Старые друзья
"Равенство – условие дружбы"
(Белинский Виссарион Григорьевич)
С начала вторжения прошло всего несколько дней, но десантные войска НФА уже взяли в кольцо Вашингтон, плотно закрепившись в пригородах. Особо ожесточенные бои шли в Мейфэре и на юго-востоке города, близ мостов. Лейтенант Владимир Егоров, мужчина лет тридцати, с правильными чертами лица, в серой запыленной и обожжённой шинели, только получил назначение на должность командира небольшого отряда, который вот-вот примет участие в атаке на электростанцию. Егоров ясно понимал, что этот приказ равносилен самоубийству: бронетехника Федерации, перекрывшая мост Барнем Барьер, просматривала всю улицу, сгубив не один разведотряд. Но пойти против приказа тоже не сулило ничего хорошего, в лучшем случае отправят в трудовой лагерь, а в худшем — расстреляют.
— Лейтенант, а лейтенант, — окликнул Владимира капитан роты Макаров, коренастый мужчина примерно одного возраста с Егоровым. Они воевали вместе еще во Франции, после — в Англии, а затем и в Ирландии. Про таких обычно говорят «настоящий мужик».
— Слушаю, товарищ капитан, — угрюмо отозвался Егоров.
— Вов, понимаю я, что парней на смерть поведем, но сам ж знаешь, — капитан с тяжестью сел рядом с лейтенантом.
— Знаю, — вздохнул Егоров. — Но ведь не легче же от этого, молодых положим.
— Это-то да, — протяжно произнес капитан. — Слушай, ты, главное, это, того, своих не подставляй и сам на рожон не лезь, не последний бой-то.
— Да ясно дело, — Егоров вскинул автомат на плечо и встал. — Пойду с бойцами хоть познакомлюсь.
— Давай, Вов, потом зайди в штаб, поговорить нам наедине надо, без лишних, — капитан достал из портсигара самокрутку и наспех закурил.
— Бросал бы ты, — сказал напоследок Владимир.
Макаров промолчал и, махнув рукой, пошел в штаб. Ему предстоял напряженный разговор с комиссаром, начальство требовало взять электростанцию и мост в течение пары дней и использовать при этом как можно меньше ресурсов. Дойдя до штаба и докурив, капитан спустился в небольшое и наспех обставленное помещение. Металлические столы и стулья занимали большую часть свободного места, а наваленные на столах бумаги создавали некое ощущение заброшенности. Как будто Макаров единственный, кто посетил штаб за последнее время.
Сев за стол, капитан тяжело взглянул на карту с отмеченными на ней целями и линиями наступления. После войны в Европе он думал, что наконец сможет зажить мирной жизнью, но сразу после Ирландии его направили сюда. Последние сводки были удручающими, переправа через реку Анакостия все еще не представлялась возможной, а генералы требовали взять Капитолий в течение пяти дней. Макаров оказался между двумя огнями: с одной стороны — армия Федерации и жизни имперцев, с другой — трибунал за невыполнение приказа. Размышляя о своем положении, капитан не заметил, как к нему вошел комиссар, среднего телосложения, с проступающей кое-где сединой. Он обошел капитана и сел напротив.
— Капитан, — начал комиссар. — До меня дошли слухи, будто Вы и некоторые бойцы проявили снисхождение к врагу.
— Товарищ комиссар, позвольте объясниться... — хотел было оправдаться Макаров.
— Не надо объяснений, командование решило передать бразды правления в руки Комиссариата. Сегодня должны прибыть части Гвардейского корпуса. Вот документы, посмотрите на досуге, — комиссар положил на стол папку и направился к выходу.
— Что будет с пленными? — бросил ему вслед Макаров.
— Скоро Вы сами все увидите, — усмехнулся комиссар и вышел, оставив капитана наедине с леденящими душу мыслями.
