Кто рискует - тот побеждает

На допросе пленному требуется назвать только четыре вещи: имя, звание, дату рождения и порядковый номер. Вне этой информации пленный имеет право хранить молчание. — Статья 17 «Международное гуманитарное право» Женевской конвенции.

Холодно. Неимоверно холодно, зябко и сыро. Кожа дрожит, зубы невпопад стучат, а дыхание — прерывистое и неравномерное. Такое ощущение, будто все тело обледенело до состояния хрупкого стекла, и стоит дотронуться до него — как оно тут же рассыпется на мелкие кусочки.

— Ханджи... Элизабет... Стоунбридж.

Или наоборот жарко? Очень душно, сухо и горячо. Будто кто-то до отвала забил печку углем, или даже несколько печек одновременно. Словно само Солнце направило все свои лучи именно сюда, отчего тут все плавится и испаряется за доли секунды. Невероятно хотелось содрать с себя кожу, вырвать волосы и откусить язык, чтобы напиться собственной кровью и утолить жажду.

— Капрал... сорок третий полк... легкой пехоты.

Голова словно сделана из ваты. Она парила в невесомости отдельно от тела, и еще чуть-чуть — и она подобно воздушному шарику унесется вверх, в самый космос. Из ваты? Невозможно, это же полный бред. Такое чувство, словно из черепа достали мозг и положили туда чугунную гирю. Так и хотелось опустить голову как можно ближе к земле.

— Двадцать пятое... пятое... девятнадцать девяносто.

Сколько уже прошло времени? Несколько часов? Сутки? Год?

— Один-Четыре-Девять... Шесть... Восемь... Один.

Почему ничего не видно? Потому что яркий прожектор светит в глаза? Или потому что здесь одна лишь кромешная тьма?

— Ханджи... Стоунбридж...

А почему не чувствуются ноги? Потому что они прикованы наручниками к железным прутьям? Или потому что их никогда и не было?

— Двадцать пятое... пятое... тысяча девятьсот девяностый.

Интересно, где сейчас Бенджамин и Терри? С ними все в порядке? Их тоже допрашивают, как и ее? Они — сильные ребята, как-нибудь выкарабкаются.

— Двадцать пятое... капрал... легкая пехота.

По ушам бьет резкий звук, какой обычно бывает при неработающем телеканале. А еще кто-то спрашивает про числа. Какие числа? Зачем вообще кому-то задавать вопросы о числах?

— Двадцать пятое... Элизабет Стоунбридж... Один-Четыре-Девять...

Желудок урчит. Хочется есть. И пить. И в туалет тоже.

— Капрал Ханджи... Стоунбридж... сорок третья легкая пехота...

— Ладно. Пока что хватит с нее. Лучше дай ей «вишню».

Вишня? Ягода? Тут что, деревья растут?

— Двадцать пятое мая... тысяча девятьсот девя... — договорить Ханджи не успела, так кто-то очень высокий и очень худой подошел к ней, и схватив ту за руку — что-то ей вколол.

Уже через несколько секунд ее разум хоть и ненадолго, но прояснился. Да, она сейчас была в закрытой комнате без единого окна или отверстия. Ее руки были действительно подвешены к потолку кожаными ремнями по запястьям, а ноги прихвачены стальными браслетами к торчащим из бетонного пола арматуринам. Если бы руки были чуть шире разведены в стороны, то это могло бы сойти за самое настоящее распятие. Напротив нее стоял стол, а на нем — старый телевизор, показывавший сплошную рябь. Из его динамиков доносился отвратительный белый шум, до невозможности болезненным эхом бьющим по барабанным перепонкам. А рядом со столом действительно стоял мощный осветительный прожектор, светивший ей прямо в глаза. Даже сквозь закрытые веки он мучительно обжигал сетчатку.

— Какое сейчас время года?

«Притворяйся слабым, пока ты силен. Притворяйся сильным, пока ты слаб».

— Капрал Ханджи Элизабет Стоунбридж. Двадцать пятое мая тысяча девятьсот девяностого года.

— Мы это слышали уже ровно сто пятьдесят шесть раз. Пожалуйста, не повторяй это в сто пятьдесят седьмой.

— Сорок третий полк... легкой пехоты.

— Да, мы это уже знаем. Скажи, какой сейчас год? Ну или хотя бы месяц?

— Один-Четыре-Девять. Шесть. Восемь-Один.

— Интересно, как ты вообще помнишь все это? С таким сотрясением, как у тебя, ты вообще должна сейчас пускать слюни, как больной синдромом Дауна. Удивительно.

— Капрал Ханджи... Стоунбридж.

— Ладно, хватит. Мы этим ничего не добьемся. Снимайте ее.

Сразу после этого из-за тени прожектора вышло двое человек, которые тут же поспешили освободить Ханджи. Не имея более опоры, она просто упала на холодный пол. Подхватив девушку под руки, ее повели в другую половину комнаты, где усадили на самую обычную деревянную табуретку прямо перед столом. Тут же она упала всей грудью прямо на твердую деревянную поверхность, а голову положила на собственные руки.

— Кхм... так дело не пойдет. У нее ведь нет проблем с сердцем?

— Ее здоровью позавидует кто угодно, сэр.

— Тогда устройте ей «американские горки».

Через несколько секунд Ханджи снова схватили за руки, и теперь она могла разглядеть, что в каждую из них ввели по самому обычному медицинскому шприцу. В одном из них была желтая... а может и зеленая жидкость. Другой же шприц был совершенно бесцветным.

