Последний рывок
"Как басня, так и жизнь ценится не за длину, но за содержание "
(Сенека)
Все вокруг смердело страхом и болью. Запах речной воды смешивался с ароматами только отгремевшего боя и табака. Сгустившиеся сумерки освещал, пылающий словно жаркий костер, американский БТР, чья обшивка напоминала решето, сквозь которое пробивался свет. Издалека могло показаться, что солнце спустилось с небес, дабы прогнать ночь. Но нет. Черные гвардейские мундиры могли затмить самое яркое светило, обратив в ночь самый светлый и погожий день. Казалось, что за имперцами шла сама тьма на пару со смертью, чья коса была до самой ручки в крови. Словно стая воронов, они надвигались на врага, не оставляя ни единого шанса. А там, где ночь – всегда тихо, но только не сегодня. Мирную тишь разрывали одиночные выстрелы и стоны раненых. Один, другой, третий и вдруг раздался целый залп. Казнили пленных. На их лицах нет сожаления или страха, только боль и отчаяние. Секунда, звук затвора, последний вздох и выстрел. Обмякшие тела повалились на землю как мешки. Прошло еще около минуты и снова гром из выстрелов. Но и после не быть тишине. Небо разрезали металлические птицы, несущие в своем брюхе десятки бомб, что со свистом падали на головы врагов, неся смерть и разрушения. Обрывающие многие жизни пилоты потом получат медали и похвалы, а те, кто внизу, отправятся к своим родным в закрытых гробах, если будет что хоронить. И так происходило изо дня в день: грохот в небе, взрывы и пирующая на земле смерть.
Михаил наблюдал казнь и медленно делал затяжку за затяжкой, как будто курил не скрученный в газетную бумагу табак, а дорогую сигару. Но ровно через пару секунд самокрутка оказалась под солдатским сапогом. Не потому что Орлову вдруг не захотелось ее докурить, дело в кромешной тьме, в которой маленький табачный фонарик было видно за километр. Как всегда, спокойный, он направился к комиссару, где уже ждал захваченный офицер. Размеренным шагом Михаил пошел к тому же двухэтажному дому и, войдя в него, поднялся на второй этаж. В комнате сидел привязанный к стулу парень лет двадцати пяти с наспех обработанной раной.
– А, вот и ты, – обернулся на гвардейца комиссар.
– Товарищ комиссар, – Михаил вскинул руку вверх.
– Оставим формальности, он твой. Диктофон и его вещи на столе, после выполнения отчитаться, – комиссар вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Поставив автомат около входа так, что тот опирался о стену, Орлов обошел вокруг пленного, словно волк, осматривающий добычу и, сделав полный круг и включив кассетный диктофон, встал на против американца. По его лицу было видно, что неким подобиям пыток его уже подвергали, но получить хоть какие-то сведения не удалось.
– Ты понимаешь, что я говорю? – презрительно смотрел на него Орлов.
– Удивишься, но русский я знаю, – бросил офицер. – Когда-то бывал в вашей стране.
– Меня не волнует где ты был и что делал раньше. Больше интересно, как такой молодой человек как ты стал полевым командиром и почему сдался, – Орлов подошел к пленному почти вплотную.
– Пошел ты, – плюнул в него кровью офицер.
– Я хотел по-хорошему, но видимо ты не хочешь, – Орлов удар пленного в живот с такой силой, что тот буквально согнулся пополам, и на пол упали несколько капель крови, – Вопрос тот же.
– Ждешь другого ответа? – ехидно спросил американец.
– Тут есть твои вещи, может они скажут больше, – гвардеец подошел к столу, где лежало фото, изображающее того самого офицера и двух девушек справа и слева от него, зажигалка, блокнот, – Отличная фотография, кто они такие?
– Положи ее! – офицер впился глазами в гвардейца.
– Все же, кто эти девушки на фото? Близкие знакомые? Уверен, они много для тебя значат, – Орлов крутил фотографию в руках, тщательно рассматривая ее.
– Чего ты хочешь добиться? – голос офицера чуть срывался, выдавая, что гвардеец задел его за живое.
– Хочу сказать, что это удивительное совпадение. Похожее фото я нашел в одном из домов в Милфорде. Оно было в карме мертвой девушки, как раз той, что была на фото. Рядом было еще одно тело, думаю она тоже есть на фото. Но его можно было бы узнать только по зубам – Михаил достал из кармана похожую фотографию и показал офицеру.