Макаров прекрасно помнил, как гвардейцы поступают с пленными. Однажды ему довелось это наблюдать в деревушке близ Лондона. Когда английская армия была разбита, а выжившие части сложили оружие, остались лишь партизанские отряды. Один из таких отрядов обосновался в той самой деревне, местные помогали своим защитникам как могли: едой, ночлегом, кто-то даже сам вступил в ряды партизан. Но вести полноценную борьбу против гвардии было невозможно. Сломив основные силы партизан, гвардейцы вошли в деревню, несколько БТРов и ОТ-90, огнеметные танки, разъехались по поселку. Макаров видел все от начала и до конца: как сжигали дома и людей вместе с ними, как расстреливали всех, кто хоть как-то помогал партизанам.
Казнь продолжалась несколько часов. Этот ад как будто выжгли в его памяти каленым железом. Но особенно ярко он помнил лицо офицера комиссариата, который, казалось, наслаждался устроенной бойней. Вспоминая это, капитан вдруг снова почувствовал тот самый запах, запах страха и отчаяния, боли и крови. Сознание его помутилось, он встал, взяв с собой папку, и вышел. Небо было пасмурным, явно собирался дождь, Макаров снова достал самокрутку и закурил. Привычка курить именно самокрутки он приобрел еще при штурме Берлина. Сигарет тогда практически не было, а вот достать табак, пусть и не очень хороший, получалось часто. Вот и курили солдаты, что есть.
Капитан открыл папку и, пробежав глазами ее содержимое, тут же захлопнул, направившись к комиссару, который сидел на другой стороне улицы и наблюдал за Макаровым.
— Как это понимать?! — подлетел к комиссару капитан.
— Преступление заслуживает наказания, — спокойно сделав затяжку, ответил комиссар.
— Это только мое преступление, бойцы здесь не причем, — заявил Макаров.
— Вы нужны здесь, будете следить, чтобы подобное не повторялось, — комиссар докурил и, похлопав Макарова по плечу, пошел прочь, снова оставив капитана одного.
Прошло несколько часов после перепалки с офицером Комиссариата, к расположению НФА подошли части Гвардейского корпуса, среди которых был и Михаил. Гвардейцы расположились в прилегающих к лагерю домах и начали готовиться к предстоящему наступлению, до которого оставалось не так много времени. Егоров как раз собирался зайти к капитану, как вдруг заметил построенных в шеренгу солдат: оружия у них не было, бронежилеты отсутствовали; стоявший перед ними в окружении гвардейцев комиссар что-то говорил. Это было похоже на утреннее построение в тренировочном лагере, когда инструктор давал вводную на день. Но что-то тут явно было не так, как будто что-то тревожное, необъяснимо страшное. Смотря на стоявших по стойке «смирно» гвардейцев, ему становилось не по себе, словно перед ним стояли голодные звери, готовые в любую минуту вцепиться в горло. Он всегда ощущал подобное, видя холодные лица гвардейцев, без эмоций, без страха, без сожаления, без сомнений. Хоть такое бывало редко. Они представлялись ему идеальными солдатами, не сомневающимися в приказах. Но главное, на что он всегда обращал внимание, — черная форма с нашивкой на плече. Она изображала меч на фоне щита, рукоять меча заканчивалась набалдашником в виде свастики, хотя была еще одна деталь — шлем, полностью закрывающий лицо. Порой было ощущение, что это не люди, а очень хорошо сконструированные машины.
Егоров решил подойти чуть ближе, дабы услышать, о чем говорит комиссар.
— Бойцы, все вы нарушили главную статью военного кодекса, — комиссар остановился и осмотрел стоявших в шеренге солдат. — Но Комиссариат решил проявить снисходительность к вам.
После этих слов два гвардейца откуда-то вывели пять мужчин в зеленых военных штанах и белых майках, запятнанных грязью.
— По-хорошему вас надо расстрелять, но, — он как-то по-особенному выделил «но». — Но мне поручено дать вам шанс показать лояльность к Империи. Убейте тех, кого спасли.
