21
Тишина в доме, где теперь жил только Баки, нарушалась лишь редкими звуками старого здания. Он сидел в полупустой комнате, гладил Альпин и смотрел в стену, пока утро не сменилось днём, а день не начал клониться к вечеру. Прошлой ночью он вышел из тюрьмы, но так и не дошёл до Саши — не объяснил, почему выстрелил в неё и как пуля растворилась внутри.
Бесшумно, как всегда, в прихожую вошла Нат. Взгляд скользнул по пустым стенам, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость — быстро, как вспышка, и тут же сменившееся привычной насмешкой.
— Девиз русской разведки: никто не должен знать даже даты твоего рождения. Особенно даты смерти. — Она прошлась по комнате, разглядывая пустые стены. — Я думала, поэтому ты потерял след, Барнс. Но вы оба идиоты.
— Следи за тем, что говоришь, — устало бросает Баки.
— Она была влюблена. По глупости сказала тебе своё настоящее имя. Которое ты, конечно же, не нашёл.
— Но в деле Гидры написано, что она продолжала сбегать в аэропорт. — Баки наконец поднял глаза. В них не было злости. Только тяжёлая, выжженная усталость.
То, что Саша всё же прилетела к нему, не бросила, уже не было новостью. Тяжёлая правда, с которой он жил последнее время. Которая въелась под кожу и не отпускала.
— Значит, прилетела в страну. Прилетела не одна, — Наташа повысила голос, и в её интонации прорезалось что-то, похожее на отчаяние. — Скажи ты сразу, что у тебя есть ребенок, мы бы не зашли в тупик в самом начале. И тогда…
— Сын, — уточнил Баки.
— Я знаю имя. Оно может быть не настоящим, но да, я знаю имя. Фёдор.
Баки равнодушно бросил взгляд на Нат. Потом медленно, с достоинством человека, который устал от чужих открытий, указал ей на дверь.
— Она не может найти его в Гидре, потому что искать нужно в Щ.И.Т.е. Разведка. Работает на русских.
— У меня действительно есть сын. — Баки наконец посмотрел на неё в упор, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Нат не ожидала увидеть. Не боль. Не надежду. Спокойную, тяжёлую уверенность. — Вот только зовут его Френки. Метр восемьдесят ростом, шатен, голубые глаза. Работает он не на русских и не на Щ.И.Т. Работает исключительно на себя.
— Разведка, — отмахнулась Нат, не сдаваясь, хотя где-то в глубине её холодного, расчётливого ума уже начала формироваться страшная догадка. — Сука. Ты что сейчас сказал?
Её осенило. Баки не предполагал — он говорил с ней. Не гадал, не надеялся, не задавал вопросов. Просто называл имя, рост, цвет глаз. Она делала невероятные вещи, залезала глубоко в сеть, чтобы найти его сына в тайне от него самого. А Баки уже знал его в лицо.
— Когда? — только и спросила Нат.
Баки не ответил. Он смотрел в окно, где серый Нью-Йорк медленно зажигал свои первые вечерние огни.
Именно его, голубоглазого шатена Баки увидел на своём пути, когда был так близко к дому Саши. Тогда, после тюрьмы, после разговора у Клинта дома.
Мужчина вышел в ночь, не зная, что скажет, не зная, что сделает. Знал только, что должен увидеть её. Хотя бы издалека. Хотя бы убедиться, что она жива, что плечо зажило, что она больше не ковыряется в ране в поисках несуществующей пули.
Но так и не дошёл. Потому что на пути встал Майк.
— Слишком часто я нахожу тебя рядом с ней, — устало сказал Баки, и в его голосе не было угрозы. Только констатация факта, которая сама по себе звучала, как приговор.
— Могу сказать о тебе то же самое.
— Разве? — Баки сделал шаг вперёд, надвигаясь на парня, проверяя границы его упрямства. Но Майк не отступил. Не дрогнул. — Скажи мне, как это ты раньше меня оказался в Сибири? Я вылетел первым рейсом, но уже в Москве узнал, что Саша дома.
— Я был рядом.
— Да, был. — Голос Баки стал жёстче, в нём прорезалась металлическая нотка, которую Майк слышал только в перестрелках. — Это было удобно и безопасно для неё. Может, я позволял этому происходить слишком долго.
— Теперь же ты за чертой, через которую я не пропущу тебя.
