Родные края
«Не по дому следует почитать хозяина, а дом по хозяину»
(Цицерон Марк Туллий)
Прошло около суток с поражения под Вашингтоном, а первые отчёты о потерях уже везли в Кремль на изучение. Чёрная Волга неслась по свободным в ранние утро центральным дорогам. Подъехав к воротам Площади Единства, машина остановилась и после небольшого досмотра проехала на площадь, по обе стороны которой возвышались пятидесятиэтажные здания серого цвета, наводящие своим видом некий страх, совмещённый с трепетом. Это были Министерство Хозяйства, где Парламент занимался мирной жизнью, и Имперский Комиссариат, который ведал всеми военными делами, в том числе Гвардией и «Дружиной». У обоих входов стоял почётный караул: гвардейцы, стоявшие по стойке смирно, в чёрных мундирах с кокардами в виде крестов, у каждого на плече висел автомат. Проехав по площади внушительных размеров и миновав министерства, Волга остановилась у входа в ещё одно не менее величественное и более важное здание — Императорский Совет, огромный купол которого возвышался над площадью, как бы показывая всю мощь Империи, а взгромоздившийся на верхушке железный крест являлся символом вечности и нерушимости власти.
Из машины вышел мужчина средних лет в офицерской форме и быстро поднялся по лестнице ко входу. Внутри его ждала не большая проходная и второй досмотр, а после — большой зал, вмещающий не меньше тысячи граждан, но сегодня там был только он и ещё один человек в серой шинели, накинутой на плечи, в высоких армейских сапогах и кожаных перчатках. Мужчина в офицерской форме прошёл к первым рядам и занял место около собеседника.
— Главнокомандующий Западным фронтом, я полагаю? — человек в шинели поднял голову и обратил взгляд на военного.
— Так точно, Ваше Императорское Величество, — офицер поёрзал в кресле.
— Оставьте официальности. Вы видели сводки с фронта? — император посмотрел в глаза офицеру и, остановив его попытку заговорить, продолжал: — Я знаю, что видели. Ваша некомпетентность стоила Империи слишком много, боевой дух солдат подорван, в то время как враг празднует победу. У Вас есть оправдание?
— Этого не должно было произойти, это поражение... Я принёс отчёт, в нём... — офицера снова остановили.
— Значит, нет, — император вздохнул. — Вы теряете моё время. Ваше место займет более подходящий кандидат. Можете быть свободны, Николай Иванович.
Офицера пробил холодный пот. Он встал, вскинул руку вверх и быстрым шагом удалился.
Выйдя на улицу, Николай сел на пассажирское сидение Волги и приказал водителю ехать как можно скорее домой. Волга неслась по пустой дороге, окруженной однотипными домами примерно двадцать-тридцать этажей. Бетонные, серые, построенные как под копирку, они образовывали огромный лабиринт под названием Москва. Кое-где виднелись вывески «Столовая номер...», система нумерации была введена после революции, чтобы облегчить доставку продовольствия по городу. В каждом районе было от десяти до пятнадцати столовых с порядковым номером и одним и тем же набором товаров. То же было и с магазинами, которые делились на продуктовые и хозяйственные. При фашистах вся Москва стала похожа на огромное серое бетонное пятно. Но главным атрибутом столицы стала «Дружина», прихода которой боялся каждым здравомыслящий гражданин. Тёмно-синие пальто с нашитым двуглавым орлом на свастике; чёрные армейские сапоги; тёмно-синие перчатки и синие штаны. Всё это сильно выделялось на общем фоне, а некоторые даже стали называть дружинников «синими воротничками».
Николай ёрзал на заднем сидении, смотря то направо, то налево, ища глазами карательную бригаду, которая несомненно выехала за ним и его семьёй. «Ещё пара поворотов, и буду дома, а там главное быстрее собраться», — размышлял Николай. И вот машина остановилась у подъезда одного из множества серых домов, где стоял УАЗ с эмблемой «Дружины» и «Скорая помощь». В панике Николай Иванович выбежал из машины и бегом поднялся на пятый этаж. Он боялся прийти слишком поздно. Холодный пот стекал со лба, будто офицер только вышел из душа, а руки предательски дрожали. Дверь в квартиру была захлопнута и открылась с первого нажатия ручки. Николай медленно вошел, словно прислушиваясь, как вдруг из комнаты вышел молодой человек в тёмно-синей шинели с автоматом наперевес. Увидев его, Николай оцепенел и лишь пристально смотрел на преграждающего ему путь дружинника.
