Забвение

Ноги сами несут меня к дому Маркуса. Я влетаю внутрь и запираю дверь на замок, чтобы никто не зашел. В темноте добираюсь до спальни, словно под водой и без сил падаю на кровать.

Грудь горит от внутренней боли и ощущения предательства. Еще сильнее это бьет при мысли, что такую рану создал самый близкий для меня человек. В голове прокручивается наш разговор. Как он мог не рассказать мне? И что это за отговорка «рассказать, когда была бы возможность встречи»? Разве это бы не была самая первая новость после новости о существовании Сапсанов?

Я переворачиваюсь на бок, подгибаю колени и сжимаюсь в ком. Слёзы снова катятся, и я даже не пытаюсь их остановить. Ощущение, что сердце вырвали и смяли. Как он мог? Как онимогли?

Пока ночь плавно перетекает в утро, я не сплю и пытаюсь ответить на тысячи своих вопросов, возникших в голове. Лишь, когда лучики солнца постепенно наполняют комнату светом, я нахожу в себе силы встать, чтобы умыться. Живот скручивает, но есть совсем не хочется, и я думаю, в ближайшее время я и не смогу впихнуть в себя еду.

Воздух уже тёплый, будто день опережает себя, спешит вступить в полную силу. Я выхожу из ванны босиком. Пол слегка прохладен, отчего приятно обжигает ступни после душной, тяжелой ночи. 

Одеваюсь и неспеша выхожу на улицу. Тишина в поселении кажется почти священной. Утро ещё не заполнилось голосами, шагами, запахами пищи, только птицы и тёплый ветер, лениво колышущий листья. Всё вокруг дышит, и я будто учусь дышать с этим миром заново.

В голове сразу появляется план того, где я проведу остаток этого дня. Библиотека. Для Маркуса это место успокоения и возможности побыть наедине с собой. Может и мне стоит попробовать.

Путь туда оказывается длиннее, чем обычно. Или, может, это просто мои мысли тянутся за мной, мешая идти быстро. Каждый шаг отдается тяжёлым эхом внутри груди, словно я тащу с собой груз, который не видно, но ощущается во всех клетках тела. Хочется просто остановиться, лечь на землю и быть. Без вопросов, без историй, без новых откровений, что рушат старые основы.

– Леа! – слышу позади голос и оборачиваюсь. Я расслабленно выдыхаю. Это всего лишь Одри и Ханна. Они догоняют меня и приветственно обнимают.

– Привет, девчонки, – здороваюсь я и стараюсь не показывать свое плохое настроение.

– Не хочешь сегодня у меня посидеть? Втроем. Девичник так сказать, – предлагает Одри и слегка улыбается. Я киваю.

– Мне нравится идея. Вечером?

– Да, уже как освободимся все.

– Договорились.

Мы прощаемся и расходимся по своим делам. Когда я вхожу в библиотеку, прохлада и полумрак сразу окунают меня в привычный покой. Я беру первую попавшуюся книгу, не думая о её содержании, иду в самый дальний угол зала и, не доходя до стола, опускаюсь на пол между высокими рядами книг. Здесь тишина кажется глубже, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь окна, рисуют на пыльном полу тонкие, дрожащие полосы света. Сейчас мне важно просто читать, теряться в строчках, прятаться от себя и от мира.

Слова мелькают перед глазами как незнакомые символы. Сначала я читаю отрывками, ловлю отдельные фразы, потом пытаюсь следить за сюжетом, но понимание ускользает, словно вода. Наконец, просто скольжу глазами по строчкам, не вникая в смысл, но впитывая ритм чужой речи и переживаний, словно надеясь, что они вытеснят мои.

Временами откладываю книгу и смотрю в окно в конце ряда. Тень от листвы танцует на подоконнике, колышется с лёгким ветерком, напевая молчаливую песню. В этот момент внутри всё сжимается, и неожиданно подступают слёзы, которые мгновенно катятся по щекам. Внутри слишком много чувств и вопросов, и всё это некуда деть.

Интересно, как выглядит мама. Так, как в моих снах? Можно ли тогда сказать, что сон, который долгие годы преследовал меня, был вещим? Папа говорил, что я очень похожа на неё. Значит у неё такие же темные волосы, легкие волны. Какой у неё характер? Она осталась такой же, какой папа описывал её? Если папа не рассказывал о маме, так как ждал, когда мы встретимся, значит он также как и я не видел маму столько лет. Единственный способ их общения – телефон. Как у меня с Маркусом. Неужели и нас ждет такое постоянное расстояние? Он будет уезжать на задания, а я ждать в поселении месяцами. Я бы точно не хотела на такой срок разлучаться.

Как же родители справились? Как вообще согласились на подобное? Как они смогли сохранить свои чувства через столько лет, через холод слов, через тишину? Это любовь? Или привычка к боли? Или что-то большее, чему мне пока сложно дать имя?