Парень говорил равнодушно, будто обсуждал тактическую задачу, но его рука легла на грудь Баки — лёгкий толчок, скорее жест, чем удар. Но сам жест говорил о том, что парень готов стоять до конца.
Опустив глаза, Баки посмотрел на чужую руку на своей груди. Недоумевал, как парнишке хватило смелости. Он позволял Майку работать на себя иногда, они слабо общались из-за скрытности друг друга, но всё же Баки поведал ему о Саше. Доверял чуть больше, чем рассчитывал. Но это не давало Майку права вдруг вставать на его пути. Особенно сейчас, когда он вышел из тюрьмы и хотел объясниться за выстрел, который до сих пор горел между ними живой раной.
— Во мне нет излишней самоуверенности. — Майк слегка постучал костяшками по металлической руке Баки, и звук получился глухой, неживой. — Я знаю, что этот бой мне не выиграть. Поэтому я попрошу тебя этого не делать.
— На основании чего?
Догадки, а может и слепая надежда, всегда сидела внутри. А может Баки просто знал. Чувствовал каждой клеткой, каждой нитью, что тянулась от него к этому упрямому, замкнутому парню с глазами, которые были так похожи на его собственные. Но он хотел услышать это. Хотел, чтобы правда, которая копилась годами, наконец прозвучала вслух.
— На основании того, что я твой сын. А она — моя мать.
Слова упали в темноту между ними. Баки стоял неподвижно, только дышал чаще, и в его груди чувства смешались в бешеный коктейль — гнев, любовь, снова гнев, застревая на полпути, ускоряясь, как на «Формуле-1». Он смотрел на парня, на этого почти незнакомца, который носил в себе их кровь, их боль, их упрямство.
— Она плакала и обнимала меня, прежде чем соврать, что меня ждёт задание в России. — Майк говорил глухо, глядя куда-то в сторону. — Я был совсем мелкий, думал — дождь. А это был град её слёз.
— Когда это было? — Баки перебил, жадно ловя каждое слово, каждый обрывок прошлого, которого у него не было.
— В пятьдесят седьмом. Она дала мне адрес Миши Новака и соврала, что у меня задание — внедриться к нему в дом, узнать об «Александре». Наврала, чтобы я сбежал от Гидры и не захотел возвращаться.
— Миша её искал?
— Мы оба искали. Сначала он, потом я, когда его не стало.
На глаза парня навернулись слёзы. Он перестал их сдерживать. Стоял в темноте чужого двора, взрослый мужчина с оружием за поясом, и плакал, как тот мальчик, которого когда-то отправили в Россию с ложным заданием и настоящей надеждой на спасение.
— Я ненавидел её каждый день. — Голос Майка дрогнул, но не сорвался. — Ненавидел за то, что она пела мне колыбельные перед сном. Что возилась со мной, как с ребёнком, пока из меня пытались делать убийцу. Ненавидел за то, что солгала. Что осталась там. Что пропала. Что не помнит меня.
— В этом нет твоей вины, — тихо, но уверенно сказал Баки.
Мужчина опустил голову, потому что не мог смотреть в эти глаза, в которых плескалась его собственная, давно знакомая боль.
— А кто тогда виноват?! — парнишка сорвался, но тут же взял себя в руки, и голос его стал глуше, ровнее, будто он надел броню. — Нет. С неё хватит. Она счастлива с Уэйдом — значит, так тому и быть.
— Как она тебя назвала? — неожиданно спросил Баки.
Парень не ожидал, что фокус внимания сместится на него. Моргнул несколько раз, сбрасывая наваждение, резко вытер слёзы краем рукава — грубо, по-мужски, как делал это Миша всякий раз, когда смотрел на фото Саши с войны.
— Фёдор, — бросил Майк. — По паспорту я Фёдор. Но это только для документов. Она хотела назвать меня Фрэнки.
— Значит, Фрэнки, — Баки едва заметно улыбнулся.
Впервые за много дней, казалось, впервые за долгие годы. Он медленно, давая сыну время отстраниться, положил ладонь на его плечо. И на секунду — всего на секунду — Фрэнки не двинулся. Стоял, чувствуя эту тяжесть, это тепло, которого у него никогда не было.
Потом резко отдёрнул плечо.