— Проходите, Николай Иванович, — послышалось из кухни за спиной дружинника.
— Что вы сделали с моей семьёй?! — офицер оттолкнул молодого человека в синем и вбежал на кухню, где сидел человек в такой же форме, только чуть старше первого.
— Они больше не имеют права жить в этой квартире, их переселят в ближайшее поселение политзаключенных, — человек в синем встал, достав пистолет. — Вы объявляетесь врагом государства, приговор: смерть.
— У меня есть последнее слово? — офицер пристально смотрел на человека в синем.
— Нет, — дружинник навел пистолет на Николая и выстрелил.
Обмякшее тело повалилось на пол, по которому стала растекаться алая лужа. Империя крайне строго относилась к тем, кто наносил ей вред, создавая поселения для политзаключенных, где жили семьи казненных за антиправительственную деятельность и врагов государства. Такие поселения строились в виде маленьких городов, обнесённых стенами, за которыми были нищета, грязь и горе. Лагерями ведал особый отдел «Дружины» под названием «Отдел Заключения и Лагерей» или «ОЗиЛ». Имея в своем распоряжении карательные бригады, разветвлённую систему доставки заключенных и внушительные ресурсы, «ОЗиЛ» выискивал неблагонадежных граждан по всей Империи, несмотря на то, что официальный уровень преступности в стране был равен примерно одному проценту. Бойцы карательных бригад носили форму «Дружины», но имели другие обязанности, занимаясь уничтожением или арестом «потенциально опасных» граждан. Разведывательный подотдел собирал информацию при помощи камер на улицах и в патрульных машинах, телефонов и заявлений простых граждан, которые повторно проверяли, затем составлялся отчёт о всей подозрительной активности, который передавался на подстанции карательных бригад, где каждой бригаде выдавался список целей и информация о них. Последнее местонахождение, круг общения, полное имя, род деятельности, обвинения и рекомендуемое наказание — все эти данные отдавались в полное распоряжение карателей, в обязанности которых входило также и сопровождение семьи виновного до ближайшего отделения полиции для выяснения их причастности.
— Рядовой, действуйте согласно инструкциям, — мужчина в синем убрал пистолет в кобуру и направился в сторону выхода.
— Так точно, капитан, — рядовой вскинул руку вверх и, выйдя из квартиры, встал у входа.
Спустя несколько минут молодые люди в белых фартуках поднялись на пятый этаж, уложили тело на носилки и понесли вниз, где уже ждала машина, чтобы отвести убитого в ближайший морг для кремации. Грязно-белые носилки и такая же простыня, которой накрыли тело, источали гнилой запах трупов и запекшейся крови. Человек в синем вынул пачку сигарет «Родина» и медленно закурил, смакуя каждую затяжку и глядя, как носилки укладывают в Газель с красным крестом.
Ночная смена заканчивалась, за ней следовал выходной, ещё один спокойный день, который можно утопить в бутылке дешёвого пива или чего покрепче. Каратель сделал ещё несколько затяжек, посмотрев в застланное серо-белыми тучами небо, которое уже неделю было похожее на серое полотно, что, казалось бы, совсем недавно походило на белую скатерть. Так оно и оставалось бы, если бы не смог многочисленных заводов и фабрик. Человек в синем затушил сигарету и осмотрелся по сторонам: несколько одиноких деревьев, детская площадка, пара гражданских машин и больше никого. Ощущая морозный утренний воздух, каратель тяжело выдохнул и направился в сторону УАЗа.
— Ладно, вот и конец смены, — каратель сел в УАЗ на заднее сидение.
— Да, Сергей, заполним отчёт и по домам, — водитель завёл мотор и, когда молодой человек, совсем недавно преграждавший путь убитому офицеру, сел на переднее сидение, нажал на газ, — Может, выпьем где-нибудь?
— Борис, ну не сейчас же, — молодой человек на переднем сидении ухмыльнулся.
— Да ладно тебе, Лёш, как говаривал мой дед... — Борис включил печку в машине.
— Знаю, знаю: «Стакан водки с утра не помеха», — Лёша закатил глаза.
— Верно, мой друг, верно, — рассмеялся Борис. — Ты что скажешь?
— Рули давай, — Сергей похлопал Бориса по плечу и откинулся на спинку сидения. — Успеем еще выпить.
