любой из книг в Большой Библиотеке, что в конце двадцатого пытались все закончить. Они хотели сделать революцию, но ничего не вышло. Бунт не удался, и страна осталась прежней, а железная хватка Вождя, контролирующего все ветви власти, стала еще бдительней и крепче. Мы вряд ли теперь узнаем все подробности – все это пересказывается только на словах, и то, бог знает, насколько искаженно. Но с тех пор Всевидящее Око стало заглядывать даже в самые тайные уголки жизни простых смертных. Мы стали жить прозрачной жизнью. И мы превратились в гиперболизированное отражение самих себя. Одно большое изничтожающее себя явление, за которым, наверное, интересно наблюдать со стороны.

Любопытно, что там думают о нас за границей. Те же самые журналисты. Смогу ли я когда-нибудь у них спросить?

- Ты, наверное, думаешь, куда мы едем? – прерывает мои мысли Виктор.

- Да, дорога не похожа на ту, что ведет к нашей соте.

- Все верно, - отзывается он, - мы будем жить в другом месте.

В каком другом месте? Я так и знала, что он что-то придумает.

- Не беспокойся... - Виктор разворачивает голову в пол-оборота на меня. Неужели мое волнение так сложно скрываемо? Чертова жизнь, родители даже не знают, что меня нужно искать в другом месте.

- За родителей тоже не переживай, - он немного улыбается, и я начинаю нервничать. Такое ощущение, что он читает мои мысли. Нет, вряд ли такое возможно. Вряд ли комитетчики изобрели что-то такое, о чем бы не пошел слушок... Мы бы все давно знали, народ – не дурак.

- Им уже прислали сообщение с новым адресом. Прости, кстати, что не поднялся с ними познакомиться. Мы сделаем это немного попозже.

Когда я уходила, мама напоследок сказала мне одну вещь, которая до сих пор вторит эхом в моей голове:

- Нина, девочка моя, знаю, что характер у тебя не подарок. Но постарайся все не перечеркнуть.

Потом она добавляет:

- Постарайся ради меня.

Я говорю:

- Обещаю.

- Не преврати его во врага.

Она знает, что она - мое самое уязвимое место, и ради нее я буду стараться сдерживать обещание, покуда смогу. Но даже если бы она не просила, я бы все равно понимала, что должна это сделать ради них, моих близких – враг в Комитете означает конец всему. На тебя по любому найдут управу, сфабрикуют дело, и, если повезет, ты выйдешь из колонии под старость, где-нибудь в тундре, если переживешь холод и голод, конечно. Если не повезет, то в один прекрасный момент тебя неожиданно заберет мобильный фургон и увезет до выяснения обстоятельств. А возможно прямо в нем тебе сделают смертельную инъекцию павулона и хлорида калия... Я своими глазами видела эти фургоны, матово-черные как смоль. Они появляются только по утрам, когда солнце еще не встало, но на улицах уже светлеет. Их чаще всего видят дворники, шоркающие улицы своей истесанной метлой.

Я смотрю на коротко стриженные волосы на его затылке, и думаю, что возможно, все что я надумала – всего лишь страхи и видения. Не может быть все так плохо.

- Виктор, - зову я его, чтобы убедиться, что передо мной не враг, а мой Партнер.

- Да, дорогая? – отзывается он, снова поворачиваясь в полголовы. Он улыбается.

Ну вот. Я ведь все надумала, уговариваю я сама себя. Он не враг. Комитет – не приговор. Все будет хорошо. Я не должна сопротивляться. Так надо. Присмотрюсь к нему получше, он наверняка хороший человек. И отныне я решаю не злиться хотя бы какое-то время.

Все будет хорошо.

Все будет хорошо...

Машина останавливается, и Виктор поворачивается ко мне, пока большой шлагбаум перед нами приходит в вертикальное положение.

- Мы в центральной зоне. Район «Холм-7»

Я смотрю на него и понимаю, что мы въезжаем в закрытый район в центре столицы. Почти что целый город под названием «Холм-7», про который всегда ходили слухи, о том, что туда можно только попасть, но никогда — выбраться. Там находятся рабочие здания инновационного центра, который отвечает за все разработки нашей страны в сфере ядерных, информационных и биотехнологий, космоса и связи. Неудивительно, что КНБ примостился рядом с ними. Охраняют и приглядывают. Удобнее некуда... Но я никогда не думала, что они там живут.