— Не смей к ней подходить. Она не заслуживает снова рыдать взахлёб после очередного твоего ухода.
Быстро, не оглядываясь, растворяясь в темноте, как тень, которая боится света, Фрэнки ушёл, не давая шанса на споры.
С тяжёлым грузом, дающим ему странное облегчение, Баки остался стоять посреди пустого двора. Смотрел вслед, пока силуэт не исчез за поворотом. В голове крутилось одно имя, которое он теперь знал. Одно лицо, которое теперь не забудет.
Фрэнки.
Впервые сказав кому-то свою историю, Френки сразу же стал тем самым маленьким мальчиком, которого обманом выслали домой, в безопасное место, подальше от ужасов Гидры. От которых его родители сбежали много позже.
Маленького мальчика Баки и видел перед собой в ту ночь. Он пытался заснуть, сидя в пустом доме, но так и не решился даже позвонить женщине, на которую сам таил обиду зря. Потому что ему запретили. Это звучало глупо, даже в собственной голове, но потерять сына дважды Баки никак не мог.
Откровению между Баки и Наташей не суждено было состояться. Вдове пришлось довольствоваться тем, что суперсолдату уже давно известно, за чем она ради него гонялась не первую неделю.
— Так значит, ты видел его уже много раз и так и не понял, что парень твой сын? — в женском голосе сквозила издёвка, но глаза смотрели серьёзно, изучающе.
Белоснежная кошечка Альпин спала у хозяина на коленях, её дыхание было ровным, спокойным — единственное живое существо, которое не ждало от него ответов.
— Посмотри на моё лицо. — Баки небрежно обвёл рукой контур своего лица, и в этом жесте было столько усталой, горькой иронии, что Нат на секунду замолчала. — Нихуя уникального. Это не значит, что я отец каждому мальчишке. У меня в жизни не было столько секса.
— Грубить мне не обязательно.
— Но было весьма желательно, — мужчина поднялся, и Альпин недовольно мяукнула, спрыгивая на пол. — Спасибо, что зашла. Я не нуждаюсь в твоей помощи, как и говорил.
Тяжелая дверь открылась. Широко, приглашающе, не оставляя сомнений.
— Хочешь оставаться идиотом? Блестяще. Знаешь, у меня были дела поважнее, ими я и займусь. Мы в расчете.
Уже давно ответивший на такое Баки не стал напоминать, что Нат ему ничем не обязана. Это лишнее. Мужчина стоял в дверях, и в его лице не было ничего, кроме той же выжженной усталости.
С силой вырвав дверь из мужских рук, Нат хлопнула так, что поток воздуха поднял волосы Баки вверх. Дверь закрылась. Звук шагов стих очень быстро.
Достав телефон, мужчина посмотрел на экран. Потом медленно убрал обратно в карман.
Не сейчас. Не сегодня.
Нужно бы найти правильные слова. Слова, которые не ранят. Слова, которые не заставят её плакать снова. Слова, которые он искал всю жизнь.
Почти одновременно с тем, как Нат отправилась к Баки, её брат по товарищескому долгу, с которым они влезли в спасательную операцию «найди призрак», Клинт направился к Саше.
Она сидела на своей кухне, замотав плечо свежим бинтом, и смотрела в стену. Клинт вошёл без стука, остановился в дверях.
— Ты ведь знаешь, что пули там нет? — вместо приветствия, спрашивает мужчина.
— Откуда ты…?
— Баки сказал. Мне. Специальный боеприпас, растворяется в крови.
Разглядывая свои руки, которыми копалась в себе часами, Саша молчит, словно осознаёт, насколько была глупа. Не только в плане поиска того, чего нет.
— Зачем ты пришёл?
— Должен кое-что показать, — без сомнений отвечает Клинт и подходит ближе.
Мужчина достает из кармана ключи от машины, кладёт перед ней.
— Кладбище. Стейтен-Айленд. Рядом с могилой его сестры.
Девушка подняла голову. Взгляд острый, вопросительный.
— И что там?
— Увидишь.
— Скажи.
Лишь слегка покачав головой, мужчина отступает.
— Не моё дело. Я просто даю возможность. Решай сама.
Долго думая над сказанным, Саша все никак не могла решиться на это - приблизиться к его семье. Даже так. Особенно так. Однако Клинт сумел внушить это чувство — тебе решать. Девушка надела пальто, взяла ключи.