Через некоторое время машина подъехала к подстанции, трёхэтажному зданию серого цвета с небольшими окнами и крыльцом с парой-тройкой ступеней. Северная подстанция считалась одной из самых маленьких в Москве, насчитывая всего лишь десять экипажей. У входа как обычно стояли работники карательных бригад, кто-то о чём-то говорил, кто-то курил. Припарковав машину, бригада вышла и направилась ко входу. Внутри подстанция выглядела обветшалой: грязно-зелёные стены, потолок с отваливающейся штукатуркой, старый линолеум, дыры в котором закрывали явно видные заплатки. На первом этаже располагалась проходная с небольшим окошком справа от входа, три лавки и несколько ламп под потолком, каждая из которых висела на отдельном проводке и имела металлический абажур. Такие лампы висели во всем здании и порой так низко, что о них вполне можно было удариться головой.
Группа отметилась у окна на первом этаже, быстро заполнив отчёт, и поднялась на второй, куда вела лестница в конце длинного коридора, находящегося под неусыпным контролем двух камер: одна висела над входной дверью, а другая — на противоположной стене у самой лестницы. Откуда бы ни шёл посетитель, его лицо было видно.
На втором этаже располагались раздевалка и арсенал, а на третьем — комната отдыха и кабинет коменданта. В конце смены каратели были обязаны сдать оружие, ключи от автомобиля и отчитаться по каждому потраченному патрону. Работник арсенала забирал оружие, запасные обоймы, занося в специальную форму количество оставшихся патронов, а перед выдачей записывал количество выданных. Все документы хранились у коменданта подстанции, который отправлял их в ближайшее отделение «ОЗиЛ». В раздевалке пахло потом, хлоркой и дешёвыми сигаретами, словно в какой-то курилке. Маленькое окно под потолком в дальнем конце иногда открывали, чтобы проветрить и так небольшое помещение.
— Дом, милый дом, — Борис зашёл первым и закрыл окно. — Уж очень холодно сегодня.
— Так это поэтому ты с самого утра решил выпить, — ухмыльнулся Лёша.
— Поязви мне тут, — Борис открыл шкафчик, стянул с себя пальто и уложил его в сумку.
— Тихо, бойцы, — в шутливой форме приказал Сергей, переодеваясь в гражданское.
— Так точно, капитан, — расслаблено ответил Алексей.
— Борис, сегодня как обычно? — Сергей уложил форму в просторную сумку и, надев куртку, перекинул ремешок через плечо.
— Да, в пятой столовой, — Борис натягивал ботинки. — Лёш, ты с нами?
— Не, я сегодня домой, к своей, — Лёша открыл бумажник и посмотрел на фото жены. — Из-за этих смен два дня её не видел.
— Заканчивай ты лишние смены брать. Жена у тебя красавица, тебе бы с ней время проводить, а не в холодном УАЗе, — Борис оделся и встал рядом с Сергеем.
— Ты ведь знаешь, на ребёнка нужны деньги, — Алексей застегнул куртку, и все трое спустились первый этаж.
— Давай, Лёш, до послезавтра, — Борис пожал ему руку.
— Увидимся, — взаимно ответил Алексей.
Сергей проделал то же самое, и бригада разошлась по своим делам. Ветер гонял по пустынной улице обрывки газеты и пепел, который появился на улицах совсем недавно из-за увеличенного рабочего дня на военных заводах, которые стали работать круглые сутки.
Борис с Сергеем часто выпивали в одной и той же столовой рядом с подстанцией. Пьянство среди работников карательных бригад уже давно стало нормальным явлением, наряду с курением или посещением борделей, официально запрещённых, но прекрасно себя чувствующих в бедных районах. В таких местах можно было встретить самых разных людей: от пьянчуг и наркоманов до торговцев контрафактом или перекупщиков и иностранцев, приезжающих сюда неофициально из разных уголков Империи. Гражданам из оккупированных территориях строго запрещалось въезжать в столицу, порой запреты доходили до того, что новый гражданин Империи не мог подобраться к столице ближе чем на сто или двести километров. Бедные районы стали появляться всего пару лет назад, создаваемые иностранцами, оставшимися без кормильца семьями и «бракованными». Все они собирались на окраинах столицы, превращая их в некое подобие гетто, с которыми правительство поначалу жёстко боролось, отправляя карательные рейды по несколько десятков бригад. Но через некоторое время Империя просто обнесла гетто бетонным забором, введя внутри военное положение и строгую пропускную систему. Сергей с Борисом не чурались подобного отдыха, а такие вещи, как хорошее мыло, острая бритва или пару шприцов морфия, нельзя было купить официально или обменять на талоны, которые выдавались по несколько штук в месяц, а менялись в основном на новую мебель или автомобиль, реже на одежу.