Стоявшие в шеренге медлили. Смотря на это, комиссар ехидно улыбнулся и повторил последнюю фразу. Тут один выхватил нож и перерезал горло пленному, густая алая кровь хлынула на серый асфальт, обильно стекая по телу умерщвленного, крася его майку в ало-белые тона. За примером одного последовали и все остальные, и вскоре на земле лежали пять трупов. Егоров не мог поверить своим глазам, ему казалось, что все это страшный сон. Что все пять смертей ему просто приснились и вот еще мгновение, и он проснется. Подобное действо вызывало у него отвращение, не из-за вида крови или жестокости, а потому, что казнили. В свое время он часто наблюдал публичные казни, когда на площадь какого-нибудь захваченного города выводили последних защитников и, ставя на колени, стреляли в затылок. Обычно отворачиваясь не в состоянии наблюдать на такой приговор, сегодня он созерцал все до самого конца. И вдруг поймал себя на ужасной мысли: ему это понравилось. Егоров смотрел на беспомощных и уже смирившихся людей и получал истинное удовольствие, словно это была не казнь, а праздник. Это чувство, непонятное, необузданное, пугало его и будило в нем старые раны, которые только-только затянулись. Страх стать похожим на комиссара или гвардейца затмевал в нем любые мысли.
Однажды Владимир уже совершил страшный поступок: лишил молодого безоружного парня будущего. Вечером, после очередного тяжелого боя за Париж, он пьяный вышел из придорожного бара в пригороде. Бутылка в его руках была наполовину пуста, а в голове блуждало смятение. Оглядываясь, Егоров приметил двадцатипятилетнего парня с какой-то сумкой в руках. Тогда ему хотелось выпустить все, что он чувствовал, обвинить кого-то во всех грехах. Крикнув ему что-то и не получив ответа, он пьяной походкой пошел за ним и, дождавшись, когда тот остановился, выстрелил ему в спину. Громкий хлопок, и обмякший парень упал на землю. Пуля прошла на вылет задев позвоночник, оставляя невинного инвалидом. Суда за, казалось бы, военное преступление не было, командование решило закрыть на это глаза и все описать так, будто паренек сам напал на Егорова.
Постояв еще немного и дождавшись, когда трупы пленных уберут с дороги, а солдатам разрешат вновь надеть свою форму, лейтенант пошел в казарму командного состава. Войдя в небольшое помещение, заставленное по обе стороны двухуровневыми кровати, Владимир дошел до своей койки и, сев на край, достал из тумбочки стопку фотографий: одна была на фоне упавшей Эйфелевой башни, другая — у полуразрушенного Биг-Бена, третья — в поле красных маков, распаханном после артиллерийских залпов. И вот он подошел к той самой заветной фотографии: он был в окружении жены и двоих детей, Влада и Софьи. Мальчику было около десяти, а девочке пять. Егоров перевернул потертую фотографию и прочел теплые слова: «Любимому папочке на память». Почерк был корявым, но таким родным, писала Софья. Он прижал фото к груди и шепотом произнес: «Я вернусь, обязательно вернусь». С этими словами он положил фото в нагрудный карман и направился к выходу.
На улице уже собралась толпа, в центре которой красовались несколько черных ОТ-90. Начищенные до блеска, они бликовали на солнце и еще больше привлекали внимание. На боку каждого было белыми буквами написано: «Волки». Прибыли части легендарного отдельного карательного дивизиона «Черные волки», знаменитого сожжением дотла нескольких городов и свыше десяти крепостей, в числе которых был и Лондонский Тауэр. Подойдя к нему по понтонным мостам, «Черные волки» выжгли все, что находилось внутри. В тот день солдаты НФА и бойцы Гвардейского корпуса вошли в обугленную крепость, смердящую горелой плотью и страхом. Застывшие в ужасающих позах, трупы напоминали о том аде, который поднялся из-под земли в образе «Черных волков». Отличительной особенностью служивших в этом дивизионе была нашивка на правой руке с изображением волка и форма пепельного цвета.
