20
Высокие своды храма Стрэнджа терялись в багровом полумраке. Плавающие огни, ещё недавно пульсировавшие ровным золотом, теперь бились в агонии — их свет то вспыхивал, то почти угасал, окрашивая стены в цвета заката и запёкшейся крови. Воздух вибрировал с надсадным гулом трансформатора перед взрывом. Где-то далеко, за пределами защитных куполов, мир разваливался на части.
Локи стоял у распахнутых дверей трёх камер, скрестив руки на груди. Его лицо выражало скуку — идеальную, отточенную скуку существа, которое видело гибель цивилизаций и находило этот процесс удручающе однообразным. Но пальцы, сжимавшие предплечья, побелели от напряжения.
— Многие из них отказываются сотрудничать и пытаются сбежать отсюда, — произнёс он равнодушно, будто жаловался на плохую погоду.
Стрэндж стоял позади него, в центре зала. Его плащ больше не колыхался сам по себе — он обвис тряпкой, как и положено обычной ткани. Маг выглядел так, будто не спал неделю. Потому что не спал.
— Это же… — Стивен прищурился, вглядываясь в фигуру, забившуюся в угол дальней камеры. Свет упал на лицо. — Дочь Барнса?! Ну нет, это слишком. Открой дверь.
Локи не шелохнулся.
— Ты уверен? Она кусается. В переносном смысле. И в прямом тоже.
— Локи.
Бог Обмана вздохнул с трагизмом великого актёра, которому досталась роль швейцара. Едва заметное движение запястья — и дверь камеры Рейчел бесшумно скользнула в сторону.
Стрэндж упёр руки в боки, опустил голову, собираясь с мыслями. Рейчел вылетела наружу пулей, готовая драться, кусаться, требовать ответов — но замерла, увидев состояние зала. Стены, которые ещё недавно казались вечными, теперь покрывались мелкой сеткой трещин. Сквозь них сочился не свет, а что-то другое — серый, тягучий туман, в котором угадывались очертания других миров, других смертей.
— Нам нужен другой план, — глухо сказал Стрэндж.
— Времени нет, — Локи отвернулся к окну, за которым больше не было Нью-Йорка — только пульсирующая пустота. — Я сделал всё, что мог. Она — причина. Она тянет их сюда. Ей плевать, что мир разрывает.
— Это не так! — крик Рикки расколол тишину.
Она вцепилась в прутья своей камеры, её костяшки побелели. Лицо, мокрое от слёз, было перекошено яростью и отчаянием. Бекки Барнс, которая когда-то хотела как лучше, смотрела сейчас в глаза собственного кошмара.
— Тогда сделай что-нибудь! — потребовал Стрэндж, обращаясь то ли к Локи, то ли к самой реальности.
— Говори что! — голос Рикки сорвался на хрип. Она отпустила прутья и сползла спиной по стене, оказавшись на полу камеры. — Я уходила, просила прощения, пыталась изменить ситуацию... Только... не говори мне снова идти к нему. Это не может быть решением. Я не могу… Я не вынесу, если он снова посмотрит на меня так, как в том кафе.
Рейчел переводила взгляд с одного на другого. Витиеватые золотые нити, всё ещё тянущиеся от Рикки к чему-то невидимому, пульсировали в такт её дыханию. Стены продолжали осыпаться. Куски бетона, не долетая до пола, растворялись в воздухе.
— Чего-то не хватает, — тихо сказала Рейчел.
Никто не ответил. Она подошла к камере Рикки, присела на корточки, заглянула в глаза женщине, которая была её тётей и одновременно — совершенной незнакомкой.
— Ты соврала мне. Ведь так?
Рикки мотнула головой, не в силах говорить.
— Ни единого слова, — повторила Рейчел её жест.
Младшая Барнс резко поднялась и развернулась к Локи. Подошла вплотную. Бог Историй смотрел на неё сверху вниз с выражением, которое невозможно было прочитать.
— Ты ведь Бог Историй. Чего здесь не хватает?
Локи медленно перевёл взгляд на Стрэнджа. В этом взгляде было что-то странное — не насмешка, не превосходство, а... Усталость. И вопрос...?
Маг ответил ему таким же взглядом. На секунду в зале повисла абсолютная тишина. Даже гул исчез.