Борис с Сергеем дошли до столовой и, быстро зайдя внутрь, захлопнули за собой дверь, чтобы не впустить холод и пепел. Металлические столы и стулья, кафельный пол, невзрачные обои прилавок со стоящей на нем табличкой, куда был вложен листочек с меню, которое не шибко радовало разнообразием: борщ, хлеб белый и чёрный, котлеты из полуфабрикатов, картошка, макароны, гречка, пиво и водка. Рядом стояла ещё одна, но не с блюдами, а с отдельными продуктами: сырым мясом, различными овощами и так далее. Все это покупали за деньги, кроме алкоголя, который приобретали за талоны. Продукты получше можно было достать только в магазинах, но их стоимость становилась главной проблемой. Простым рабочим на них не хватало, поэтому магазины быстро стали уделом избранных, в основном государственных служащих.
— Пойду возьму нам по стопке, — Борис направился к прилавку.
— Я пока место найду, — Сергей сел за первый попавшийся стол, устало осматриваясь по сторонам.
— Вот, — Борис вернулся с двумя рюмками и, поставив перед товарищем одну, взял вторую и резко выдохнул перед тостом. — Ну, давай за то, чтобы всё у нас было хорошо.
— Давай, — Сергей взял рюмку и залпом выпил.
— Хороша, даже лучше, чем обычно, — Борис выпил и стукнул донышком рюмки о стол, словно желая раздавить какое-то насекомое. — Ты что смурной-то такой стал?
— Да так, не бери в голову, — ответил Сергей, поправляя воротник куртки.
— Не, так не пойдет, давай-ка говори, — в глазах Бориса заблестели огоньки заинтересованности.
— Никак не могу отделаться от чувства, будто где-то уже видел эту Анну, — Сергей разглядывал в руках рюмку.
— Уже интересно. Кто такая эта Анна? — Борис пристально смотрел на Сергея.
— Указана в досье по последнему делу. Что-то мне в ней знакомо, будто я знаю её, причём очень давно, — ответил он и поставил рюмку.
— Только и всего? Серый, не бери в голову, — рассмеялся Борис.
— Может, ты и прав. Ладно, пойду-ка я домой, а то в этот раз совсем никакой, — Сергей встал и поднял сумку, что положил около стола, когда садился.
— Понимаю, а я возьму еще пару рюмок, — Борис встал и пожал руку Сергею.
Выйдя на улицу, Сергей глубоко вздохнул и тяжело закашлял из-за витавшего в воздухе пепла. Прокашлявшись, он пошёл прочь, старясь идти как можно быстрее, не желая задерживаться на холоде, но прилетевший ему под ноги небольшой плакат, заставил Сергея замедлить ход.
«Вступай в армию, Империя нуждается в сильных бойцах», — гласила надпись на плакате, где был изображён бравый солдат в серой шинели с автоматом в руках, а над его головой пролетал огромный самолет. Такие плакаты висели по всему городу, призывая молодых ребят вступать в НФА, многие из которых без сомнений записывались добровольцами на Азиатский или Западный фронт. Такую активность обеспечивали специальные уроки в школах, литература, фильмы, говорящие о том, что армия Империи борется с недочеловеками, которые являются главными врагами. В книгах детям и подросткам рассказывают, что нет большей радости, чем родиться в Фашистской Империи, а работать на её благо — великая честь, которой достоин только «истинный гражданин». Такими считали тех, кто родился на территории Империи и прошёл специальную комиссию, которая сверяла все медицинские показатели с нормами «истинных». Подобное проходил каждый гражданин, который достиг четырнадцати лет, после чего ему присуждалась оценка от одного до десяти. Если гражданин набирал меньше трёх, то подлежал отправке на окраины; ему запрещалось работать на государство. А при поступлении в армию его приписывали к особым ротам, которые обучали только минимальным основам, выдавали устаревшее снаряжение и использовали как пушечное мясо, бросая на ДЗОТы и ДОТы.