Кладбище оказалось огромным. Саша плутала между рядов, пока не наткнулась на табличку с именем Барнс. Ребекка Барнс, 1923–2010. Она остановилась. И тут же увидела второй камень.
Он стоял вплотную к сестринскому, почти вровень, как это делают, когда рядом покоятся несколько членов семьи. Будто человек, который заказывал эту плиту, не хотел, чтобы между ними было расстояние. Подойдя ближе и наклонившись, чтобы прочитать на заметно устаревшем камне имя, девушка удивилась тому, что разобрала.
Александра Березина. 1922–1945.
Ее имя. Ее девичья фамилию. Дата смерти — год, когда она должна была прилететь к нему. Саша смотрела на эти буквы, выбитые в граните, и не могла отвести взгляд. Баки выбил её девичью фамилию. Ту, которую она носила, когда они встретились. Ту, под которой она написала ему письмо, что прилетает. Ту, которую он запомнил. На всю жизнь. На восемьдесят лет.
А рядом — его сестра. Единственный родной человек, которого Баки не потерял на войне. Которого искал, нашёл, любил. И он поставил её могилу рядом с могилой женщины, которую, как ему казалось, больше никогда не увидит.
Глядя на два камня, Саша продолжала стоять. Ветер трепал волосы, бросал их на лицо, но она не убирала. Не могла оторвать взгляд от того, как эти две плиты стояли — плечом к плечу. Бекки и она. Семья. Он считал её семьёй. Даже когда думал, что она предала. Даже когда злился на неё.
Стояла до тех пор, пока поняла: всё это время, пока Саша искала сына, пока училась жить заново, пока злилась на Баки за выстрел, за то, что не пришёл, не позвонил, — он носил её в себе. Здесь, на этом кладбище, среди чужих могил, Баки приходил к ней хоть раз год? Разговаривал? Говорил, что ненавидит. И что всё равно любит? Восемьдесят лет.
В городе раздался взрыв.
Земля под ногами дрогнула, где-то за деревьями полыхнуло багровым — так ярко, что даже здесь, среди могильной тишины, стало светло, как днём.
Родной Бруклин изменился до неузнаваемости, но Баки лишь сокращал путь к своей старой квартире. Где-то за домами полыхнуло — очередной разрыв реальности. Сирены выли на разных частотах. Нью-Йорк метался в агонии.
Свернув в переулок, чтобы не толкаться Баки сразу понял, что сделал это зря.
Они ждали его здесь. Человек десять перекрыли проход с обеих сторон. Баки узнал двоих — работали на МакМиллера. Остальные — новые лица. Молодые, злые, с пустыми глазами.
— Мир рушится, — говорит Баки, оглядывая их. — А вы пришли с разборками.
— Твой мир рушится, Барнс, — отвечает тот, что стоит в центре. Как полагается, крупный, с бычьей шеей. — А у нас — бизнес. Ты перекрыл нам каналы после того, как Тодд сжёг наш склад.
— Торговать дурью — не бизнес.
— Это не тебе решать.
Баки шагнул вперёд, но оппонент даже не отступил.
— Ты правда думаешь, что мы пришли показывать тебе свою правду на кулаках?
Здоровяк махнул рукой, и из-за мусорных баков вышли ещё двое. У одного на плече, ни много, ни мало, гранатомет.
Под споры в толпе, на кой черт они приперли с собой РПГ на эту разборку, давно сидящий на игле придурок не обращал внимания, а уже закидывал на плечо гранатомет. Баки просчитал варианты. Нырять в переулок— не успеть. Бежать — подстрелят в спину. Принимать удар — бессмысленно.
В гущу тел влетел красный шлем. Ракета ударила в центр переулка, прямо в здание за спиной Баки. Татуированный наркоман полетел кубарем, ракетница выкатилась. Красный шлем мелькнул в дыму, и Джейсон Тодд пошёл по рядам, как косилка.
Реакция Зимнего Солдата не заставила себя ждать. Он вошёл в схватку рядом. Металлическая рука ломает рёбра, живая перехватывает нож, выворачивает. Кто-то пытается достать ствол — Баки ломает пальцы, забирает оружие, швыряет в стену.
Они бились плечом к плечу, не сговариваясь. Как будто всю жизнь дрались рядом. На крыше дома напротив мелькнула тень. Баки заметил её, но сейчас было не до того.