— Верни их, — тихо сказал Стрэндж. — Тех, что ещё можно спасти. Верни их в собственные Вселенные. Нам осталось не так долго.
Последние слова он произнёс едва слышно.
Рейчел не поняла, что произошло в этот момент между двумя существами, стоявшими на разных концах шахматной доски мироздания. Но она увидела, как что-то дрогнуло в лице Локи. Что-то, похожее на согласие?
— Ни за что! — выкрикнула она, сама не зная почему. Тело среагировало быстрее разума: она отшатнулась от Локи и встала в боевую стойку. — Я никуда не пойду!
Локи посмотрел на Стрэнджа с выражением «я же говорил». Взмахнул рукой в сторону Рейчел.
— Смертные. Ни я, ни Верховный Маг не смогли исправить случившееся. Чего уж сможешь сделать ты?
Рейчел выпрямилась. Страх ушёл — осталась только злость. Чистая, холодная, спасительная злость.
— Может, я и смертная. Но это — МОЯ семья.
Она шагнула к Локи. Теперь она наступала, а он стоял неподвижно.
— Мои папа и мама. Моя тётя. Мой брат. Значит, мне и суждено их спасти. Я пойду к нему. Мы поговорим. Втроём.
Девушка развернулась и решительно направилась к ближайшей двери. Неважно, куда она ведёт — главное, что это выход. Её рука уже легла на холодную ручку, когда воздух перед ней вспыхнул оранжевым.
Стрэндж стоял у девушки за спиной, и его пальцы ещё светились искрами портала. Но портал был не перед ней. Он был прямо за её спиной. Маг шагнул вперёд и заговорил — медленно, внятно, вбивая каждое слово в сознание, как гвозди в крышку гроба.
— Они не твои родители. Они — родители твоего брата.
Рейчел замерла. Слова падали в неё и не находили дна.
— Какой же ты... — она сглотнула, подбирая слово, — гений. Значит, я пойду к брату. И расскажу ему план. А он у меня есть. Вы удивитесь!
Смех Локи прорвал тишину внезапно, как выстрел. Он смеялся — искренне, от души, запрокинув голову, и в этом смехе не было злорадства. Было что-то страшнее: абсолютное знание.
— Это не смешно! — крикнула Рикки из своей камеры.
— Предупреждал тебя, смертная, — выдохнул Локи сквозь смех, утирая несуществующие слёзы. — Объяснял, но ты не слушала. То, что есть в одной вселенной, не обязательно будет в другой.
Рейчел перевела взгляд на Стрэнджа. Тот молчал, но его лицо говорило за него.
— Но «брат» у меня здесь есть, — осторожно сказала она. — Ты же так сказал. Пусть меня нет в этом мире, но он есть?
— Он есть, — тихо ответил Стрэндж. — Но он тебя не знает. Он никогда не слышал о тебе. Для него ты — никто.
Рикки зарылась лицом в колени. Её плечи затряслись.
— Я ничего не понимаю! Хватит! — Рейчел рванула к Локи, схватила его за руку. — Хватит загадок!
Локи не отшатнулся. Наоборот — он мягко, почти нежно освободил свою руку и обхватил ладонями женское лицо. Его пальцы были холодными, как лёд Йотунхейма. Он развернул её к камере Рикки.
— Смотри, — шепнул Локи ей на ухо. — Смотри на неё. На виновницу. На разрушительницу целой Вселенной. На ту, что лишила твоего брата семьи.
Рикки подняла голову. Их взгляды встретились.
— Ребекка Барнс, — голос Локи звучал как зачитывание приговора, — стала причиной того, что из вас троих родился только один. Тот, кто сейчас живёт в этом мире. И он никогда не узнает, что у него могли быть брат и сестра.
— У него был отчим, — неохотно вставил Стрэндж, и Локи наконец отпустил Рейчел.
Тишина. Рейчел покачнулась, но удержалась на ногах. В голове не укладывалось.
— То есть как — из нас троих? Мы с Джеки… Нас нет в этом мире?
— В твоём мире вы есть, — начал Локи, прохаживаясь вдоль камер. — А здесь — нет. Здесь есть только он. И он не знает о вас. Ничего. Но если твои родители не рассказали тебе всей правды — значит, не захотели. Имеют право.