На нем были те же люди, но уже в другой обстановке, вместо уютной гостиной – какой-то придорожный бар с яркой вывеской. Фото портили только следы засохшей крови, но лица были видны ясно, словно снимок сделали мгновение назад. Офицер изменился в лице, ехидность и злобу начали вытеснять отчаяние и грусть, будто весь мир вокруг него рухнул, потеряв свои краски и став похожим на черно-белый фильм, в котором было больше темного, чем светлого. Его взгляд нельзя было сравнить ни с чем: безэмоциональный, бесцельный, выражающий лишь скорбь и боль, которые заполнили его душу. Будто кто-то вырвал из него кусок его самого, забрав в придачу и частичку сердца.
– Ублюдки... – тихо произнес офицер.
– Скажи-ка громче, – злорадствовал Михаил.
– Вы все ублюдки! Твари, что не достойны жизни! – офицер яростно пытался освободить руки.
– Мне уже стало интересно кто они тебе. Думаю, сестры. А может девушка и сестра? Да, именно девушка и сестра. Кто знает, что им пришлось пережить перед смертью, – Орлов наслаждался душевными муками своего подопечного, словно питаясь его страданиями, – Кстати, стоит похвалить тебя. На русском ты говоришь просто отлично.
– Вы все умрете, даю тебе слово, – ядовито произнес офицер.
– Твое желание убить меня так сильно? – Орлов приблизился к пленному так близко, что мог ощущать его дыхание.
– Только дай мне возможность, – офицер пристально смотрел в глаза Орлову. Михаил с улыбкой отошел к диктофону и, выключив его, достал нож.
– У тебя она будет, – гвардеец разрядил Калашников, что стоял около стены, положив «рожок» в один из подсумков; подпер дверь еще одним стулом и, опрокинув стул с офицером, перерезал пластиковые стяжки, которыми были перетянуты руки американца, быстро спрятав нож. В ту же секунду офицер вскочил и набросился на гвардейца, словно хищник на добычу. Повалив его на пол, пленный ударил несколько раз по лицу и обхватил шею руками. Кряхтя и задыхаясь, Михаил одной рукой пытался освободиться, а вторую тянул к кобуре. Верный ПМ никогда его не подводил, не должен был подвести и в этот раз. Еще мгновение и прогремел выстрел, за ним еще один и еще. Руки на шее Орлова ослабли, и гвардеец скинул с себя полумертвое тело.
– Ваша слабость в самонадеянности и нежелании принять неизбежное, – прокашливаясь, Михаил встал с пола и выпустил оставшуюся обойму в умирающего. По полу поползла лужа крови. Вдруг Орлов задумался: «Для чего он решил так поступить? Зачем освободил пленного и дал возможность напасть на себя?» Смотря на мертвого, Михаил убрал пистолет и начал осознавать, что им двигало. После Франции, когда из всего взвода остался только он один, в нем как будто поселились два человека: первый – жестокий, циничный, эгоистичный, жаждущий выделиться среди других и второй – простой солдат, желающий служить своей стране и в конце войны вернуться домой. Личности сменялись спонтанно и, когда какая из них появится, он точно определить не мог. Орлов еще раз посмотрел на фотографии и положил их в карман трупа. Еще одна история окончена, актеры сыграли свои роли, занавес опустился. И таких историй на фронте были тысячи. Одни заканчивались, другие только-только начинались. История гвардейца длилась слишком долго, что могло значит лишь одно: вскоре что-то изменится. Михаил достал «рожок», зарядил автомат и, повесив его на плечо, открыл дверь, около которой уже стояло двое гвардейцев. Быстро объяснив, что пленный предпринял попытку бегства и был убит, Орлов спустился вниз и вышел на улицу. К этому времени к лагерю прибыло подкрепление: несколько машин с пехотой и грузовики снабжения.