Когда последний из нападавших рухнул лицом в асфальт, переулок затих. Дым медленно таял. Сирены выли где-то далеко. Экстренные службы были уже в пути, но которым по счету был этот вызов? Гул толпы начинал нарастать.
Опираясь на колено, Баки тяжело дышит. Джейсон стоит напротив, снимая шлем. Его лицо в поту и копоти, но спокойное, усталое.
— Зачем? — спрашивает Баки, поднимаясь.
— Ты знаешь зачем.
— Знаю. — Баки выхватывает у трупа пистолет.
Приставляет к лицу Джейсона. Нажимает на курок.
Щелчок.
Пусто.
Джейсон не шелохнулся. Только смотрит — спокойно, без страха. Баки швыряет пистолет в стену, металлической рукой хватает Джейсона за горло и прижимает к кирпичной кладке. Пальцы смыкаются, перекрывая дыхание. Джейсон захрипел, но не сдается — вцепился в металлическое запястье, пытаясь ослабить хват, бьет ногой в корпус, заставив Баки пошатнуться. Свободной рукой достает нож, полоснул по предплечью — бесполезно, металл не берёт. Баки сжимает сильнее. Лицо Джейсона наливаетчя багровым, но он не просит пощады. Только смотрит — зло, упрямо, до конца.
— Ты развязал это, — хрипит от злости Баки. — Твоя война. Твои правила. Твои приказы.
Ответить Джейсон не может. Только хрипит, молотит ногами, пытаясь найти опору.
— Ты поставил их на ноги. Дал им каналы. А когда передумал — просто сжёг склад и ушёл. Думал, всё само рассосётся?
Снова дёрнувшист, Джейсон освобождает одну из рук и ножом задевает Баки по щеке. Кровь брызнула, но хват не ослаб.
— Хватит.
Металлическая рука горела от напряжения. Фрэнки стоял рядом, не двигаясь, не уходя.
— Ты следил за нами, — сказал Баки.
— Прикрывал. С крыши. На случай, если их будет больше.
— И что, было больше?
— Было. — Фрэнки кивнул в сторону тел. — Но вы справились.
Руку Баки все-таки раздал, тяжело дышал, глядя на Джейсона, который поднимался с колен, потирая горло. Металлическая рука всё ещё горела от напряжения. Фрэнки встал между ними, не двигаясь, но готовый вмешаться снова.
— Остановись, — сказал Фрэнки. И после паузы, впервые, словно пробуя слово на вкус: — Пап.
Слово ударило сильнее, чем любой удар. Баки перевёл взгляд с Джейсона на сына. Сильно сжал челюсть.
— Он не из нашего мира, — глухо произнёс Баки, возвращаясь к Джейсону.
Закончив откашливаться, массируя шею, Джейсон выпоямился. В его голосе, когда он заговорил, не было ни страха, ни злости. Только та самая наглая, циничная усмешка, которую Баки ненавидел в нём с первой встречи.
— Да, я уже заметил. — Джейсон перевёл взгляд на Фрэнки. — А у тебя реально много детей, да? Везёт, что и этот не хочет меня застрелить.
— Закрой рот, — обрывает его Баки.
Его сын шагнул ближе. В голосе появилась напряжённая нотка, которой не было раньше:
— Это он… Про Рейчел?
— Приятная девушка, — Джейсон небрежно повёл плечом, описывая в воздухе силуэт. — Рыжие волосы. Глаза… не помню, какие глаза. Но характер — огонь.
Наглец отбиваеи удар Баки сразу, как тот попытается схватить его за грудки. Джейсон уходит в сторону, разворачиваясь на пятках.
— Твой папа умеет быть благодарным. Да-да, я уже понял, что не из этого мира. — Он развёл руками, отступая на безопасное расстояние. — Мне бы вернуться обратно. Как-нибудь. Без лишних дыр в теле.
— Путь один, — Баки шагнул вперёд, его голос становится тяжёлым, как свинец. — Чёрный мешок.
Опустил руки, Джейсон замер, переваривая. Впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. На тоску. На что-то, что он носил в себе слишком долго.
— Разве это помогло? — тихо спрашивает Фрэнки.
Баки обернулся к нему. Сын смотрел спокойно, без вызова, без страха. Просто ждал ответа.