Рейчел оглянулась в поисках опоры. Стул — она готова была поклясться, что секунду назад здесь не было никакого стула — стоял ровно там, куда она могла бы рухнуть. Она села. Глаза блуждали по комнате, не в силах ни на чём остановиться.
Нас с Джеки нет в этом мире. Нашего брата нет в нашем. Но он — есть. И он жив.
— Ведь он жив? — спросила она в пустоту.
Никто не ответил.
— Он жив или нет?! — её голос сорвался на крик.
— Жив, — тихо сказала Рикки из своей камеры.
— И вполне здоров, — добавил Стрэндж.
Локи молчал. Рейчел вскочила, подлетела к нему, вцепилась в одежду Бога.
— Где он?! Скажи мне!
— Твой любимый папочка ведь показал тебе фото мамочки с другим? — Локи говорил ровно, без эмоций, глядя сквозь неё. — «Она с ним счастлива» — вот и ответ. Твой брат не хочет, чтобы папочка был с мамочкой. Он уже принял решение. И оно окончательное.
Рейчел замахнулась. Пощёчина прозвучала, как выстрел в пустом зале.
Локи даже не шелохнулся. На его щеке медленно проступает красный след. Он поднёс руку, коснулся его, посмотрел на пальцы — будто ожидает увидеть кровь.
— Гормоны, — говорит он ровно. — Подростки. Первая любовь, поспешная свадьба, семейные драмы — всё это проблемы другого меня. Слава мне.
Он раскинул руки, ожидая оваций. Тишина была ему ответом.
— Тебе пора, — Локи схватил Рейчел за запястье и потащил к выходу. — Спасибо, что заглянула. Ты меня развлекла. Но ты засиделась.
— Нет! Локи, прошу! — девушка упирается, цепляется за воздух, но стены и мебель расступаются перед Богом Обмана, не давая ей опоры. — Дай мне с ним поговорить! Я смогу его переубедить!
Они вышли на узкую дорогу, похожую на нить, протянутую над пропастью. Внизу клубятся миры. Миллионы миров. И почти все они умирают.
Локи остановился. Резко развернул её к себе.
— И что дальше? — его лицо в сантиметре от её. — Все нити оборвутся, никто не погибнет, тучи рассеются, а люди начнут там, где остановились восемьдесят лет назад? Твоего брата, которого двенадцать лет делали машиной для убийств, они смогут воспитать заново? Словно ничего не было?
Рейчел молчит, глотая слёзы.
— Ты уже не ребёнок, — тихо говорит Локи. — Пора повзрослеть.
Девушка вырывает руку. Слёзы наконец потекли по щекам, но голос не дрожит.
— А он — ребёнок? — она кивнула куда-то вниз, в пульсирующую бездну миров. — Чего так боится Рикки? Почему мама его не помнит, а папа о нём не знает? Можете молчать, как хотите, но он — мой брат. В этой Вселенной. В любой другой. Он потерял детство. А у меня оно было. И я не буду за это извиняться.
Локи замер. Что-то мелькнуло в его глазах. Может быть, тень его собственного, давно потерянного детства в тени Тора.
— Но я хочу ему помочь. Он — моя семья. А его мир рушится. Не хочешь помогать мне, папе, маме — дело твоё. Но дай мне шанс помочь ему.
Долгая пауза. Локи смотрел на неё так, будто видел впервые. Потом медленно кивнул.
— Одно зрелище забавнее другого, — медленно тянет Локи с удовольствием.
Мир сложился вокруг Рейчел резко, без предупреждения. Запах мокрого асфальта, выхлопные газы, далёкий гул вечернего города. Нью-Йорк. Но не тот, который она знала — более тёмный, более рваный, с неоновыми вывесками, которые горели слишком ярко, будто спешили выжечь себя до конца.
Холодный ветер ударил в лицо. Рейчел огляделась — она стояла на тротуаре, у входа в какое-то кафе. За стеклом горел тёплый свет, пахло кофе и свежей выпечкой.
И там, за столиком у окна, сидел он.
Рейчел узнала бы его из тысячи. Те же глаза, что у отца. Та же линия скул, что у матери. Только старше. Жёстче. Спокойнее.
