19
День до допроса Баки провел в камере предварительного содержания. Это было не просто помещение, а отдельный микрокосм со своей иерархией, запахом страха, пота и дешевого моющего средства. Барнс вошел туда, и тишина наступила мгновенно — не напряженная, а почти уважительная. Он не тряс решетку, не орал на охранников, не задирал сокамерников. Он просто сел на скамью в углу, откинул голову на холодную бетонную стену и закрыл глаза.
Его авторитет был незримым, негромким, но неоспоримым. Он исходил не от бравады, а от абсолютной, леденящей уверенности. Он был спокоен, как скала в шторм, и каждый в этой камере инстинктивно чувствовал, что эта тишина — не слабость, а выбор. Его металлическая рука, скрытая рукавом, мерно поднималась и опускалась в такт дыханию. Время от времени он открывал глаза — холодные, оценивающие, словно сканирующие пространство на предмет угроз — и тогда даже самые отпетые старались отвести взгляд. Он был не тем, кого можно запугать или сломать. Он был тем, кого можно только временно задержать. И все, от мелкого карманника до ждущего перевода в тюрьму гангстера, понимали это без слов. Когда через сутки его вызвали на допрос, он встал без спешки, бросив последний, отстраненный взгляд на свое временное пристанище. Дверь захлопнулась, а тишина в камере продлилась еще добрых десять минут.
— Вижу, что в твоей голове пусто. Ты не знаешь, как начать допрос, — начал спокойно Баки, давая шанс.
— Я знаю, как выполнять свою работу, — нервно бросает Адам и садится напротив мужчины, швыряет папку с делом между ними. — Мне известно очень многое.
— Знать и уметь — вещи разные. Ты, очевидно, не умеешь.
Беспомощная злость стоит комом в горле молодого, не совсем перспективного офицера Клин, который о себе лучшего мнения. Жертва больших амбиций. Попытка давить на подследственного молчанием — одна из первых тактик любого следователя.
— Завтрак был неплох. Давно не ел каши, — спокойно рассуждает Баки.
Не то чтобы тишина влияла на него. Скорее скука. А также желание уйти от собственных мыслей в этой тишине комнаты.
— И как она, еда налогоплательщиков? — вскидывает подбородок Адам.
— Поверь, налоги я платил сполна.
— О, да? И когда же?
— В 40-х, — останавливает не начавшуюся тираду Баки. — Когда работал с 13-и, пошёл на войну в 17 и убивал, защищая свою страну. Прямо пока Гидра не украла мою жизнь.
Эту часть биографии Барнса офицер Клин знает. Он довольно подготовлен, но не знает, как этим пользоваться.
— Гидра — сказки для тех, кто готов верить в чистое зло. Прикрытие для преступников и байка, которой детей пугают, — злобно проговаривает офицер.
Обведя взглядом Адама, Баки подметил в нём знакомые черты — те же, что он когда-то видел в старом друге. «Была не была»
— Тогда с кем воевал и воюет твой любимый Капитан Америка? — спрашивает суперсолдат.
— С нацистами, — без тени сомнений отвечает Адам.
— Поначалу все мы так думали. Носишь его значок? Или ты из тех, кто скупает «клочок униформы Капитана Америка» с поля какой-нибудь битвы у тех, «кто умеет ценить прекрасное»?
Сарказм Баки больно задевает Адама, который видит в Кэпе кумира. На него Адам равнялся с тех пор, как ему исполнилось шесть. Клочок одежды Стива офицер себе позволить не может, но на заставке телефона Кэп отдаёт честь флагу Америки.
— Ну, кто-то спасает планету от угроз, а кто-то стал крышевать целый преступный мир, — язвительно упрекает Адам. — Как по-разному складывается жизнь, да?
— Кто-то «умирает» во льдах героем, а кого-то вынуждают стать оружием, без права выбора, — соглашается Баки. — Выходит так. Жизнь складывается чертовски по-разному.
— Кто был ещё в музее? — переключается Адам.
— Я, ты, ещё с десяток копов и парень, которого я застрелил.
— Выстрел пришёлся вглубь зала третьего этажа, — напоминает Адам и разворачивает отчёт баллистики.
— Ого, — безэмоционально говорит Баки. — И пулю нашли?
— Мы найдем. И пулю, и гильзу, и раненного, — уверяет Адам.
— Не стану мешать, парни. Делайте свою работу.