Сначала ничего не произошло. Введя содержимое, шприцы были убраны, а Ханджи снова развалилась на столе. Для большего удобства она даже перевернулась на спину, и теперь ее широко раскрытые ноги свисали к полу. Голова, почувствовав под собой хоть какую-то поверхность, тут же захотела отключить сознание и восстановиться.

Уже почти провалившись в очередной полубредовый сон, Ханджи внезапно почувствовала, что не хочет спать. Вместо этого она вскочила и в бешеной истерии стала водить безумным взглядом по окружению. А еще она почувствовала, что ей совершенно не хватает воздуха. Она буквально задыхалась, и каждый ее вдох становился все глубже и все более жадным. Ей хотелось высосать весь кислород из этой комнаты, потому что если она пропустит хотя бы один глоток воздуха — она умрет.

А еще ей дико захотелось встать и сломать что-нибудь. Телевизор, например.

Судорожно вертя головой, словно это был пропеллер, Ханджи обнаружила так насточертевшую ей вещательную коробку, что она просто схватила ее обеими руками, и со всего размаху бросила о бетонную стену. Телевизор вдребезги разбился, стекло с жутким треском лопнуло, а внутри что-то громко взорвалось.

Следующим объектом в списке ненависти Ханджи был прожектор. Он все еще светил на то место, где она висела меньше минуты назад. Она мечтала разломать его надвое. А затем — вчетверо. Разбить его. Сломать. Уничтожить.

Ей не дали это сделать две пары крепких мужских рук, силой приложивших ее обратно к столу. Тут же ей на запястья были снова натянуты ремни, и теперь она снова была прикована.

— Успокойтесь, капрал. Лучше скажите нам, чего вы больше хотите на ужин? Жареный картофель с луком, или может быть лучше салат с курицей?

— Я капрал. Я — капрал Ханджи Стоунбридж!

— Когда уже подействует успокоительное?

— Уже совсем скоро.

«Какое еще к черту успокоительное?!»

— Сэр, Вы не боитесь, что она может подохнуть прямо здесь?

— Нисколько. Само собой, ее поштормит несколько дней, но жить будет. Неприятно, но не смертельно. Картер тоже через такое проходил в плену у моджахедов. От него я и узнал о «горках».

Ханджи все также жадно вдыхала воздух, но брыкаться перестала. Теперь она просто вовсю дышала полной грудью и водила испытывающим взглядом по сторонам.

Слева от нее стоял высокий, долговязый человек с короткими блондинистыми волосами и глубоко посаженными глазами. Справа же стоял крупный бритоголовый верзила, чей цвет кожи был похож то ли на шоколад, то ли на дерьмо. Оба они были одеты в черные куртки, а на плечах были вышиты какие-то золотые ножики.

Ей хотелось всмотреться в их лица повнимательнее, но внезапно она снова почувствовала холод. Желание крушить и убивать мгновенно исчезло, словно его никогда и не было. Ноги и руки снова стали ватными, а голова безвольно повисла на шее.

— Похоже, что подействовало.

— Двадцать пятое... пятое...

Обойдя стол и встав напротив раскинувшейся на нем Ханджи, та увидела перед собой немолодого плешивого мужчину в офицерском пиджаке. На его лице сквозь идеально подстриженные усы пробивалась явная ухмылка.

— Капрал, надеюсь вы можете меня слышать?

— Сорок третий полк...

— Само собой, вы меня слышите. По глазам вижу. — мужчина подошел еще ближе и, спрятав руки за спину, учтиво сказал, — Должен признаться, я искренне удивлен вашей стойкостью. Любой другой человек на вашем месте уже давно бы умер от истощения и умственной нагрузки.

На этот раз Ханджи не стала ничего говорить. Ей стало настолько плохо, что теперь уже было все равно.

— Но вы и сами должны понимать, что мы не закончим, пока вы не сдадитесь. Вечно сопротивляться вы не сможете. Поэтому просто избавьте нас от необходимости мучить вас. Хотите узнать, что такое «американские горки»?

Не рассчитывая на ответ, усач взял в руку по медицинскому шприцу, что до этого кололи ей в руку.

— В одну руку мы ввели вам адреналин, а в другую — транквилизатор. Вы ведь уже прочувствовали, как вас то бросает в раж, то в апатию? Сейчас вы как раз во втором состоянии.

Ханджи неотрывно смотрела на мужчину. Она не до конца понимала, что ей сейчас объясняли, но ей это и не нужно было. Какой-то далекий, еще не затуманенный наркотиками участок разума подсказывал ей, что так и должно быть, и что дальше будет еще хуже.

— У нас есть еще очень много средств и препаратов, которые мы можем на вас опробовать. Должен сказать, некоторые из них — экспериментальные, и мы не полностью уверены, что их эффект пройдет для вашего организма бесследно.

Озябшая девушка, теперь уже очень страстно желавшая спрятаться от леденящего до костей холода, самым краем сознания понимала, что это — блеф. Ей точно не станут вводить какое-то странное ширево, практически ставя на ней опыты. Или все-таки станут?

— У нас есть первоклассные врачи, которые уже успели исследовать вас вдоль и поперек. Они идеально знают дозировки препаратов, способных поддерживать вас на грани клинической смерти, но так и не дать вам принять ее объятия. Вы уверены, что хотите пройти через эти страшные мучения?