Фрэнки сидел один, перед ним остывала чашка кофе. Он не читал, не смотрел в телефон — просто смотрел в окно, на прохожих, на вечерний город. Лицо человека, который привык ждать.
Рейчел шагнула вперёд. Толкнула дверь. Колокольчик звякнул.
Он даже не повернул головы. Девушка села напротив. Только тогда Френки перевёл на неё взгляд — равнодушный, скользящий, не задерживающийся.
— Свободно, — сказал он, кивая на соседние столики. — Я никого не жду.
— А я пришла, — отрезала она, не двигаясь с места.
Парень приподнял бровь. На этот раз — чуть дольше, чуть внимательнее.
— Мы знакомы?
— Нет. — Она подалась вперёд, опираясь локтями на стол. — Меня зовут Рейчел. Я твоя сестра.
Пауза. Он моргнул. Один раз. Потом второй. Усмехнулся — коротко, без злости, скорее устало.
— Сестра, значит. — Парень откинулся на спинку стула, разглядывая её теперь уже с откровенным любопытством. — И откуда же ты взялась?
— Из другого мира. — Она не отводила взгляда. — Там, откуда я, есть ещё и Джеки — мой брат-двойняшка. Там папа и мама вместе. Там я выросла, не зная, что у меня есть ты. Тебя там нет. А здесь нет нас с Джеки.
Он слушал. Не перебивал. Потом взял чашку, отпил кофе. Поставил обратно.
— Красивая история, — сказал Френки ровно. — Но я в кафе не за этим.
Он поднялся, бросил на стол несколько купюр.
— Фрэнки! — Рейчел вскочила, перегородила ему дорогу, уперев руки в боки. — Ты хоть на секунду можешь представить, что это правда? Что у тебя есть брат и сестра в другом мире, которые выросли с теми же самыми родителями?
Парень остановился. Посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах — не стена. Скорее, усталая броня.
— Ты ничего не знаешь, — сказал он тихо. — Сколько раз я стоял у её дома и не мог войти. Сколько раз видел, как он уходит, чтобы не делать больно, и делал этим ещё больнее. Я сказал ему этой ночью всë. И чего хочу. Он послушал. Потому что я имею на это право.
— Ты не имеешь права решать за них! — она ткнула пальцем брата в грудь.
— Имею, — он перехватил её руку, но не грубо — скорее, удерживая. — Потому что я — это они. Их кровь, их ошибки, их долги. Я не позволю им снова сделать больно друг другу. Или себе.
— Они любят друг друга! — Девушка не вырывалась, смотрела в упор. — В моём мире они вместе! Счастливы! У них есть я и Джеки! Это возможно, Фрэнки!
— В твоём мире, — он выделил каждое слово, голос стал тише. — В моём — другая реальность. Здесь она не помнит моего имени. Он не знал, что я существую. Здесь нет места твоим сказкам.
— Ты просто боишься! — Рейчел бьет его кулаком в грудь. Не больно, скорее, обозначая удар. — Боишься, что если они будут вместе, ты останешься лишним! Что они посмотрят друг на друга и забудут про тебя!
Он не шелохнулся. Но руку не отпустил.
— А ты? — Френки наклонился к её лицу. — Ты из своего идеального мира пришла меня учить? Там, где у тебя есть папа, мама, брат, счастливое детство? Кто ты для меня? Чужак с чужими требованиями. У тебя есть своя семья. А у меня — только эта. И я сам решу, что с ней делать.
Френки отпустил её руку. Рейчел отступила на шаг, упёрлась в спинку стула. Она посмотрела на него впервые, кажется, по-настоящему.
— Ты на него так похож, — выдохнула она. — Он тоже думает, что любовь — это когда уходишь, чтобы не сделать больно.
Фрэнки замер. В его глазах что-то дрогнуло.
— Так думает папа, или все-таки мама? — задаёт коварно вопрос Френки. — Все так легко и просто? «Приходи и скажи правду». Это моё право. Право того, кто вырос без них. Кто видел, как они калечат друг друга.
Френки направился к выходу. У двери остановился. Обернулся. Взгляд — холодный, как лёд. Но на губах — не усмешка. Что-то другое.