Волки, так называли бойцов этого подразделения, были выходцами из гвардии. Набор производился по принципу «лучшие из лучших». Только самые преданные и умелые воины попадали в ряды Волков. Они считались элитой, непревзойдёнными мастерами войны.
Несколько черных танков были окружены солдатами НФА. В глазах многих солдат горел огонь восторга и предвкушения чего-то важного, как будто от предстоящего боя зависел исход кампании. Егоров почувствовал, как по его затылку скользнул солнечный луч и, обернувшись, застыл в изумлении. Словно видя нечто величественное и одновременно загадочное, он смотрел на заходящее солнце, выглянувшее из-за почти рассеявшихся туч. Оно опускалось за горизонт медленно, лениво, как бы хотя показать себя во всей красе. Завороженный удивительным зрелищем, он стоял как вкопанный, не в силах даже моргнуть.
Тут за спиной завыла сирена и рядом, примерно в двадцати метрах от него что-то хлопнуло, и раздался взрыв, еще несколько хлопков пронеслись по всему лагерю. Толпа, стоявшая у танков, разбежалась в разные стороны, занимая различные укрытия. С запада загудели двигатели танков и послышалось стрекотание пулеметов. Владимир легким движением снял Калашников с плеча, заняв позицию около какого-то бетонного ограждения. Американские танки с ревом ворвались в лагерь, и несколькими выстрелами уничтожили командный пункт. Черные ОТ-90 отъехали на некоторое отдаление и, зайдя паре «Абрамсов» в тыл, начали поливать их огнем. Владимир наблюдал, как на вражеских машинах начала облупливаться краска, а металл нагревался до красноты. Какой-то стук внутри и хлопок, и башня «Абрамса» взвилась вверх, с грохотом падая на землю. Окинув панораму боя, Егоров приметил группу из двух бойцов НФА и трех гвардейцев около УАЗа. Быстрый рывок, и он уже рядом с ними. Среди всего хаоса можно было различить английскую речь, что доносилась всего в нескольких десятков метрах о группы.
Американская пехота подошла почти вплотную к укрытию Егорова и остальных имперцев. Переглянувшись с бойцами, Владимир на пальцах досчитал до трех и сделал несколько выстрелов вслепую. Гвардейцы выскочили с обеих сторон от машины и короткими очередями убили трех американцев, загнав остальных за различные баррикады. Наблюдать за действиями гвардии можно было бесконечно: слаженные движения, отточенные до безупречности, словно это не бой, а изящный танец, отрепетированный сотни раз. Трио быстро примкнуло штыки и под аккомпанемент автоматных очередей бодро рвануло вперед. Владимир поднял в атаку остальных, приказав вести огонь на подавление. Гвардейцы подошли вплотную к укрытиям противника, завязался рукопашный бой. Трио разделилось, и на сцене оказались три независимых танцора, несущие смерть всем, кто осмеливался подойти на расстояние вытянутой руки. Егоров завороженно наблюдал, как гвардейский штык пробивал тело американца, как будто протыкая саму душу. И снова новый аккорд из канонады артиллерийских залпов с востока, оканчивающийся мощными разрывами, криками и истошными воплями.
Представление заканчивалось: основные инструменты сыграли роль и пришло время для завершающих нот. Вдали загремел пулемет и над лагерем пронеслись три МиГа, эффектно выбрасывающих снопы тепловых ловушек, поймавших две ракеты ПВО. Занавес опустился, солнце село за горизонт, а противник отступил к мосту. Оглядевшись вокруг, Егоров заметил полусидящего раненого паренька, чья форма была в грязи, но все еще отчетливо напоминала офицерскую. На предплечье имелась глубокая штыковая рана.