Офицер звонко закрывает папку с делом так, что стучит по бумагам ладонью в след. Гнев плохо влияет на Адама, ему это известно. Хороший полицейский сегодня на смену не вышел, а Барнса выпустят из-под стражи в ближайшие два часа.
— Молодая женщина ранена, мистер Барнс, — выкладывает карты на стол Адам, — и мне нужно знать, что ты с ней сделал. Где она? Вы заодно?
«Молодая женщина, ранена, что же Барнс с ней сделал? Заодно ли они?» — эти вопросы неизменно кружили голову самому Баки. За ночь он не сомкнул глаз. Страшно представить реакцию Саши на тот выстрел.
— Мы выследим её по камерам, — возвращает его к действительности Адам, унимая собственный пыл. — Вопрос времени. Часть камер была повреждена, но у города есть уши. А у вас, мистер Барнс, есть враги, которые с радостью поделятся информацией. А вот когда я найду её, привезу в участок с конвоем, в наручниках, обезвредив и лишив возможности сопротивляться, — Адам нависает над Баки, — тут я выясню: вы заодно, или она жертва. Это непременно случится, вот только шанса дать показания у вас уже не будет.
— Да ты нихрена вообще не знаешь, — пропускает смешок Баки.
— А ты значит, все знаешь?
— Всего не знает никто. Разве что Бог историй, — вдруг задумывается Баки.
— Ах да, такие как вы зовете их богами.
— А ты, конечно же, нет.
— Бог всего один, и выглядит он иначе, я уверен.
— Когда ты слабее существа, готового стереть тебя, нашу планету, или целый мир, лучше звать его так, как ему хочется. Не только потому что ты слабее, но и потому что умнее.
— Не нуждаюсь в твоей помощи правки моего мировоззрения.
— А ты и не получишь моей помощи. Несколько добрых советов. И лишь до момента, когда за мной придут.
Мгновенно Адам слегка повернул голову, словно за его плечом кто-то стоит. Большая ошибка. Прочистив горло, офицер Клин демонстративно открывает личный блокнот и готовится записывать.
— Придёт кто?
— Не знаю, — честно отвечает Баки. — Друг, враг. Кто угодно. Но это случится скоро.
— А может куда быстрее случится ещё одно убийство? Ты промахнулся, убил не того, — кривит лицо Адам. — Мы давно следили за зданием искусств и собирали улики на того, что проделал брешь в безопасности.
— Может стоило исправлять эту брешь? — вздернул брови, предлагает Баки.
— Мы работаем по закону.
— В то время как я содействовал тому, чтобы исправлять ваши ошибки. Пожалуйста.
— С чего вдруг такая щедрость? Ошибка тебе будет стоить дорого, скоро все узнают, что ты нарушил ваши криминальные правила. А что сделают с девчонкой?
— Всегда работал и работаю один.
— Не в этот раз, — подняв брови, говорит очевидное Адам. — Иначе мы бы оказывали первую помощь раненному, а не выслеживали её по камерам города.
Мэтт Мёрдок вошёл в участок не как адвокат, а как призрак судебной системы. Его трость отстукивала мерный такт по линолеуму, а невозмутимое, неподвижное лицо, скрытое за тёмными очками, заставило дежурного сержанта почувствовать себя подследственным. Он не тратил слов на формальности. Его голос, тихий и абсолютно плоский, звучал как приговор самой бюрократии.
— Сержант Барнс был задержан по ошибке в ходе несанкционированного наблюдения, которое, как я понимаю, не было санкционировано вашим надзорным органом, — произнёс Мёрдок, положив на стойку идеально сложенные документы. — Его алиби на вчерашний вечер подтверждено тремя свидетелями, включая сотрудника федерального агентства. Я не буду требовать компенсации за незаконное задержание и моральный ущерб, если вы немедленно прекратите эту… Оплошность.
Он даже не назвал это «делом». Это была «оплошность». Через час, подписывая бумаги об освобождении, следователь, который ещё утром горел желанием раскрыть «громкое дело об убийстве в музее», чувствовал себя школьником, пойманным на списывании.
Заходит другой офицер и говорит шёпотом Адаму, что пришёл адвокат Мэтт Мёрдок, и им придётся выпускать Баки прямо сейчас.
— И все-таки он умник, — обращаясь к напарнику, но глядя на Баки, со злобой говорит Адам.
— Не принимай это на свой счёт.
— Пошёл ты.
— Поверь, ты мне даже нравишься. Но есть очень ограниченный круг лиц, которым я доверяю в полиции.