Прошедший «Грязный ад» Сергей часто вспоминал, как с виду обычных парней отправляли со старыми автоматами или даже винтовками в кишащие ловушками джунгли. Небольшие группы быстро вводили в курс дела, показывая какой вред может нанести та или иная ловушка и как её обезвредить, а потом отправляли на задание. После таких миссий обычно возвращался примерно один из десяти, а порой и вообще никто; солдаты гибли в ловушках, натыкались на засады, иногда на автоматические бронемашины или АБ, которые часто использовались на Азиатском фронте и давным-давно поставлялись из США. Маленькие, юркие, быстрые, они с жужжанием проносились по полю боя, стрекоча двумя пулемётами и стреляя ракетами, которых было всего две; главный их минус — они не различали своих и чужих. В армии их прозвали «Пчёлами» за их жужжание, быстроту и кучность. За раз могли выехать сразу четыре или пять АБ. Насколько помнил Сергей, главной проблемой для пехоты составляли именно «Пчелы». Напалм их не брал, потому что в Азии придумали эти машины прятать в специальных ямах, закрытых танковой броней и землей. Как только солдаты подходили на десять метров, она выскакивала из-под земли и начинала колесить вокруг бойцов, расстреливая их. Для гранат и танков они были слишком быстрыми, для стрелков — имели слишком толстую броню.
Сергей часто вспоминал встречи с «Пчелами», за которых порой приходилось платить целой ротой. Одна из таких встреч сделала его одним из десяти выживших Пехотной Роты Его Императорского Величества Петра Родзаевского. В тот вечер поступил приказ пройти через джунгли и закрепиться на другой стороне. Командир роты, в силу своей молодости, сразу же кинулся исполнять приказ, забыв о разведке. Через полчаса ходьбы по джунглям кто-то наткнулся на четыре «Пчелы», что вылетели и, юрко виляя среди пальм, стали «жалить» бойцов мощными пулемётами и ракетами. За несколько минут они расстреляли всю роту, включая БТР, выданный для поддержки после выполнения задания.
Тогда Сергей был ещё рядовым, не знающим, что такое война. Он считал, что это станет неким приключением, частью его взросления, но первый же бой обернулся настоящим адом, где свистели пули, рвались снаряды и беспрерывно жужжали «Пчёлы». В конце они разъехались по своим ямам, что означало одно: скоро противник придёт заново их маскировать. Раненый Сергей, наскоро перебинтовав себя, решил не играться с судьбой и отступать, пока есть время. С трудом поднявшись, он шёл, пока мог. Очнулся рядовой в госпитале, где узнал, что почти все его товарищи и командир роты погибли, а он и ещё несколько бойцов чудом смогли отступить к ближайшему форпосту. После этого боя следовала долгая кампания в Азии, мимолетная война в Африке и служба в «Дружине» на территории Англии. Но лучше всего он помнил именно Азию, а особенно первый бой.
Вспоминая все это, Сергей дошёл до высокого бетонного дома с множеством подъездов, у которых стояла пара машин, справа от одной из дверей висел информационный стенд с приклеенными на нем литовками о призыве в армию, предупреждением, что шпионом врага может быть каждый, и плакат с императором, смотрящим куда-то вверх, под которым красными буквами красовались слова: «Труд во славу Империю. Война за единую расу». Один из многих лозунгов, которые сопровождали молодых граждан практически с рождения, готовя мужчин либо к труду на благо страны, либо к службе в армии, а девушек — к ведению хозяйства и сохранению домашнего очага.
Внутри подъезд не радовал взгляд: серые и блеклые стены, дверь на правой стене, за которой была огромная комната с множеством почтовых ящиков, два лифта, что поочередно отключали так же, как и свет. По всей столице в разных районах отключали электричество, чтобы перенаправить запасы на производство военной техники. Больше всего страдали окраины, где свет могли отключить на несколько дней, заставляя пользоваться дизельными генераторами, которые стали большой редкостью из-за войны.
Поднявшись на второй этаж, Сергей зашёл в квартиру с одной комнатой, кухней и туалетом, совмещённым с ванной. Самое обычное жильё, которое только мог получить гражданин Империи. В спальне стояла деревянная кровать с клетчатым покрывалом, тумбочка с тремя ящиками, на которой громоздилась лампа, на прибитых к стене полках красовались несколько наград: медаль «За отвагу, честь и преданность», Орден Империи за Суданскую кампанию, несколько похвальных грамот, полученных ещё во время обучения. Всё это стало неважным, когда он вернулся из Англии, поняв, что, кроме бумаги и этих железок, у него больше ничего нет.
Когда-то он думал, что у него прекрасное будущее: после фронта — должность в штабе, а там уже и семья, и совсем другая жизнь. Но ничего этого он не получил, всё, что его ждало дома, — его награды, которые никому уже не нужны, место в карательной бригаде и несколько шприцов морфия, который можно достать на окраинах.