Егоров был в полевом госпитале, решил лично убедиться, что Макарова комиссуют и отправят на Родину. Где-то в глубине души он верил, что и сам сможет вернуться домой. Но с каждым днем это надежда угасала. Мысли о доме путались, он хотел увидеть семью, хотел вставать по утрам не в казарме, а в теплой постели рядом с любящей женой, хотел слышать голоса Влада и Софьи. Но каждый бой грозился поставить на этом крест, каждый убитый им забирал с собой частичку человечности, оставляя на ее месте кровоточащие раны. Он видел много убийств: от самых банальных, до невероятно изощренных. Вспоминая их, Владимир и сам думал о смерти. Как и главное, когда она настигнет его: в кресле-качалке в окружении детей и внуков или тут, на улицах Вашингтона, где его некому будет похоронить. Эти мысли владели его сознанием круглосуточно, кроме последних двух дней. После ранение Капитана, лейтенант думал лишь о том, как вернуть раненого товарища домой. Ему казалось, что так он сможет искупить хотя бы часть своих грехов, но иллюзии всегда остаются иллюзиями. На удивление, лагерь восстановился довольно быстро: уничтоженную полевую кухню частично возродили, и на ее месте снова можно было ощутить запахи картошки и тушенки; медработники трудились изо всех сил; электростанцию уже потрошила инженерная часть, отключая ее от общей сети так, чтобы после потратить минимум ресурсов на подключение. Егоров осматривался по сторонам и вдруг приметил медсестру, она была в военной форме с небольшой карточкой, изображавшей красный крест на белом фоне, что виднелась из прозрачного кармана на левой руке. На фронте было не принято носить стандартные белые повязки или другие опознавательные знаки медслужбы, заметные издалека. Мера была вынужденная из-за «охоты» снайперов на медработников, ценность которых сложно было преувеличить. По уставу форма санитара или полевого врача должна была иметь повязку, но для фронтовиков делали исключения. Что-то привлекло Владимира в молодой особе с каштановыми волосами, убранными в хвост, и зелеными глазами. Возможно ее черты лица зацепили былого солдата, а может походка, которая, несмотря на высокие армейские сапоги и чуть мешковатую зеленую форму, сохраняла женственность. За время многих конфликтов с Западом, медсестер стали называть «ангелами». Для каждой роты был свой так называемый «отряд ангелов», который бойцы ценили и оберегали, благодаря чему «ангелы» сменялись редко и становились для сторожил чуть ли не родными. Девушка всматривалась в толпу снующих то туда, то сюда солдат и гвардейцев, ища кого-то. А заметив в ней Егорова быстрым шагом направилась к нему.
– Вы Владимир Егоров? – девушка уверенно смотрела на Егорова.
– Да, «ангел», это я, – Владимир встал и поправил висевший на плече АК.
– Замечательно, капитан Макаров попросил меня позвать Вас к нему, – медсестра развернулась и пошла к медпункту.
Без лишних вопрос Егоров последовал за ней в полевой госпиталь, устроенный в продуктовом магазине и пострадавший больше чем что-либо в лагере, если не считать командного пункта. В некоторых местах стены были пробиты насквозь, белый кафель бывшего магазина приобрел красноватый оттенок, словно кто-то обильно разлил алую краску, а после небрежно вытер ее, оставив блеклые разводы. Большую часть занимали койки и носилки с ранеными, а за стойкой кассира, накрытые темным брезентом, лежали несколько трупов, ждавшие отправки на Слотер-Бич и транспортировки на Родину. Рядом, за металлическим столом, сидел медик, писавший похоронки, иногда он вставал, чтобы посмотреть на чей-то труп и снова садился на место заполнять форму. Больше всего Егорова удивила практически полная тишина. Он ожидал услышать крики и стоны, но было тихо как на кладбище. Будто не было ни раненых, ни врачей, только обезображенные тела. Девушка довела Владимира до капитана и, указав на него, пошла дальше по помещению и скрылась за дверью с надписью: «Служебное помещение». Макаров лежал на грязных носилках, что когда-то были белые, но теперь приобрели грязно-красный цвет.
– Ну что, лейтенант, похоже навоевался я, – Макаров слабо улыбнулся и чуть приоткрыл глаза.
– Ты главное не переживай, не последний бой-то был, – Егоров взял стул, стоявший около Макарова и, пододвинув его к носилкам, сел рядом с другом.
– Ну да, ну да... Когда вернешься в Москву, мы обязательно должны выпить, – Макаров достал из кармана свернутый листок бумаги, – На вот, будешь в Москве, приезжай по этому адресу.
– Конечно, ты должен мне еще с наступления на Париж, – усмехнулся Егоров и, взяв бумажку, положил ее в карман, – Ладно друг, отдыхай, скоро тебя отправят домой.