Взгляд Баки на секунду обратился к стеклу, через которое за ними наблюдают другие полицейские. Это сигнал. Они все это знают.
Офицер Клин выскакивает за стекло смотровой и отсылает всех коллег на «срочный допрос». Среди них нет только секретаря, что вела запись. Это она — доверенный Баки в полиции. Один из. Она даст нужный сигнал в нужных кругах: Барнс выходит на свободу, он был один и не допускает оплошностей.
По дороге к выходу Баки встречает Сэма Уилсона. Тот стоял, заложив руки за спину, в своей камуфляжной форме летчика, но без куртки, лишь в темной футболке. Его поза была прямой, официальной, но в глазах, обычно теплых и ироничных, теперь бушевала буря. Он смотрел на Баки не как на друга, а как на объект разбирательства. В его взгляде было отвращение и горькое разочарование — это резало глубже любой открытой вражды.
— Ты такое разочарование. Я поручился за тебя, со всем твоим прошлым, тебя приняли к нам в команду. К Мстителям. И как ты отплатил?
— Мстителей давно нет. Как и нашей дружбы.
— Никто не стоит выше закона, Барнс.
— Да? Это я уладил дело твоей тёти, которая вдруг оказалась нелегалом из-за ошибки в документах. Что бы с ней было, если бы не я?
Сэм молчит, но не убирая взгляда. Взгляда, полного презрения.
— Именно поэтому я пришёл и поручился за тебя снова, — говорит Сэм. — Но это был последний раз.
— Не все в этом мире дано решать паре идиотов у власти. Власть принадлежит народу. И кто-то должен контролировать беспорядок.
Баки вышел на улицу, и первое, что он услышал, был сухой голос Мёрдока, уже подходившего к своему «Такси»:
— Бартон за углом. Будь осторожнее, Джеймс. Твоё сердцебиение в участке выдавало больше, чем любые улики. И… передай Саше, что её новый «друг» Майк слишком часто бывает в районе её дома. Слишком часто для случайных встреч.
И, не дожидаясь ответа, которого Барнс давать не собирался, Мёрдок растворился в потоке людей, оставив суперсолдата с колючим комом новых вопросов в груди.
Клинт ждал его у внедорожника, лениво прислонившись к капоту.
— Ну что, выпустили? — Клинт хмыкнул, открывая дверь. — Мёрдок, как всегда, обаятелен как скальпель. Поехали, у меня кофе остывает.
В квартире Клинта пахло кофе, порохом и домашним уютом — странной, но устойчивой смесью. Бобби мелькнула в дверном проёме, крикнула «Привет!» и скрылась, оставив их наедине. Клинт протянул Баки кружку.
— Не понимаю, что ты творишь, — начал Клинт без прелюдий. — Каждый раз, когда я видел тебя со Стэфани, вы ссорились обо всём, включая то, что ты её в постели не шлёпаешь. Прямо при нас с Бобби на званом ужине. А сейчас… На той крыше вы с Сашей выглядели как те самые молодожёны, которые почему-то разъехались, но до сих пор знают, как завести друг друга с полуслова.
Баки молчал, сжимая кружку в металлической руке недостаточно сильно, чтобы та треснула. Нечто хрупкое он ещё в силах удержать, а не задавить.
— Между нами с Бобби — быт, споры о мыле под ванной, — продолжал Клинт. — А между вами — целая война, общее прошлое и этот чёртов свет в глазах, когда вы рядом. Ты себя погубишь, пытаясь жить в двух мирах сразу. Ванда… Я не лезу в твои дела с Вандой, но, чёрт возьми, Бакстер, я видел, как она на тебя смотрит. Как на идеальную картинку в рамке. А ты в этой рамке задыхаешься.
— С Вандой всё кончено, — тихо, но чётко сказал Баки. — Она ушла. Забрала детей. Я… Я не мог быть тем, кем она хотела. Тем, кем она пыталась меня сделать. С Сашей все довольно просто. Ты пытаешься усложнять, но мы давно разобрались.
— Будь это так просто, — передразнивает Клинт и оглядывается, словно ищет поддержки жены, — ты был бы сейчас не здесь, а там, где она, пытаясь всё исправить, — парировал Клинт. — Но ты в моей квартире. И знаешь, где была вчера Саша, пока ты прожигал взглядом потолок камеры? Провела ночь, пытаясь выковырять у себя из плеча пулю, которой там нет. Потому что ты выстрелил в неё какой-то своей хитрой ху… штуковиной, которая растворилась. Но рана — настоящая. И боль — настоящая. И она не верит, что так бывает. Она копается в своей плоти, потому что твои методы для неё — по-прежнему дикие.