Сняв куртку, Сергей зашёл в спальню, открыл первый ящик тумбочки, достав шприц и жгут. Натянув его на руку, вколол морфин и упал на кровать, где моментально уснул.
Глаза он открыл в до боли знакомом месте, сидя на каком-то ящике. На нём была зелёная форма, во рту тлеющая сигарета, возле стоял прислоненный к ящику автомат. Синее небо, будто огромное покрывало, простиралось от самого горизонта, стремясь куда-то вдаль. Вокруг суетились такие же солдаты, как и он. Кто-то грузил большие металлические бочки в кузов грузовика, другие, стоя на дороге около колючей проволоки, устало смотрели вдаль. Где-то наверху послышался гул истребителей, пронесшихся над лагерем. Но на душе Сергея было спокойствие, он точно знал, что делает и где находится, словно был рождён именно для этого.
Докурив, он направился куда в глубь лагеря. Как вдруг туда, где под фанерной крышей стояли несколько автомобилей, упал снаряд, сотрясая все вокруг. За ним ещё один, и ещё; где-то раздался истошный крик, началась суета. Сергей спокойно обернулся, и все замерло: люди, что секунду назад пытались найти укрытие, машина, которая по левую руку неслась на него, снаряды повисли в воздухе, словно кто-то привязал их к синему полотну в вышине. Жизнь вокруг Сергея остановилась. Он медленно пошёл дальше, осматриваясь по сторонам и разглядывая солдат, искорёженные конструкции и застывший огонь.
Впереди стоял его друг, Павел, которого он потерял в первом бою. Парень молча направился к Сергею, а на его форме начали проявляться красные пятна, лицо изменилось со спокойного на озлобленное, будто бы Сергей его враг. Подойдя, он ударил Сергея ножом в живот, сказав лишь одну фразу: «Ты обещал мне». Сергея охватил страх, душевная боль, одиночество и грусть. Он упал на землю, чувствуя, как из него уходит жизнь.
Проснулся Сергей ближе к вечеру, за окном уже стемнело и зажглись фонари. Звуки улицы чуть стихли, людей стало заметно меньше, лишь иногда на дороге появлялась полицейская машина, снующая в поисках нарушителей комендантского часа. Для множества граждан выход на улицу вечером мог закончится в отделении «Дружины», частью которой полиция стала после революции. Но, несмотря на всю тяжесть наказания, на окраинах запрет соблюдался редко, лишь во время облав и рейдов люди сидели по домам. Единственным способом безнаказанно гулять по ночной Москве было наличие специального пропуска, который получали работники «Дружины» и некоторые влиятельные граждане.
Встав с кровати и оглядевший по сторонам, Сергей убрал жгут и использованный шприц обратно в ящик и стал одеваться, забрав с тумбочки небольшой листочек, где красивым почерком некто вывел слова: «Сегодня в десять вечера, не опаздывай». Чернила были не те, что заправляли в шариковые ручки в магазинах, они скорее принадлежали уже давно почившей эпохе, словно памятник прошлому, от которого так просто все отказались. С первого взгляда не каждый мог разобрать написанное, но Сергею это не составляло большого труда.
Забрав из маленькой прихожей, где еле умещался хотя бы один человек, ключи и какой-то лист с имперской печатью, он вышел, закрыл дверь и, спустившись вниз, направился к ближайшему метро. Ему предстояло провести долгое время в дороге, но в его случае время не играло никакой роли. В метро Сергей сел в последний вагон, двери закрылись, и поезд с шумом унёсся в тёмный тоннель. Станция, ещё одна, третья, а Сергей все крутил в руках записку, стараясь то ли что-то разглядеть, то ли найти какие-то скрытые слова, символы или даже знаки, хотя прекрасно знал, что ничего такого там нет, кроме давно прочитанных слов.
Он вышел на безлюдной станции, поднял по пустому эскалатору в вестибюль и вышел на улицу, где поодаль от входа в метро стояли несколько фургонов с надписью «ОЗиЛ» и два дружинника. За ними — длинный бетонный забор, который иногда прерывался смотровыми вышками с прожекторами и пулемётами. Сергей направился к небольшому строению с крыльцом, дверью и висящим справа от стены стендом с листовками. Внутри его ждало окно по левую руку, куда он сунул бумагу с печатью и, забрав её, вошел в гетто.