Время проходит незаметно, и вот уже близится вечер, но я все еще здесь.  Иногда беру другие книги, хожу между рядами, касаюсь корешков пальцами, будто они могут передать мне хоть немного устойчивости в этом зыбком мире. Иногда просто сижу в углу, закрываю глаза и дышу, пытаясь найти хоть малую искру покоя.

От потока мыслей меня отвлекают приближающиеся шаги. Я поворачиваю голову и замечаю Айзека. Он присаживается рядом со мной и складывает руки на свои согнутые колени. Я стараюсь не смотреть на него, но он сам начинает разговор.

– Леа, – мягко обращается Айзек и делает паузу, – я знаю, что тебе сейчас не сладко после всех событий и представляю, что ты испытываешь.

Я молчу, пялясь в книгу, будто она поможет мне скрыться от разговора.

– Знаешь, твой отец тоже очень страдает, – продолжает говорить Айзек. – Он пытается быть сильным, но внутри разрывается между любовью к тебе и всем тем кошмаром, который происходит в нашем мире. И молчал он не потому, что не любил, а потому что не знал, как сказать так, чтобы ты не сломалась. Он просто не вынес бы, если бы увидел, как дочь сгорает в том пламени, которое однажды сжигало его самого.

Я захлопываю книгу и сжимаю ладони, впервые заглянув Айзеку в глаза.

– Я не хочу его видеть. Не сейчас, – довольно резко отвечаю ему, даже не ожидав от себя самой такой реакции. Быстро исправляюсь и чуть мягче добавляю: – Всё изменилось навсегда, Айзек. Понимаете?

Айзек наклоняется ближе, голос становится тихим, но твёрдым:

– Я очень хорошо понимаю тебя, Леа. Томас любит тебя так же сильно, как и раньше. Правда ранит и тебя, и его. Но она может стать началом чего-то нового, если дать ей шанс.

Я глубоко вздыхаю, чувствую, как напряжение чуть ослабевает.

– Спасибо, Айзек. Мне нужно время.

Он слегка улыбается, касаясь плеча в знак поддержки, и поднимается. Когда Айзек уходит, я ещё немного сижу на полу, прислонившись спиной к книжной полке. Его слова по-прежнему звучат в голове. Вновь и вновь думаю о папе, о любви, которая не всегда выглядит так, как мы ждём, о правде, которую мы носим в себе, даже если боимся её произнести.

Я встаю медленно, чувствуя, как тело чуть затекло от долгого сидения, и ставлю книгу на место. Прохожу мимо стеллажей, прощаясь с тишиной, как с укрытием, в котором было холодно, но безопасно.

Снаружи небо уже выцвело, в нём тонут последние тёплые оттенки заката. Воздух свеж, и в нём нет ни звука, который ранит, ни взгляда, от которого хочется спрятаться. Не хочу возвращаться домой. Мне нужно быть среди тех, кто рядом, кто не требует объяснений.

Я направляюсь к дому Ханны. Он совсем недалеко – через два переулка, мимо мастерской, где за мутным стеклом светится одинокая лампа, а внутри кто-то возится с деталями. Оказавшись у двери, негромко стучу и через несколько секунд её открывает Ханна. Она стоит босиком, в огромной футболке, которая почти достаёт до колен, и широких, явно мужских, штанах. Волосы спутаны, один локон упал на лицо. Она смотрит на меня в полутемноте, взгляд тёплый, но сдержанный. Почти как у старшего брата, который не скажет вслух, что рад, но даст понять.

– Заходи. Одри уже здесь, – говорит Ханна негромко и отходит в сторону.

Я прохожу внутрь. В комнате полумрак, горит лампа, на полу подушки и одеяла. Одри сидит, обмотавшись пледом, и пьёт чай. Она оборачивается, машет рукой, и я вдруг понимаю: я дома. Или, по крайней мере, в месте, где можно выдохнуть.

– Мы только что начали смотреть какой-то глупый ромком. Ты вовремя.

Мы усаживаемся на полу, и Одри передает мне чашку с чаем. Она горячая, пахнет чабрецом и медом. Тепло медленно разливается в ладонях и между рёбер.

Где-то на середине фильма мы уже болтаем ни о чем, смеёмся над какой-то несуразной историей из детства Ханны, а Одри вспоминает, как они вместе однажды потеряли карту в лесу и три часа ели ягоды, думая, что умрут с голоду. А потом вдруг всё стихает. Телевизор продолжает играть, но звук будто приглушён. Я смотрю на чай, на узор кружки, и слова сами выходят наружу, не спрашивая, можно ли.

– Моя мама жива, – говорю тихо. – Всё это время. Она была... здесь. С Сапсанами.

Одри медленно ставит чашку. Ханна ничего не говорит. Они просто остаются со мной в этой тишине. Без шока. Без вопросов.