Баки замер. Он представлял себе её злость, её ненависть, но не это — не это отчаянное, физическое отрицание его помощи, его жертвы.
— Я должен ей позвонить, — выдохнул он.
— Да, должен, — согласился Клинт. — Но сначала выслушай. Я присматриваю за ней, потому что она в беде. Со стороны, друг, картина яснее.
Клинт допил кофе и встал, давая понять, что разговор окончен. Баки остался сидеть, глядя в пустоту, чувствуя тяжесть слов друга и жгучую необходимость одного-единственного звонка. Звонка женщине, которая сейчас, возможно, снова ковыряет в своём плече, пытаясь найти материальное доказательство его предательства, не понимая, что это доказательство её спасения растворилось у неё в крови, оставив только боль и неразрешимый вопрос.
Долгие гудки наполнили собой пространство. Первый, второй, третий… Наверняка, сейчас сработает голосовая почта. Она не ответит.
— Ты права не имеешь мне звонить после всего, что сделал! — раздаётся грозный голос Саши.
— Прошли почти сутки. Будь пуля в тебе, пошел бы сепсис, — рассуждает холодной головой солдат, — но ты чувствуешь злость и боль, от того что продолжаешь себя мучить. Прости, что выстрелил. Так было нужно.
— Нужно тебе?! Не сомневаюсь!
— Я пытался, Кексик, — устало говорит Баки, закрывая глаза, — так сильно и отчаянно пытался уйти от тебя, чтобы не мучать. Но у меня ничего не получается.
— Где пуля, Барнс?! — настаивает Саша, очевидно продолжая поиски её в своём теле.
— Её нет. Её больше нет. Клянусь тебе. Просто перестань искать, — почти умоляет он.
— Я её видела. Я её чувствую, — пыхтит в трубку Саша.
— Нет, милая. Эта пуля растворяется в теле, при взаимодействии с кровью. Я знал это, потому выстрелил, чтобы отвести от тебя копов.
В телефоне раздаётся звонкий удар пинцета о раковину. Она перестала искать.
— Хоть бы раз ты позвонил и спросил: «как твои дела?», — размышляет устало Саша.
— Как твои дела? — перебивает её Баки, не давая уйти от этой темы.
— Отлично, — довольно мягко отвечает она.
— Да? — приятно удивляется он.
— Конечно. Мои дела просто отлично. А как твои сутки в тюрьме?
— Оу, знаешь, ведь я впервые поел за пару дней.
Неловкость пронизывала каждую секунду затянувшейся тишины. Обычные, бытовые разговоры никогда не давались им. Попытка сделать вид, что всё хорошо, шла со скрипом, словно давно не смазанная дверь.
— Я тоже приходил к тебе, — вдруг признается Баки.
— Приходил куда?
— Ну, очевидно, не в аэропорт, как ты. У меня было другое место.
— Ты никогда не говорил об этом, — едва слышно говорит она.
— Я искал тебя, но ты сменила имя. Поиски оказались затяжными. Скорее, безрезультатными. Прости, что не поверил, что ты ко мне прилетела.
— Зачем ты говоришь это сейчас?
Голос Саши вдруг становится сухим и безразличным. В памяти Баки всплывают бесконечные страницы и документы на Александру Березину, которые неизбежно приводили в тупик. Она просто искрилась однажды. И навсегда.
— Моя жизнь была бы намного проще, если только бы мы… Смогли найти друг друга снова. Чуть раньше, чем спустя 70 лет.
— И кто же в этом виноват? — с прежним холодом продолжает Саша.
— Хотел бы я знать. И хотел бы сказать раньше, что люблю тебя.
— Но в этом нет смысла.
Качнув головой, мужчина молча соглашается и смотрит в потускневший экран телефона, не в силах сфокусироваться на имени. Буквы расплывались в цветные пятна, а после, будто сквозь воду, собирались вместе, вырисовывая несуществующий номер. Тишина в квартире Клинта стала гулкой, давящей, нарушаемая лишь отдаленным смехом его детей из другой комнаты.
— Но ты не ответила на вызов, — наконец произнес Баки, проводя ладонью по лицу, и в этих словах прозвучала усталость не от сегодняшнего дня, а от всех потерянных лет, звонков и несостоявшихся встреч, что тянулись за ним бесконечным шлейфом.