Снова никакого ответа.

— Если не можете говорить — кивните. Ну или хотя бы ладонь приподнимите. И мы тут же прекратим.

Ни один мускул на теле Ханджи не пошевелился.

— Вы думаете, мне нравится отдавать столь бесчеловечные приказы? Я — не изувер, и я нисколько не горжусь тем, что мы с вами делаем. Поэтому просто дайте нам знать, чтобы мы остановились. Как только вы это сделаете — вас тут же накормят горячим супом и напоят душистым травяным отваром. Ту дрянь, что мы успели ввести в вашу кровеносную систему, мы вычистим. А еще вам будет предоставлена самая удобная кровать с очень мягким матрасом, набитым самыми настоящим гусиным пухом. Вы сможете спать на ней, сколько захотите. Черт побери, я даже готов подарить вам его в качестве признания ваших морально-волевых качеств.

Представив перед глазами горячую еду и мягкую кровать, Ханджи не сдержалась и застонала.

— Я ведь вижу, что вы только об этом и думаете. К слову, не желаете ли узнать, о чем думаю я?

Глаза Ханджи впились в усатого мужчину. Было ли в них смирение или жгучая ненависть — непонятно.

— Я думаю, что ваше присутствие подрывает моральный дух всех, кто находится вокруг вас. Вы вносите разлад в наши стройные ряды. Все только и делают, что обсуждают вас. Никто теперь не может концентрироваться на более важных проблемах. И меня это раздражает.

Мужчина положил ладонь на колено девушки и по-отечески его погладил.

— А еще меня раздражает, что после вашего появления я должен разбираться с такими вещами, как например оборудование медсанчасти отдельным кабинетом специально для вас, где наши доблестные гинекологи должны еженедельно брать у вас мазки на рак матки. Вы хоть представляете, сколько денег это все стоит?

Ханджи почувствовала, что вялость и сонливость постепенно проходят. Еще немного — и ее снова начнет трусить в яростном желании действовать. Делать что угодно, чтобы разогнать по венам кипящую кровь. Уж не это ли — тот самый эффект «американских горок»?

— Или, например, взаимодействие с военной прокуратурой. — продолжал мужчина. — Это просто сущий бюрократический водоворот, самый настоящий восьмой круг ада. Я должен ежедневно писать по несколько десятков отчетов, подтверждающих то, что с вами здесь обходятся учтиво и справедливо. Что вас никто не обижает, не подвергает сексуальным домогательствам, не покушается на вашу личную и интимную жизнь. Что вы ежедневно проходите гинекологический осмотр, и физические нагрузки не сказываются негативно на вашей возможности иметь детей.

Ханджи не слушала, что ей говорят. Вместо этого она чувствовала, что очень хочет в туалет. И если ее туда не пустят — то будет плохо.

— Прошу вас, капрал, перестаньте строить из себя героя. Героев не существует. Существуют только храбрецы, которым не хватает чувства самосохранения, чтобы понять, что такие как они — долго не живут. А я очень хочу, чтобы вы прожили долгую, счастливую жизнь. Вышли замуж и завели двух, а то и трех прекрасных ребятишек. Купили дом с задним двором, где будет гулять ваша собака. Где будут стоять качели, на которых будут кататься ваши сыновья. А рядом будет батут, на котором будет прыгать ваша дочка. Не беспокойтесь, я лично позабочусь о том, чтобы вам предоставили полный пакет армейских льгот, как и солдатскую ипотеку и целиком оплачиваемое государством медицинское страхование на все случаи жизни. Черт побери, да я даже выдам вам своего личного водителя, чтобы он возил ваших детей в школу!

Ханджи вновь ничего не ответила. Вместо нее ответило ее тело: не выдержав больше, девушка описалась, обильно испачкав брюки стоявшего перед ней усатого мужчины. Тот с полнейшим отвращением отшатнулся и грязно выругался. Схватив с пола какую-то тряпку, он в порыве ярости кинул ее прямо на лицо Ханджи. Затем он прошел в другой конец комнаты и взял оттуда пятилитровую канистру. Когда он вернулся к пленнице, ей на голову полился целый водопад. Девушка тут же начала захлебываться водой, не имея возможности снять с лица тряпку. Воздуха катастрофически не хватало. Будучи и так истощенной, это было лишь вопросом времени, когда она потеряет сознание.

Удовлетворенный результатом, сняв с лица Ханджи тряпку и заодно вылив немного воды себе на брюки, усатый мужчина покинул помещение, не переставая сыпать ругательствами и проклятиями.

***

— Ты, должно быть, невероятно зол. — безмятежно спросил куривший в коридоре Картер.

— Я пиздец как зол. Эта сучара обоссала мне все штаны! Блять, даже на пиджак попало! — остервенело сказал уже переодевшийся полковник О'Даннат.

— Ну а ты чего ожидал? Хоть бы ведро ей дал. Совсем мудак, что ли?

— Как ты представляешь себе справление нужды в связанном состоянии?

— Ну так развязал бы ее. Все равно она бы никуда не сбежала.

— А в чем тогда вообще весь смысл этого допроса? — съязвил полковник. — Может, мне внатуре поставить ей там кровать с гусиным матрасом? Или, поди, еще и запрячь стройбат поставить ей там отдельный будуар. А то вдруг она, прости господи, стесняется?!