— Ты, — суперсолдат ткнул пальцем в Джейсона, возвращаясь к нему, — не отправляешься к магам только потому что ещё один труп этот мир уже не спасёт. Но ты, — Баки резко развернулся, притянул Фрэнки за куртку ближе, так, что они оказались лицом к лицу, — пойдёшь к матери и скажешь обо всём. Потому что куда более жестоко держать её в неведении, пока она продолжает искать тебя по всему миру, которому… — он запнулся, глядя в небо, где багровые сполохи разрывов уже не гасли, — …которому пиздец.
Разжав руку, Баки отступил. Сплюнул кровь на асфальт и, не оборачиваясь, пошёл туда, откуда ревели сирены — в дым, в хаос, в город, который разваливался на части.
Оставшись вдвоём, Джейсон и Фрэнки переглянулись.
— Суровый, — говорит Джейсон, провожая Баки взглядом. — Прямо как мой отец.
— Другой мир значит, — Фрэнки рассматривает парня с любопытством.
— Есть идея. — Джейсон натягивает шлем обратно, голос становится глухим, металлическим. — Где вход, там и выход. Работает почти всегда.
Red Hood протягивает кулак. Фрэнки секунду медлит, потом бьет своим. Коротко, по-мужски. Без лишних слов.
Джейсон обернулся. Шлем скрывал лицо, но поза была вопросительной.
— Ты ведь не из тех, из-за кого матери плачут в подушку?
Тишина. Сирены выли где-то далеко, но между ними она стала плотной, осязаемой.
— Моя мать не искала меня ни дня, — сказал Джейсон. Голос из-под шлема звучал ровно, без надрыва. — Но я за неё едва не умер. И сделал бы это снова. Извини, что так вышло с твоей.
Шагнул в темноту переулка, Джейсон растворился в ней, как будто его и не было.
Стоя в полном одиночестве, Френки смотрел в ту сторону, куда ушёл Баки. Потом на небо, где полыхали разрывы. Мир разваливался. Не завтра, не через месяц — сейчас, на глазах. Время текло сквозь пальцы, как песок.
Он думал о матери, которая искала его по всему миру. Об отце, который только что назвал его сыном. О девушке с рыжими волосами, которая пришла из другого мира и назвала себя его сестрой.
И о том, что у него, может быть, осталась одна ночь. Или час. Или минута.
Город за окнами агентства Уэйда Уилсона полыхал. Сирены выли на разных частотах, где-то рвануло так, что дрогнули стёкла, но Саша сидела за столом и смотрела в стену. Ей некуда было идти. Уэйд ушёл, отправив сообщение: «Так надо, Птенчик. Я тебя люблю». Она его уже и не искала. Сидела и смотрела в стену, пока мир разваливался на части.
В дверь постучали. Коротко, уверенно. Она не ответила — дверь открылась сама.
Майк вошёл, остановился в проёме. Тот самый парень, который пришёл в агентство с месяц назад, молчаливый, замкнутый, с глазами, которые видели слишком много. Который приносил ей иногда кофе, брал дела агенства. Который был рядом всё это время.
— Ты здесь, — сказал он. Не вопрос, констатация.
— А куда мне идти? — Саша усмехнулась, кивнула на окно. — Мир рушится, а у меня даже нет…
— Есть, — перебивает он. — У тебя есть я.
От неожиданности Саша подняла голову. Майк стоял перед ней, и в его лице не было привычной замкнутости. Он смотрел так, как смотрят на то, что искали всю жизнь и наконец нашли.
— Меня зовут Фрэнки, — говорит он. — Так ты хотела меня назвать. Но в документах записали Федор.
Слова будто падали и не находили дна.
— Я устроился в агентство, чтобы быть рядом. Чтобы понять, кто ты. Чтобы… — голос дрогнул, но Френки справился. — Чтобы убедиться, что ты в безопасности.
Медленно Саша встала. Словно боясь спугнуть, подошла к нему, протянула руку, коснулась лица сына. Щеки, скулы, глаза — такие же, как у Баки.
— Я искала тебя так долго, — сказала она. — Я не помнила, я не знала, но я чувствовала. Каждый день. Каждую ночь. Я…
— Я знаю. — Он взял её руки в свои. — Я знаю, что ты не бросила меня. Я знаю, что ты плакала, отправляя меня в безопасность, оставаясь здесь. Я знаю, что ты искала.