— Слушай, сестренка. — Голос глухой, почти неслышный. — Ты права. Я боюсь. И мне стыдно. Перед ней, не перед тобой. Так что я легко могу сказать тебе — катись в свой идеальный мир, где все катаются на радуге и какают бабочками. Здесь из тебя выбьют настоящее дерьмо, не успеешь повернуть на третью авеню. Тебе здесь не место.
Дверь хлопнула. Колокольчик звякнул.
Рейчел осталась одна. Смотрела на остывшую чашку, на две купюры на столе. Потом усмехнулась — уголком рта, криво.
— Идиот, — сказала она в пустоту.
Девушка вышла на улицу. Вечерний Нью-Йорк гудел, не замечая её. Фрэнки исчез в толпе.
И тогда воздух рядом с ней дрогнул. Локи.
— Я же говорил, — сказал он без торжества.
— А я не слушала, — огрызнулась она. — И правильно сделала.
Локи приподнял бровь.
— Он сказал «сестренка». В конце. Ты заметил? — Рейчел повернулась к нему. — Он не спросил, откуда я знаю его имя. Не удивился, что я назвала его Фрэнки. Он просто сказал «сестра». И ушёл.
— И что это меняет?
— Всё, — отрезала она. — Значит, он поверил.
Локи скрестил руки на груди.
— Допустим. И что дальше? Он не пойдёт к ним. Он сказал это яснее ясного.
— Пойдёт. — Рейчел смотрела в ту сторону, где растворился брат. — Не сейчас. Но пойдёт. Потому что он сказал главное. Про маму.
— И что же он сказал?
— Что боится. — Она помолчала. — Он не хочет делать ей больно. Как и папа. Как и все они. Они оба думают, что любовь — это уйти, чтобы не причинить боль.
— И ты полагаешь, он передумает?
— Я думаю, папа найдёт способ. — Рейчел сказала это так, будто речь шла о погоде на завтра. — Он всегда находит.
Локи смотрел на девушку долго, изучающе. Потом усмехнулся — без насмешки, скорее с удивлением.
— Ты действительно в это веришь.
— Да. — Она встретила его взгляд. — Потому что я их дочь. И я знаю, на что они способны.
Локи молчал. В его глазах мелькнуло что-то — не насмешка, не раздражение. Любопытство. Чистое, холодное любопытство бога, который наблюдает за муравьями, строящими плотину.
— Пора возвращаться, — сказал он.
— Нет, — она даже не шелохнулась. — Я не уйду.
— Это не обсуждается.
— Обсуждается. — Девушка скрестила руки, копируя его позу. — Ты можешь меня вышвырнуть. Но я всё равно вернусь. Ты же Бог Историй. Ты должен знать, как это работает. Если герой уходит в середине — история не дописана.
Локи прищурился.
— Ты не герой. Ты свидетель. А история на последних страницах.
— Значит, буду смотреть до конца. — Она усмехнулась. — Ты же любишь зрелища. А я — твой билет в первый ряд.
Бог смотрел на неё. Секунду. Другую. Потом вдруг рассмеялся — тихо, без обычного театрального размаха.
— Ты наглая, Барнс.
— Я знаю. — Она не отвела взгляда. — И я остаюсь. Потому что, если уж ты затащил меня в эту историю, пусть у неё будет нормальный конец.
Локи перестал смеяться. Посмотрел на неё внимательно, словно видел впервые.
— Мир рухнет через минуту, — сказал он ровно. — Ты это чувствуешь?
Она действительно чувствовала. Воздух стал тяжелее. Где-то за домами полыхнуло багровым — очередной разрыв реальности. Но она не двинулась с места.
— Тогда у тебя есть минута, чтобы решить, вышвыривать меня или оставить.
Локи молчал. Потом медленно кивнул.
— Твоя минута пошла, — сказал он, и в его голосе зазвучало что-то странное — не угроза, скорее... предвкушение. — Но я предупреждаю: ничего не изменится. Он не пойдёт к ним. Она не вспомнит. Твой отец не найдёт слов. Ты будешь стоять здесь и смотреть, как история разваливается на части.
— Не развалится, — сказала она.
Локи смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на горизонт, где мир дышал на ладан.
— Твоя минута, — сказал он. — Смотри.
Бог взмахнул рукой. Реальность раздвинулась.