- Поверь, так лучше. Квартиры здесь непрозрачные. Наоборот, ты не увидишь ни одного прозрачного здания. Все, что нас окружает — секретные комплексы, а я, как человек из Комитета, слежу за тем, чтобы они таковыми и оставались.

- Зачем? - Спрашиваю я.

- Когда-нибудь наша страна станет первой во всем, и это случится в частности благодаря тому оружию, что строится в этих стенах, - спокойно отвечает Виктор, и уголки его рта приподнимаются кверху.

За нами опускается шлагбаум, и мы едем вглубь высоких серых зданий с плотно закрытыми жалюзи, объезжаем ангары, огромные площадки с асфальтом, на которых выстроилась какая-то техника, невысокие здания с гербом Великого Союза, строгими узкими окнами, и останавливаемся позади них у высоких, тонких, как три карандаша, здания, уходящих далеко в небо.

Я запрокидываю голову и представлю себе, как страшно, наверное, случайно оттуда выпасть...

Виктор трогает меня за плечо, и я возвращаюсь на землю. У него в руках мой чемодан.

- Пойдем.

Мы заходим в лифт, и он такой широкий, что я не сразу понимаю, что это лифт. Единственное, что он имеет общего с лифтом в родительском доме — зеркало. Но здесь оно огромное, во все три стены, даже потолок отражает зашедших внутрь пассажиров. Оно не тусклое, как дома. Я вижу себя во всех красках. С четырех сторон нас освещают вертикальные светильники, а в левом верхнем углу на нас уставилась маленькая камера слежения, на которой еле видно мигает зеленый индикатор.

- Нажми «семь» и «ноль».

Я прикасаюсь к одному единственному интерактивному окошку на боковой панели, потому что не вижу больше, куда еще приложить свою руку. Окно оживает и, словно улыбаясь, предлагает мне десять цифр на выбор, кнопку «закрыть», «открыть» и «помощь». Жму «семь ноль». У меня складывается ощущение, что весь прогресс и новшества, которые они заполучили за прошедшие лет семьдесят нашей жизни, они применили в этом закрытом уголке для самих себя, скрашивая и так не убогую жизнь всеми плодами цивилизации, в то время как большинство из нас все это время жило в рабочих зонах, экономя электричество, газ и горячую воду, никогда не переедая, экономя еду по талонам, не зная лакомств и десертов, не имея возможности купить лекарств...

- Башня Звездная, - прерывает мои мятежные мысли Виктор.

- Там что, и звезда на самой вершине? — не удерживаюсь от любопытства я.

Виктор улыбается.

- Нет. Никакой союзной символики. Эти башни на вид одни из самых обычных небоскребов нашего Города. Так предусмотрено на случай войны.

- А она будет? — спрашиваю я.

Он пристально смотрит на меня и долгое время молчит. Мы уже даже успеваем прибыть на этаж номер «семьдесят».

- Нина, война когда-нибудь будет, - наконец, он отвечает совершенно спокойно. — Но только после того, как мы будем к ней готовы.

Вот оно что...

Вот какие планы они тут вынашивают.

По этой башне будут бомбить самой первой, а я тут как тут...

Мы идем к квартире номер 7007, и я до сих не привыкну к тому, что сквозь стены не вижу людей. Мне кажется, еще чуть-чуть и я забьюсь в истерике от чувства страха и удушья... Кожным покровом чувствую, как непроницаемые стены обступают меня со всех сторон, и я не вижу солнца сквозь их толщу. Мне становится тесно дышать. Неужели я смогу когда-нибудь привыкнуть к плотным кирпичным стенам...?

- Ты не прикреплена больше к рабочей зоне №4, - произносит Виктор, прикладывая свой пластиковый паспорт к магнитному индикатору, и дверь, мигнув зеленым огоньком, мягко открывается со звуком «пффф». — Теперь твой дом здесь, и ты можешь находиться в центре сколько хочется. Однако рабочая зона №4 и все остальные подпадают под ограничение «пять часов», - говорит он, пропуская меня вперед, - но, думаю, и этот запрет можно будет снять...

Я делаю шаг внутрь, и первое, что вижу — огромный строгий портрет Вождя в золотой рамке прямо напротив двери.

- Добро пожаловать, Нина, - говорит Виктор, а я ловлю на себе взгляд Вождя и мне кажется, что под любым углом он смотрим мне прямо в глаза, и что-то в этом укоризненном взгляде больно жалит и колет меня...