— Ну тогда не ной, что тебя обоссали. — парировал Картер. — Ты сам до этого довел.

— Я сгною эту тварь! Живой она отсюда не выйдет, уж я об этом позабочусь!

— Ты даже о себе позаботиться не можешь. Мне иногда кажется, что тебя чмырили в школе все кому не лень. Оттого ты теперь и получаешь удовольствие от третирования тех, кто ничего не может тебе сделать.

О'Даннат не оценил каламбура приятеля. Просверлив того ненавистным взглядом, он прошипел:

— Эдвард, ты уже вкрай оборзел. Мое терпение пускай и всеобъемлющее, но отнюдь не безграничное. И ты вот-вот подходишь к черте, после которой обратного пути уже не будет.

— Ну так а чего ты тогда ждешь? Выпиши меня из своего списка друзей, перестань называть меня Эдвардом. Обращайся ко мне как к подчиненному, а не как к другу. Перестань приглашать меня к себе в кабинет, где я вынужден бухать твой вонючий бренди. Все равно он мне не нравится.

Полковник лишь устало выдохнул. Бесцеремонно запустив руку в карман кителя Картера, тот достал оттуда пачку сигарет и зажигалку. Закурив, О'Даннат задумчиво сказал:

— Я уверен, она сломается. Если надо, Тернер с Каннингемом будут пичкать ее ширевом, пока у нее из пасти пена не пойдет.

— Этим ты просто сделаешь из нее овоща, и она ничего не сможет тебе ответить, даже если захочет. Либо ты просто убьешь ее. — Картер неодобрительно покачал головой. — С таким же успехом можно просто вырезать ей кусок мозга. И быстрее, и дешевле.

— Это — слишком просто. Я ведь еще даже не опробовал на ней... — договорить О'Даннат не успел, так как Картер его грубо перебил:

— Придурок! Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?!

— Я провожу допрос так, как его проводил бы ее самый злейший и коварнейший враг. Ты сам прекрасно знаешь, Служба ничего не делает понарошку.

— Ну тогда я не знаю, пойди вырви ей все ногти или трахни несколько раз в жопу, она как раз голая лежит с уже раздвинутыми ногами. Даже утруждаться снятием одежды не нужно. Сделай все по-настоящему, как ее злейший враг.

Полковник посмотрел на Картера как на глупого, несообразительного ребенка.

— Злейший — не значит опустившийся до уровня первобытного дикаря. Мы — цивилизованные люди, и у нас есть самые технологичные и совершенные способы сломать волю человека.

— Джеймс, хватит. Прекрати пичкать ее химией, и дай провести допрос мне. — сказал Картер не терпящим возражений тоном.

— Чтобы ты играл с ней в... этих... ну как их... в «Барби», во!

— Не неси чушь. Я сделаю ровно то, что должен. Ни больше, ни меньше.

— Ну так и я делаю то же самое! — прикрикнул О'Даннат, ударив кулаком по стене. — Я уже сказал это Стоунбридж, хотя ей на тот момент, вероятнее всего, было уже насрать. Да и ты это слышал. Но повторю еще раз: мне ни капли не доставляет удовольствие мучить ее ни за хер собачий. Я не испытываю от этого ни радости, ни кайфа. Да, мне ее жаль, как человека. Но будучи солдатом, она знала на что идет. Она прекрасно понимала, что с ней может произойти, когда подписывала бумаги.

— Джеймс, ты — лицемер. — меланхолично сказал Картер, затушив бычок сигареты. — Ты сам пару минут назад сказал, что собственноручно сгноишь ее, и что живой она отсюда не уйдет. Но при этом ты говоришь, что всего лишь делаешь то, что должен, не испытывая от этого никакой радости. Ты знаешь, у кого была точно такая же позиция?

— Не знаю, и знать не хочу.

— У подсудимых Нюрнбергского процесса.

— Это очень мило — ставить меня в один ряд с начальниками концлагерей. Но Картер, теперь и я кое-что тебе скажу. Ты знаешь, на кого стал похож ты?

— Ну давай, удиви меня.

— На кого угодно, но только не на самого себя. — угрюмо произнес полковник. — Я тебя не узнаю. Похоже, что за полгода отсутствия ты действительно изменился. Раньше ты бы подписался под каждым моим словом. Тем более, что это у тебя я перенял столь жесткую позицию касаемо наших курсантов. Это именно ты в свое время убеждал меня, что в Службе все должно быть по-настоящему. Абсолютно все. Начиная условиями пребывания, и заканчивая этими самыми допросами. Скольким парням ты успел сломать ребра, повыбивать зубы, проткнуть насквозь ладони штыком? У меня волос на жопе не хватит, чтобы сосчитать.

— Раньше все было по-другому. И ты сам это прекрасно знаешь. Я все еще считаю, что спецназ — не место для слова «понарошку». Но предел есть всему. Именно поэтому мы не суем курсантам швабры в задницы и не отрезаем яйца, как это сделали бы наши вероятные противники. И как ты верно подметил, мы — не первобытные пещерные люди, чтобы делать все, что нам заблагорассудится.

— Все, чего я сейчас хочу, Эдвард — это чтобы Стоунбридж сломалась.

— Можно я задам тебе вопрос? — спросил Картер.

— Валяй. — отмахнулся О'Даннат.

— Почему ты хочешь, чтобы она сломалась?