Саша смотрела на сына, не отрываясь.
— То, что случилось, — начал он, глядя ей в глаза, — не твоя вина. Но то, что ты сделала, чтобы всё исправить… Значит для меня всё. Я люблю тебя, мам.
Медленно Саша прижалась лицом к плечу сына, чувствуя, как бьётся его сердце. Он обнял её. Впервые в жизни.
Как бы быстро все ни летело к чёрту, в последние минуты, есть ли это действительно так, Саша хотела быть рядом. Отрицать этого она больше не могла. Баки сидел в переулке, где ещё не погасли сирены. Он сидел на ступеньках пожарной лестницы, сжимая что-то в живой ладони.
Она подошла к нему Остановилась в трёх шагах.
— Я знаю, что сильно изменился, — сказал наконец Баки. — Не понимаю, кто повлиял сильнее: Гидра или моя бывшая жена, но что-то меня навсегда изменило. Меньше всего на свете я хотел причинить тебе боль. Но делал это снова и снова. Снова шёл на красный, не в силах удержаться. Вдруг на этот раз всё могло быть иначе?
Какое-то время Саша молча смотрит на него — на человека, который поставил ей памятник, когда думал, что она мертва. На отца её сына, которого она искала и наконец нашла спустя десятки лет.
— Мой самый большой страх, — говорит она, глядя куда-то мимо него, в темноту, — узнать, что мы могли бы быть счастливы. Тогда, сразу. Ты, я, наш ребёнок. Обычная жизнь. Ты работаешь на какой-нибудь стройке, я сижу с сыном, потом устроюсь… Не знаю, в парикмахерскую. Куда угодно. Мы бы жили, как все. Но вместе.
— Но вместе, — повторяет он. — Звучит отлично.
— Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Она наконец переводит взгляд на Баки. — Иногда мне снится, что мы вместе. У нас дети.
— Может, где-то мы сидим за одним столом и составляем список продуктов, вместо того чтобы ссориться по телефону? — Баки усмехнулся. — Хочу верить, что это действительно существует. Хотя бы где-то. Пусть не здесь.
— А я не хочу, чтобы это было правдой, — говорит Саша. — Мне бы хотелось тебя здесь, а не в призрачном, отдалённом варианте событий, который я не ощущаю лично. Это уже не мы.
— Лучшие версии нас?
— Ты — единственная версия, что у меня есть. Была.
Она шагнула к нему. Один шаг. Потом ещё один. Села рядом на ступеньки, как будто они делали это сотни раз.
— Я знаю, — говорит Саша тихо. — Знаю, что ты поставил мне памятник. Знаю, что искал меня. Знаю, что ты любил меня даже тогда, когда ненавидел. И знаю, что у нас есть сын.
— А я не знаю, как быть другим, — признается Баки. — Не знаю, как не делать больно. Я не знаю, как…
— Замолчи, — перебивает она. — Ты всегда слишком много думаешь. Просто не уходи. Не сегодня. Не знаю, что будет завтра. Но сейчас — останься. Самое лучшее, что ты можешь сделать для меня — это заботится обо мне. И я обещаю, что отвечу тебе тем же.
— Я останусь, — сказал он. — Сегодня. А вообще-то, наш сын запретил мне к тебе приближаться.
Голос Баки был серьёзен, но вдруг мужчина услышал, как Саша заливается смехом. Недоумение на его лице заставило её остановиться.
— Ты это серьёзно?
— Не удивлюсь, если пустит кулаки в ход, — с ухмылкой добавляет суперсолдат.
Слова заставили Сашу задуматься. Когда Френки уходил, ничто в нём не выдавало намерений держаться подальше в будущем, или быть столь категоричным по отношению к отцу.
— Кое-что я приберег для тебя, — говорит Баки и бесцеремонно всовывает в ладони Саши браслетик.
В том музее, когда она бежала обратно, с руки слетел подаренный Уэйдом браслетик, над которым Баки имел неосторожность посмеяться. Но эта вещь дорога Саше, как и стеклянный шар, внутри которого целая вселенная. Хрупкая, завораживающая.
По щеке Саши стекла слеза. Девушка сжала мужскую руку в своих. Они сидели на ступеньках разбитого переулка, под выстрелы и сирены, и держались за руки.