— Сидеть смирно! — рявкнул Егоров, взяв его на прицел и заметив, как раненый потянулся к поясу. Опешив от неожиданности, американец дернул руку к себе и замер. Страх и некая грусть сковала солдата. Владимир быстрым шагом приблизился, держа его на мушке, и они невольно встретились взглядом. В этих глазах было все: ненависть и смирение, боль и страх. Подойдя чуть ближе, лейтенант жестом приказал ему подняться.
— Оставь это гвардии, солдат, — послышался откуда-то сзади голос Михаила, идущего быстрым шагом к ним. Его лицо не было скрыто шлемом, а на руке багрела рана от ножа. Красные подтеки красили его форму в странно-противный всему его образу каштановый оттенок. Мягкие тона этого цвета были лишними для идеального солдата, создавали иллюзорную теплоту, которая давно затерялась в насквозь пропитанной войной и жестокостью душе Михаила.
— Никак нет, — ядовито произнес Егоров, как будто его попросили сделать что-то страшное, противное всему его естеству действие.
— Солдат, неподчинение приказу карается расстрелом. Сделай одолжение в первую очередь себе, передай этого ублюдка в руки гвардии и комиссариата. Поверь, он скажет все, что требуется, — Михаил подошел практически вплотную к Егорову и положил руку ему на плечо. — А теперь вспомни, Владимир, когда мы могли видеться.
Эти слова поразили лейтенанта, он вспомнил голос старого друга. Человека, который когда-то отдавал ему честь; того немного наивного парня, что был способен на сострадание и простые человеческие чувства. В душе Егорова блуждали странные эмоции, некая смесь радости, разочарованности и бессилия. Ему хотелось что-то поменять в жизни Михаила: сделать его чуть добрее, а может быть, и вернуть домой. В воспоминаниях мелькали отрывки былых встреч, жарких боев, рассказов о довоенной жизни, в которой у каждого были люди, ради которых стоило жить и погибать. Для Владимира ими были его жена Алиса и дети, в которых он души не чаял, был для них всем и не мыслил жизни вне семьи. Для Михаила таким человеком была его невеста Мария Маркина, о которой когда-то говорил он Владимиру за кружкой хмельного пива. Лейтенант часто предостерегал друга не вступать в гвардию, понимая, что будет с Орловым после вступления в карательные отряды. И мысленно осуждал себя, что не смог остановить Михаила.
— Миша, — пролепетал Егоров. — Как же так?
— Обговорим это позже, — Михаил поднял пленного с земли и повел к комиссару.
Его слова были резки, словно бритва; глаза жестоки, словно ими смотрел зверь; движения точны, словно на все была выучена точная инструкция. Скольких судеб он сломал, на сколько казней и пыток смотрел — нельзя было даже представить. Гвардия и комиссариат всегда действовали вместе: на улицах родных город, на оккупированных территориях, на поле боя. Гвардейский корпус подчинялся комиссариату и императору. Когда гвардейцы не воевали, им было положено исполнять смертные приговоры, принимать участие в допросах, которые редко отличались от пыток. Егорову доводилось видеть такие «допросы», как подозреваемых избивали до полусмерти и, когда те теряли сознание не в силах терпеть издевательства, им кололи стимуляторы до тех пор, пока сердце не могли завести даже тройные дозы.
Однажды таким подопытным была молодая девушка лет восемнадцати. Ее обвинили в подрывной деятельности за расклеивание каких-то листовок. Егоров должен был наблюдать за ней, пока палача не было в камере. Лейтенант отчетливо запомнил, как она сидела пристёгнутая к ржавому стулу, опустив голову так, что волосы закрывали лицо. Казалось, что она отчаялась, но все было много хуже. Подойдя тогда к ней, Владимир услышал страшное: «Прошу, я ничего не вижу». Он осмотрел стол рядом с ней и ужаснулся: на нем лежали хирургические инструменты, горелка и небольшая бутылка с какими-то химикатами. Егоров попросил девушку поднять голову, надеясь, что он ошибся, но все было верно. Вколов ей стимуляторы, палач вылил в глаза часть содержимого этой бутылки, нанеся также ожоги и на кожу около глаз. Такая процедура была всего лишь штатным средством, но лейтенант понял это позже.