Этот вопрос поставил полковника в самый настоящий тупик. Поразмыслив несколько секунд, он уверенно сказал:

— Потому что женщинам не место в спецназе. Они слишком слабы, слишком эмоциональны, и вносят разлад в уже сложенный мужской коллектив. Вместо выполнения своих прямых обязанностей на поле боя разумы бойцов начинают заполнять мысли о присутствующей женщине, что в самых суровых случаях может привести к нарушению приказа или срыве целой операции. Вспомни опыт американцев, Эдвард. Они еще давно разрешили женщинам проходить отбор в «морские котики». И что из этого вышло? Ни одна не прошла. А почему? Потому что они не годятся на столь ответственную и важную работу.

— Я с тобой согласен, Джеймс. Но я объективно вижу, что ты испытываешь к ней какую-то личную неприязнь.

— Не буду отрицать. Да, это так. — признался полковник. — Однако я не позволяю своему личному мнению встревать в сугубо профессиональные взаимоотношения. Чего я, к сожалению, не могу сказать о тебе, дружище.

— Что, прости, ты только что сказал? — спросил немного опешивший Картер.

— Не я один испытываю к Стоунбридж что-то личное. Но если в моем случае это отторжение, то в твоем... я даже не знаю. Думаю, самым подходящим словом было бы «привязанность».

Теперь настал черед капитана крепко задуматься.

— Я ведь тоже не слепой, и отчетливо вижу, что ты чем-то к ней проникся. Точно не симпатией, но чем-то похожим. И меня это пугает.

— Сказать тебе честно? — Картер не стал дожидаться ответа приятеля, и тут же продолжил. — Я испытываю к ней уважение. Да, самое настоящее уважение. Ты сказал, что ни одна женщина не прошла отбор в «котики», верно? Якобы они слабые, немощные и все такое. И я с тобой в этом полностью согласен и не отрицаю этого. Но Стоунбридж... она — не обычная женщина.

— И что же в ней такого столь необычного?

— А то, что как минимум она все еще здесь. Прямо за этой стенкой, привязанная к столу. Обоссанная и под приходом от «горок». Страдающая от двухдневного выживания на морозе, воспаления легких и гипотермии. Но — здесь.

Полковник непонимающе уставился на Картера.

— Это не мое личное мнение, а сугубо констатация факта: она здесь, а остальные двести девяносто пять мужиков — нет. Ты вернул меня обратно в Службу по трем причинам. Провести качественный и суровый отбор. Удостовериться, что присутствие Стоунбридж никак не повлияет на ход отбора. А также если того потребует ситуация — привлечь все силы нашего двадцать второго полка, чтобы защитить Стоунбридж от возможного покушения на нее со стороны ИРА. Насколько я помню с твоих слов, именно это и было самым важным условием генерала Бишопа. И насколько я могу судить, пока что я со всем справлялся.

— Да, совершенно верно. Генерал сказал, что ее участием в отборе можно убить сразу двух зайцев. Во-первых это поднимет репутацию нашей армии среди общественности. А во-вторых, это был прямой приказ внутренней разведки — уберечь Стоунбридж от мести ирландцев, которые ни за что не спустили бы на тормозах то, что она пристрелила одного из их лучших полевых командиров. Якобы, что надежнее места, чем «Креденхилл» — не придумаешь. Защищеннее только личные покои Королевы. И что ее участие в отборе — лишь фикция, иллюзия. Средство для отвода глаз, чтобы сама Стоунбридж и остальные не задавали лишних вопросов.

— Правильно. Но тем не менее, даже будучи в этой иллюзии, Стоунбридж показала практически рекордные результаты. Я не видел таких результатов уже лет так десять. Последними, кто смог настолько впечатлить меня, были Тернер с Каннингемом.

— Эдвард... — сказал полковник, тщательно подбирая слова. — Я не отрицаю твоих слов. То, что ты говоришь — правда, которую я не смею оспаривать. Но тем не менее ты... и сам должен понимать, что ей не было здесь места с самого начала. Никто не собирался всерьез помышлять о том, чтобы действительно принять ее в полк.

— Я помню. И раз уж на то пошло, можешь сделать мне последнее одолжение?

— Смотря какое. — недоверчиво произнес О'Даннат.

— Позволь мне довести этот допрос до конца, лично. Без тебя, Тернера или Каннингема. Я хочу поговорить с ней с глазу на глаз. Выбить всю дурь из ее головы и открыть ей правду на реальность.

Полковник очень долго думал над просьбой своего друга. От нервозности происходящего он снова закурил. Картер никуда не торопил его, закурив вместе с ним. Так они и стояли несколько минут, каждый думая о своем. Так бы это, наверное, и продолжалось, если бы в коридор внезапно не вошел личный адъютант полковника. Подойдя к двум офицерам, тот исполнил воинское приветствие. Капитан заметил, что движения адъютанта, как и его физиономия, были довольно нервозными.

— Добрый вечер, Стэнли. — поприветствовал О'Даннат своего помощника. — Зачем пожаловал?

— Сэр, вас вызывают!

— Кто вызывает, если не секрет?

— Генерал-лейтенант Бишоп, сэр.

«А вот это определенно не к добру.» — мрачно подумал про себя Картер.

— Вот же зараза, наверняка снова потребует очередной отчет о нашем личном составе или количестве готовых к боевому дежурству вертолетов. — пробурчал О'Даннат. Затем он уверенно, по-офицерски повернулся к Картеру, и исполнив уже ему воинское приветствие, со всей присущей ему официозностью произнес:

— Капитан Картер, доверяю вам дальнейшее проведения допроса капрала Стоунбридж. Вы знаете, что делать. Все, что вам понадобится — в вашем полном распоряжении.