Макаров ничего не ответил, лишь закрыл глаза. Странно было наблюдать за беспомощностью и слабостью капитана, пережившего когда-то несколько недель в окопах под Парижем, высадку в Англии и множество мелких конфликтов. Егоров встал и пошел прочь, словно хотел поскорее вырваться из царства морфина, спирта и человеческих страданий, но на выходе его ждал более противный и суровый мир, который объединял воедино многих, казалось бы, таких разных, но в тоже время невероятно одинаковых людей. «Война – это такой мир» крутилось в голове Владимира. Он не помнил где слышал это: то ли в учебном лагере, то ли в одной из агитационных речей, а может быть прочел это на плакатах, развешанных чуть ли не в каждом городе необъятной Империи. И так оно и было, война стала миром, никто уже точно не мог припомнить, когда выходил на улицу и смотрел в мирное небо; дышал чистым воздухом, который не пах примесями гари, крови, бензина и дизеля. Но почти каждый мог точно вспомнить, когда последний раз надевал противогаз и слышал свист газовой бомбы, с грохотом вонзающейся в землю. Такие бомбардировки проводились и во Франции, и в Англии. Выйдя на улицу, Егоров заметил неестественную беготню и суету, будто в муравейнике. Солдаты выстраивались в шеренги, заранее проверяя обмундирование; ОТ-90 уже готовы были ринуться в бой, рыча моторами, словно дикие звери. Бойцы готовились к новой атаке, командование приказало идти до Капитолия, не взирая на потери. В воздухе снова веяло ароматом всеобщей собранности, осознанием того, что предстоящее наступление играет колоссальное значение. Часть бойцов собрались около каких-то ящиков. Приглядевшись, Егоров понял, что это ящики с противогазами. Солдаты один за другим брали противогазы и формировали новые шеренги. Владимир не стал мешкать и через пару секунд уже стоял в шеренге с висящем на поясе противогазе.
– Бойцы, настал важный день, сегодня падет вражеская цитадель. Все вы войдете в историю как освободили, – комиссар прохаживался напротив шеренг, – Сейчас каждый из вас всего лишь человек, но к вечеру вы станете частью великой истории.
Эти слова ознаменовали начало масштабного наступления на Вашингтон. Тысячи солдат и танков пошли в бой со всех направлений. Гул тяжелых бомбардировщиков разрывал небо, марш солдат сотрясал землю, рев танков оглушал. Имперцы решили с наскока взять Вашингтон. Договорив, комиссар дал команду выдвигаться, в туже секунду моторы танков взвыли и те, величественно и непоколебимо двинулись вперед, прикрывая собой солдат, преисполненных решимостью и некой гордость, за оказанную им честь одними из первых пройтись по центральным улицам Вашингтона. Михаил и Владимир снова шагали в одном строю плечом к плечу, будто бы на параде. Вдруг в воздухе раздался свист попадающих бомб, которые через секунды вонзились в асфальт на противоположном берегу. Часть бомбы, которой она вонзалась в землю, напоминала широкую металлическую цистерну небольших размеров, а та, что торчала сверху – чуть уже и вытянутей. При падении бомбы на землю, ее вытянутая часть раскрывалась, давая смертоносному газу красного цвета выйти наружу, который убивал все живое. Увидев несколько таких бомб, процессия остановилась на мосту и солдаты в спешке стали надевать противогазы, пока красный дым заволакивал улицу за улицей. Из домов стали выбегать американские солдаты, одетые в серые шинели, и гражданские и при первом же вдохе падали на землю, беспомощно наблюдая, как стройные ряды имперцев проходили мимо. Смерть от газа была мучительна: при первом вдохе он попадал в легкие и медленно разъедал их, а после начинало сводить мышцы, заставляя умирающих застывать в ужасающих позах. Имперцы шли по небольшой улице, заставленной с обеих сторон машинами и застроенной четырехэтажными типовыми домами, что были как две капли воды. Разбитые стекла, брошенные машины и разрушенные после бомбардировок дома вызывали в душе Орлова какую-то дрожь, будто он опять вернулся в тот злополучный день, когда на его родной город обрушился атомный удар.