После осмотра стола Владимир медленно дотронулся до девушки и почувствовал, как та содрогнулась всем телом, словно это было не человеческое прикосновение, а удар током. Он медленно убрал ее волосы и провел рукой по плечу, что было в сине-красных следах от удара дубинкой и ожогах от горелки. На руках, там, где вены, он нашел следы от уколов. Лицо было частично обожжено химикатами. Глаза потеряли свой цвет, а зрачок приобрел характерный белый оттенок. Смотря на нее, он вдруг заметил слезы, а после услышал то, что не забудет никогда: «Если вы пришли убить меня, то умоляю, сделайте это быстро. Я больше не могу это терпеть. Не могу!». Она не говорила, скорее, кричала со слезами на глазах и с дрожью в голосе, заикаясь и трясясь всем телом. Это было ужасное зрелище, словно невинное создание, сидевшее на стуле, побывало в аду, где ее ангельские крылья сожгли и вырвали самым жестоким способом. Владимир не знал, что ответить, ему хотелось как-то помочь, но даже малейшего шанса уже не было. Все, что лейтенант мог ей преподнести, — смерть. Хотя его власти не хватало даже для этого. Тогда он точно понял, что значит разгневать правительство и потерять его доверие.
Он часто сомневался, когда слышал рассказы о пытках и допросах с пристрастием, но в тот день все видел сам. Арестованную через полчаса добил выстрелом в голову у него на глазах мужчина в форме гвардии. Это было еще до войны в Европе, в то страшное время, когда за обычные слова могли забрать посреди ночи.
Вспоминая все это, Егоров шел за Михаилом с рассеянным лицом и неким отчаянием, будто это его ведут на допрос. Оглядываясь по сторонам, он никак не мог понять, кому он сочувствует больше: солдатам Империи, которых не жалея бросали в бой ради чьего-то тщеславия и чистолюбия, или тем, кто хотел защитить свою землю. Он думал об этом не раз, но всегда выбирал сторону Империи, помня, как Федерация нанесла атомные удары по мирным городам.
Вокруг снова был ад и хаос: мертвые солдаты и гвардейцы, лежали по всему лагерю. Кто-то ковылял контуженный. ОТ-90 отвели ближе к мосту, спрятав за домами; два сгоревших «Абрамса» стояли посреди лагеря, разнося по округе запах горящей плоти и дизеля. Макаров, попавший под танковый обстрел, сидел с перевязанной головой на пепелище штаба. Кто-то куда-то бежал, что-то говорил, но капитан оглядывался по сторонам и думал лишь о том, как выжил, находясь в пятнадцати метрах от командного пункта, когда тот разорвало на куски. Его форма была присыпана пылью, через левый глаз, проходя снизу-вверх, красовалась вертикальная рана.
Заметив капитана, Владимир подбежал к нему и, сев на корточки, осмотрел его лицо и голову. Макаров глядел на него пустыми безумными глазами, жизни в которых не было. Внешне казалось, что ему повезло, но в душе он был изранен. Во время атаки Макаров стоял рядом с отрядом Егорова, который погиб сразу же после первого залпа. Чуть придя в себя, он схватил чей-то автомат и пошел в бой с остальными, получив штыковую рану через все лицо и контузию от гранаты. Макаров смотрел как будто сквозь лейтенанта, словно того там и не было вовсе, что-то шепча. Он молился, Егоров отчетливо слышал «Отче наш».
— Ну все, браток, отвоевался ты, — Владимир поднял капитана на ноги и повел к медпункту.
— Что? — вдруг рассеянно спросил Макаров.
— Не волнуйся, скоро тебя домой отвезут. Подальше от этой сраной войны, — Егоров довел его до медпункта и поспешил найти Михаила, который отчитывался перед комиссаром за взятого в плен. Войдя в небольшой двухэтажный дом, лейтенант поднялся на второй этаж и вошел в комнату комиссара, в убранство которой входили деревянный стол, стул и кровать. Комиссар сидел за столом и что-то судорожно искал.