— Так точно, полковник. Благодарю вас за оказанное доверие.

***

Сколько прошло времени с момента, как она отключилась, Ханджи не помнила. Придя в себя, она тут же стала вновь осматривать комнату. Те же стены, тот же потолок, тот же осветительный прожектор. Сама она была все так же привязана ремнями к деревянному столу. Единственное, что поменялось — это то, что теперь в комнате кроме нее никого не было.

Попытавшись приподнять голову, в ее затылке болезненно закололо. Решив перестать двигаться, Ханджи попыталась понять, насколько ей плохо. Тело все еще ныло от последствий «американских горок», что выражалось в тяжелом, прерывистом дыхании и странном ощущении собственной температуры. Ей было одновременно и холодно, и жарко. Как это вообще возможно — она не могла объяснить.

Все, что ей оставалось — это ждать и терпеть, пока весь этот кошмар не закончится.

Внезапно позади нее послышался громкий, противный лязг. Повернув голову вправо, Ханджи увидела, что в помещение снова кто-то зашел. Однако этот человек был всего один. Подойдя к ней, он расстегнул оба ремня с ее запястий и отвязал веревки с ее лодыжек.

Проморгавшись и поняв, что это — не очередной бредовый сон, Ханджи привстала, обернулась и увидела перед собой капитана Картера. Тот, не обращая внимания на телодвижения девушки, поставил перед столом еще одну табуретку.

— Встать можешь? Или тебя все еще штормит?

Ханджи посмотрела на капитана с сомнением и недоверием.

— Капрал Ханджи Элизабет Стоунбридж. Двадцать пятое мая, тысяча девятьсот девяностый.

— Можешь перестать повторять это.

Это нисколько не переубедило рыжеволосую.

— Один-Четыре-Девять. Шесть. Восемь-Один.

— Нет, я серьезно. Лучше просто молчи.

Выдохнув, капитан отошел от стола в другую часть комнаты, где стояла тумба с лежащими на ней разноцветными ампулами, лекарственными упаковками и прочей медицинской утварью. Взяв оттуда небольшой пузырек и высыпав из него в ладонь две таблетки, Картер также взял оттуда небольшую пластиковую бутыль. После этого он вновь подошел к девушке и протянул ей обе таблетки вместе с бутылкой.

— На, выпей. Это анальгин. Я знаю, у тебя должна сильно болеть голова. Это не удивительно, учитывая что у тебя сотрясение плюс остаточный эффект от химической карусели.

Поначалу Ханджи не хотела это делать, все еще опасаясь подставы.

— Понимаю, ты мне не доверяешь. Наверняка думаешь, что я хочу снова отравить тебя. Но на этот раз все по-честному. Здесь нет ни полковника, ни кого-либо еще. Только ты и я.

Это не произвело на рыжеволосую никакого эффекта.

— Ладно. — сказал Картер, пожав плечами. Решив убедить Ханджи иначе, он забрал с тумбы пресловутый пузырек анальгина, и тут же закинул одну таблетку себе в рот, а затем запил водой из бутылки.

— Теперь ты мне веришь?

На этот раз Ханджи последовала примеру капитана, и сама выпила обе таблетки. Так они и пробыли молча пару минут, пока девушка не почувствовала, что боль действительно понемногу отступает.

— К слову, не торчи на столе. Садись на табуретку. Поговорим как нормальные, адекватные люди.

Не видя в этом ничего предосудительного, Ханджи уселась на табурет прямо напротив Картера. Будучи голой, она все же прикрыла рукой грудь, так как при такой столь учтивой обстановке она немного стеснялась капитана, как более авторитетного и уважаемого человека.

— Вот и отлично. А теперь я кое-что тебе расскажу. И даже покажу. — сказал капитан. — Я знаю, что спрашивать тебя о чем-то бесполезно. Так что диалог у нас будет сугубо односторонним.

Затем Картер достал из нагрудного кармана своего десантного кителя смартфон, и стал что-то в нем листать. Попутно он рассказывал:

— Я прекрасно понимаю, почему ты хочешь в Службу. Здесь служил твой дед, и все такое. Ты хочешь уважения от окружающих. Желаешь, чтобы тебя признавали равной. Но поверь: спецназ — это не игрушки. Как и не центр реабилитации людей с низкой самооценкой.

Поджав губы, Ханджи склонила голову набок и пробуравила капитана усталым взглядом.

— Однако с такой мотивацией и подходом к делу нам не нужны такие люди. Не спорю, твое стремление позволило тебе пройти аж до финала отборочной селекции. Ты совершила несколько подвигов, и я тебе сейчас о них напомню.

Картер стал загибать пальцы на руке.

— Во-первых, ты с отличием сдала все физические тесты первой половины отбора. Ты успешно справилась с марш-бросками, поставила рекорд роты по плаванию и одолела вдвое, а то и втрое превосходящего тебя по силе морпеха на спарринге, использовав его слабости против него же самого. Помимо этого ты сумела «станцевать» на Пен-И-Фане, что уже говорит о многом, ведь именно на этой стадии отсеивается большинство курсантов.