Вдруг в клубах красного тумана мелькнули две вспышки, похожие на сигнальные ракеты, и несколько автоматных очередей скользнули по броне танка, за ними еще две и еще. Солдаты прильнули к танкам, и процессия остановилась. Узкая улочка, полная машин и строительного мусора, не давала нужного простора для маневров, сыграв с атакующими злую шутку: из окон справа и слева появились стволы автоматов, первый же залп которых убил свыше пятнадцати солдат. Имперцы оказались в ловушке, в которую сами себя загнали: танки не могли сдать назад, а солдаты отступить или занять засесть в оборону. Владимир и Михаил укрылись за стоявшей на обочине машиной. Красный туман снижал видимость до двух-трех метров, озаряясь только вспышками автоматных и пулеметных очередей. Вдалеке раздался глухой звук, как будто кто-то слегка ударил по огромной пустой стеклянной бутылке, затем свист и за спинами Егорова и Орлова взорвалась мина. В глазах потемнело, а ударная волна прижала бойцов к машине, осыпая сотнями мелких осколков, вонзающихся в тело.
Очнувшись, Михаил стянул противогаз и огляделся: газ почти рассеялся, обнажая десятки трупов, лежащих то там, то тут; черный дым от горящих танков застилал небо; по водостокам журчала вода, смешанная с кровью; где-то слышался голос радиоприемника, говорящий о множественных потерях по всем направлениям. Решив встать, Орлов оперся на руки и, взвыв от боли, упал обратно. В шоке и почти бессознательном состоянии он не обратил внимание на то, что его ноги лежали около него, словно некий зверь зубами оторвал их. Чуть выше колен ног уже не было, а ветер играл кровавыми лоскутами формы. Михаил повернул голову в право и пустым взглядом посмотрел на Егорова, чья форма превратилась в решето, а из изорванного противогаза капала кровь. В шее торчал кусок металла, от правой руки осталась лишь торчащая кость и ошметки мяса. Услышав английскую речь, Орлов собрал последние силы, нащупал на груди чудом уцелевшую рацию, переключился на общий канал и зажал кнопку: «Говорит сержант сто пятидесятого полка гвардии Михаил Орлов, наступление провалилось. Если меня кто-нибудь слышит, прошу нанести удар по моим координатам, враг перешел в наступление.». Отпустив кнопку, он откинул голову и закрыл глаза, как вдруг услышал голос из рации.
– Сержант, говорит офицер артиллерии Некрасов, видим Ваш сигнал на радаре, подтвердите запрос, – голос в рации трещал и срывался из-за помех.
– Подтверждаю, – из последних сил, открыв глаза и приподняв голову, проговорил Орлов.
– Прощайте, сержант, – голос затих, и рация перестала трещать.
Гвардеец все ближе и ближе слышал английскую речь, словно шепот смерти, который с каждой секундой становился громче и отчетливей. Орлову стало казаться, что он даже видит ее образ в отблесках солнечных лучей, пробивающихся сквозь черный дым. Он прикрыл глаза и услышал хлопок, почувствовав, как кровь брызнула на лицо, а после упало чье-то тело. Это был американский солдат, убитый комиссаром. Голоса врага стали намного громче и послышались автоматные очереди, за ними два глухих выстрела, снова очередь и тишина. Комиссар засел за горящим танком, отстреливая последнюю обойму. Мимо Михаила медленно, согнув спину, прошел американец: форма серая, как у имперских солдат, на правом плече нашивка в виде американского флага, в руках винтовка, а за поясом имперский нож. Увидев нож, внутри Орлова как будто что-то переключилось, чувствуя злобу, ненависть, отвращения к этому солдату, он потянулся за пистолетом, одной рукой приподнимая упавшее на него тело, и, вытащив дрожащей рукой оружие, выстрелил американцу в спину. Враг, выпрямив спину, упал на колени, судорожно пытаясь зажать рану рукой, после чего повалился на землю с таким звуком, будто кто-то уронил мешок картошки. На звук нового выстрела прибежали несколько солдат, которым в ту же секунду пришлось отступить, чтобы не попасть под пули Орлова, который защищался до последнего патрона. Один, другой, третий, после которого затвор уже не вернулся на место, а в воздухе послышался свист. Первый снаряд упал за машиной, как раз там, где спрятались от пистолетных выстрелов американцы. Артиллерийская батарея Некрасова обстреливала район, из которого исходил сигнал, превращая целый квартал в развалины