— Товарищ комиссар, мне и лейтенанту Егорову удалось взять в плен офицера Федерации, — коротко отрапортовал Михаил.
— Несмотря на нарушение приказа не брать пленных, объявляю вам двоим благодарность. Орлов, принимай командование гвардией. Все, кто может держать оружие, должны быть выстроены на позиции «Черных волков», — комиссар копался в каких-то картах, лежавших перед ним.
— Товарищ комиссар, — Владимир вошел в комнату.
— Егоров, — комиссар поднял голову, — мне известно о судьбе капитана, задание то же, что и у Орлова. Принимайте командование НФА. На все про все у вас есть десять минут. Вопросы есть?
— Что с пленным? — Егоров бросил взгляд на стол комиссара.
— Конвоированием займемся позже, пока приставить к нему охрану, — комиссар посмотрел на Орлов. — Выдели двух гвардейцев.
Владимир и Михаил вскинули правую руку вверх и вышли. Такой способ отдавать честь был введен сразу же после прихода к власти ВФП, дабы избавиться от пережитков свергнутого режима. Положение руки играло важную роль и было прописано в уставе. Старшие по званию могли чуть сгибать пальцы кисти, направляя их вверх по другим углом, что было не сильно заметно. Когда как рядовые и офицеры низшего ранга обязаны были рукой как бы указывать на солнце, что символизировало стремление к сверхчеловеку, непревзойденному идеалу во всех смыслах. Через десять минут пятнадцать солдат и двадцать гвардейцев стояли в две шеренги напротив моста, вид на который скрывали ОТ-90.
— По Вашему приказанию все выжившие построены, — Михаил вышел из шеренги и отдал честь комиссару. Егоров проделал то же.
— Итак, американцы решили продемонстрировать, на что они способны. Это нападение показало лишь их трусость и подлость. Не дадим врагу передышки! Слушай мою команду, взять мост любой ценой! — комиссар достал из кобуры пистолет и сделал символичный выстрел в воздух.
Обе шеренги вскинули руки к небу, растерянность и смятение сменилось уверенностью и желанием отомстить. Горстка примкнула штыки и заняла позиции позади танков, разрывающих относительную тишину ревом моторов. Медленно, словно римские «черепахи», они приближались к позициям Федерации. Со стороны моста послышались чьи-то крики. Многотонные машины ответили залпом башенных пулеметов, давя огневой мощью американские БТРы и выпуская затем длинные струи пламени, теснящие ошарашенного противника.
Имперцы медленно, но неумолимо приближались к врагу. Когда танки остановились, комиссар крикнул: «За Родину и императора!» — и его голос подхватили бойцы, ринувшись бесстрашно в штыковую. Это было похоже на атаку мертвецов: наспех перевязанные, в изорванной форме, запятнанной кровью и грязью, они бежали на врага. Два из трех БТРов все еще вели огонь, но вот мгновение, и имперские штыки достигли американских солдат, пронзая одного врага за другим. Михаил и Владимир дрались бок о бок как раньше, прикрывая друга и понимая с полуслова; они словно стали одним целым, действуя сообща.
Это атака явилась воплощением единства в Империи: два принципиально разных подразделения сражались плечом к плечу, былые разногласия забылись, уступая место взаимопомощи. Солдатам Федерации было неведомо, как после ожесточенного боя, перевязав только-только полученные раны и простившись с убитыми друзьями, можно снова бросаться в неравное противостояние с такой яростью и жестокостью. Словно израненный и загнанный зверь биться до последней капли крови. Пули стали их когтями, разя из далека; штыки — клыками, вонзаясь во врага вблизи. Страх подчинил американцев, заставив выживших в ужасе бежать на другой берег или, поднимая руки, сдаваться в плен. Отчаянная контратака увенчалась успехом: мост взят, а вместе с ним и электростанция