Ханджи продолжала слушать капитана, лишь пару раз размяв затекшую шею. Однако она все еще не до конца понимала, зачем капитан все это перечисляет. Чего он хочет добиться? Не очень похоже на допрос.

— Во-вторых, отдельного упоминания стоит твоя смекалка. Ты способна находить решения даже в самых трудных и, казалось бы, безнадежных ситуациях. Ты сообразила обхватить своего приятеля Бенджамина ногами во время вашего прыжка с парашютом. Ты рискнула украсть винтовочный патрон из арсенала, чтобы затем использовать хранящийся внутри порох для растопки снега на вершине горы и утолить жажду. Ты развела полковника О'Данната и целый отряд элитных парашютистов, спрятавшись в густой пихтовой кроне, узнала о маячке-трекере и избавилась от него. И хоть я этого и не одобряю, но ты смогла спасти жизнь и себе, и Бенджамину, выцыганив теплую одежду у ребенка. К слову, его родителям уже были принесены извинения и выплачена компенсация как за украденную одежду, так и за моральный ущерб. К счастью, «обкашлять» этот вопрос удалось на месте. Старику стоило неимоверных усилий убедить их не подавать на Службу в окружной суд. А еще, может быть тебе это будет приятно, но Эрик лично заступился за тебя и сказал, что не жалеет о том, что помог капитану Дисконту в спасении мира от космических пришельцев, хе-хе.

Последняя новость заставила Ханджи слегка улыбнуться. Но она тут же осекла себя, и ее лицо вновь стало каменным. Капитан тем временем все продолжал:

— В-третьих, ты знаешь, что такое — товарищество и командная работа. Ты — единственная, кто вернулась за отстающим Терри во время вашего первого марш-броска. Ты всеми силами старалась успокоить его во время парашютного десантирования. Ты была готова спасти его, когда он утонул во время экзамена по плаванию. И также ты без раздумий пошла на риск и потащила на своем горбу Бенджамина через реку, зимой, в лютый мороз, нисколько не желая бросать его и решив, что гипотермия лучше плена. Это было очень безрассудно, но в то же время и очень благородно.

После этого капитан перевел взгляд с телефона на лицо Ханджи. В его сощуренных глазах читались сочувствие вперемешку с... признательностью?

— В-четвертых, твоя храбрость. Когда ты увидела того парламентария Бейли на Пикадилли, ты не думала. Ты просто пошла и сделала то, что должна, пускай и думала что против тебя один лишь воришка, а не отряд опытных головорезов. И тем не менее ты смогла дать им отпор и даже лишить их командира жизни, сама при этом схлопотав пулю.

При упоминании той злосчастной перестрелки в центре Лондона Ханджи рефлекторно погладила простреленное плечо. Касательное ранение уже более-менее зажило, оставив после себя лишь изредка зудящий шрам.

— Само собой, убить человека в девятнадцать лет — это невероятный стресс, а в некоторых случаях и целая психологическая травма. У тебя, как и любого нормального человека, в голове стоит заложенная с детства установка, что убийство — это величайший грех для человека. Что за это твоя душа будет вечно страдать в Аду. Что чем больше ты убиваешь — тем больше раскалывается и извращается человеческая душа, и со временем человек настолько привыкает к этому, что не чувствует ничего, кроме отдачи и и запаха крови.

Картер видел, что его слова очень сильно задели девушку. Но он понимал, что это необходимо. Раз уж он начал говорить — то будет говорить до самого конца.

— Понимаешь ли, все дело в том, что люди, простые обыватели, видят спецназ как место, где в два счета можно заработать себе славу, самоутвердиться, заработать уважение, целую кучу медалей, понты на публике и прочее дерьмо. Но это не так. Я сейчас скажу тебе две очень важные вещи. Постарайся понять и осмыслить их. Может быть не прямо сейчас, но в будущем.

Встав с табуретки, капитан повернулся к Ханджи спиной и закурил. Спрятав одну руку в карман, другой он держал сигарету, нервно перебирая ею между пальцами.

— Первая вещь. — начал Картер. — Служба в армии, и окружающие. Я знаю, что твой уже бывший парень Ричард не терпел военное дело, и это было лишь вопросом времени, когда бы его чаша терпения переполнилась, и он бы избавился от тебя. Это и произошло на Рождество. Согласен, хреновый получился подарок. Но тем не менее, если бы его опасения насчет твоей работы в армии действительно были таковыми, а не отговоркой для измены с твоей лучшей подругой, то я бы даже был с ним солидарен.

Услышав это, Ханджи буквально остолбенела. Откуда капитан вообще может это знать?!

— Мы все это время неотрывно следили за тобой. — признался Картер, словно прочитав ее мысли. — И в Рождество, и на марш-бросках, и в джунглях, и на финальном тесте. Везде были наши люди и снайперы, чтобы ты ежесекундно была в нашем поле зрения.

В качестве более весомого подтверждения своих слов, капитан сделал очередную затяжку и свободной рукой достал что-то из кармана и положил на стол. Этим «чем-то» оказались... те самые наручные часы, что Ханджи купила для Ричарда, и которые утопила в канализации в приступе истерики.

Ханджи не могла в это поверить. Как? Зачем? Почему?!

— О причинах тотальной слежки за тобой я поясню чуть позже.

После этого Картер закурил очередную сигарету, и тяжело выдохнул.

— До этого я сказал, что если бы твой бывший парень действительно переживал за тебя — я бы с ним согласился. И это действительно так. Нет ничего больнее чем осознание того, что самый дорогой для тебя человек может однажды уйти на боевое задание и не вернуться. Когда твой отец, мать, муж, жена или дети только и делают, что молятся Богу о том, чтобы ты вернулся целым и невредимым. И нет ничего ужаснее и беспощаднее на свете, чем офицер похоронного ведомства, стучащийся в их дверь, чтобы известить о твоей безвременной кончине.

Ханджи тем временем только и делала, что меланхолично слушала стоявшего к ней спиной капитана.

— Именно поэтому от меня ушла жена. Мы развелись еще год назад, после чего она тут же забрала вещи и вместе с двумя сыновьями уехала к матери в Уэльс. Она постоянно умоляла меня подать в отставку и выйти на пенсию. Но я отказывался. Может, она к тому моменту уже привыкла к этому ощущению неизвестности и переживаний, но подвергать тому же наших детей она категорически не хотела, и я безгранично уважаю ее за это решение. В итоге она поставила меня перед выбором: либо семья, либо Служба. И судя по тому, что я сейчас стою перед тобой, ты и сама можешь догадаться, что я выбрал.

Затем капитан повернулся к Ханджи лицом, затушил сигарету о столешницу и выбросил окурок в другой конец комнаты.

— Что касается второй вещи, о которой я хотел тебе сказать, это то, что служба в армии, а тем более в спецназе — это стремительно меняющаяся обстановка, где часто нет места таким вещам, как мораль и этика. Помнишь, я сказал о том, что чем чаще ты убиваешь — тем больше ты к этому привыкаешь? Так вот, в спецназе именно такие люди и нужны. Люди, способные отринуть собственную совесть и сделать то, чего требует приказ и долг. Наш долг — это защищать нашу страну и всех ее граждан. Для этого нам приходится убивать тех, кто им угрожает. Нам приходится убивать плохих людей, марая наши руки в реках крови. Отринуть мораль и свыкнуться с тем, что это — неотъемлемая часть нашей профессии. Только так можно не сойти с ума от всего этого. Работа в спецназе — неблагодарное занятие, и для того чтобы защищать Родину и простых людей от грязи, нам самим требуется окунуться в эту грязь с головой, стать ею самой. Именно поэтому мы в первую очередь выискиваем в кандидатах моральный стержень, мотивацию и природную психологическую устойчивость. И лишь только потом идут физические качества. Мышцы и выносливость можно развить с помощью тренировок меньше чем за год. Но вот развить психику, подходящую под стандарты нашей профессии — очень трудно.

После этого капитан взял со стола телефон и вновь принялся что-то в нем искать.

— Однако, помимо убийства плохих людей мы также порой наблюдаем и смерть... хороших людей. В некоторых случаях мы даже сознательно позволяем погибать хорошим людям.

Найдя желаемое, капитан положил смартфон на стол и пододвинул его к Ханджи. На его экране девушка видела двух людей. Первым был сам капитан Картер. Вторым был статный, ухоженный мужчина средних лет с короткими рыжими волосами и небольшой козлиной бородкой. Оба были одеты в обычную гражданскую одежду. Обнимая друг друга за плечи, словно старые друзья, они смотрели прямо в объектив камеры и улыбались.

— Это я и мой хороший друг, которого звали Питер Уолш. Это фото было сделано на дне рождения его дочери чуть меньше года назад. Четыре месяца назад штаб-сержант Уолш погиб при обезвреживании бомбы, заложенной ирландцами в захваченном ими пабе в Ливерпуле. Перелистни на следующую картинку.

Ханджи нехотя, словно предчувствуя что-то нехорошее, не сразу выполнила просьбу. Но когда она все же перелистнула на следующее фото, ее чуть не вырвало.

На фото были изображены кровавые куски и ошметки мяса с торчащими костями и прилипшими к ним кусками обгоревшей одежды.

— Это — все, что осталось от сержанта Уолша. — мрачно пояснил Картер. — Он обезвреживал пояс смертника, которые боевики нацепили на нескольких заложников. Будь у него еще три секунды в запасе — и он бы успел обезвредить бомбу. Как ты видишь, хоронить было особо нечего.

Ханджи издала утробный звук, знаменующий скорое освобождение желудка от содержимого.

— Гадаешь небось, зачем я показываю тебе такое? А затем, чтобы ты поняла, что как сейчас плохо тебе — также было и жене сержанта. Только в миллион, если не в миллиард раз хуже. Она сама захотела посмотреть на останки мужа. И будь проклят тот человек, который согласился ей это показать.

Капитан хотел было сказать что-то еще, но в этот момент в металлическую дверь комнаты трижды постучали, и лишь затем в нее вошли. Гостем, к превеликому удивлению Картера, оказался его коллега и сослуживец — капитан Эванс из соседней роты. Насколько он помнил, Эванс сейчас должен был отрабатывать со своими бойцами бойцами зачистку в «доме убийств». Что ему потребовалось здесь — было для Картера загадкой.

— Эдвард, старик немедленно требует тебя на своем пороге. У нас очень большие проблемы. Нет, даже не так. Огромные.

— Насколько огромные? — спросил Картер. Сначала внезапный вызов Бишопа, теперь появление ажно самого Эванса. Похоже, дела действительно плохи.

— Боевики «Единственной ИРА» только что захватили пассажирский самолет в Хитроу и угрожают взорвать его, если их требования не будут выполнены...