– Я не знаю, как к этому относиться, – добавляю я, загибая пальцы. – Я злилась и всё ещё злюсь, но она всё равно... моя мама.

Ханна чуть подаётся вперёд и, не говоря ни слова, берет мою руку. Пальцы у неё тёплые, немного шершавые. Я не знала, как сильно нуждалась в этом прикосновении, пока оно не случилось.

– Мы с тобой, – говорит Одри и обнимает меня. Голос у неё спокойный, как вода. – И останемся. Неважно, кто где был.

Я глотаю воздух, который вдруг стал легче, и позволяю себе утонуть в объятиях подруг. Никто не задаёт ни одного лишнего вопроса. Они не просят объяснений, не тянут за ниточки, а просто сидят рядом. И это больше, чем я могла бы попросить.

Когда я выхожу от Ханны, ночь уже давно опустилась на посёлок. Я иду медленно, не спеша, позволяя шагам вписываться в уличную пустоту.  Тепло от разговоров с подругами ещё держится в груди, как след от горячей кружки на ладонях, но с каждым шагом оно уходит, оседает где-то глубоко, уступая место холоду, мыслям, всему, что снова возвращается, стоит мне остаться одной.

Я не боюсь темноты. Новум приучил не бояться. Бояться бессмысленно, если всё вокруг уже угроза, но в тишине есть что-то тревожное. Она как зеркало показывает всё, что прячешь днём: сомнения, боль, отголоски чужих слов, которых не должно было быть.

Добравшись до дома Маркуса, плавно открываю дверь и почти на цыпочках вхожу внутрь, будто боюсь потревожить тишину, которая здесь поселилась всерьёз и надолго. Я не включаю свет и наощупь иду в комнату. Сразу плюхаюсь на кровать, не заботясь о смене одежды, и прячусь под одеяло.

Уснуть мне удается не сразу и довольно долго я просто лежу, смотрю в потолок, и думаю о маме, о папе, обо всех словах, сказанных и несказанных. Думаю о том, что в этом странном, лоскутном мире единственное, за что я могу держаться это за себя.

На утро просыпаюсь с ясной мыслью о том, что сегодня я хочу единения с природой. Может быть, она даст мне силы, позволит освободить мысли.

На часах в гостиной показывает шесть утра. Я иду на кухню и ставлю чайник, а пока он греется, умываюсь ледяной водой, чтобы проснуться по-настоящему.

Перед выходом быстренько заливаю в себя обжигающий чай. Кусок в горло не лезет, поэтому я даже не пытаюсь что-то впихнуть в себя. Перед выходом достаю из ящика около дивана запасной пистолет Маркуса, спрятав в кобуру и хватаю рюкзак. Тороплюсь в конюшню, чтобы случайно не столкнуться с папой или Айзеком.

Пока ожидаю, когда мне подготовят лошадь, записываюсь в журнале и предупреждаю, что ухожу на охоту и вернусь примерно к обеду.

Как только мне передают лошадь, я как можно скорее покидаю поселение. Я пока не знаю, куда конкретно хочу пойти, но скорее всего дальше вглубь леса, так как теперь идти в сторону границы смысла нет, да и опасно одной. К тому же меня вновь настигнут мысли о прежней жизни, о Хелен, Алрое. Не хочется вновь нагружать себя этим. Я и так каждый день весь месяц жила подобными мыслями. 

С каждым метром поселение скрывается среди деревьев, и только тогда я замедляю лошадь. Вдыхаю воздух глубоко, жадно, как будто пытаюсь целиком впитать в себя запах августа, нагретой солнцем травы, впитать терпкость сосновой хвои, пряную пыльцу полевых цветов. Воздух здесь иной, живой, неподконтрольный, и я замираю, чтобы задержать его внутри себя как можно дольше.  Птички вокруг поют, создавая своеобразную мелодию, а пара белочек то и дело прыгают с ветки на ветку, с дерева на дерево, будто сопровождая меня по пути. Я улыбаюсь краешком губ, продолжая всматриваться в дорогу, стараясь запомнить каждый изгиб, каждый выступ, каждую неприметную тропинку. Этот путь мне незнаком, и заворачивать без надобности не хочется. 

Когда я выхожу на небольшую поляну, останавливаю лошадь. Земля кажется здесь более тёплой, живой. Соскальзываю с седла и иду к большому камню под раскидистым деревом. Присаживаюсь, касаясь ладонью шершавой поверхности и внимательно рассматриваю маленькие цветочки, растущие недалеко от моего «перевала». Пчёлы и бабочки парят над ними, садятся, порхают, создавая хрупкий балет. Этот уголок будто не знает ни страха, ни боли.

С каждым вдохом моя душа будто излечивается от боли и переживаний, все раны постепенно затягиваются, а плохие мысли уходят. Как же я полюбила природу, как только узнала её по-настоящему. Новум не давал возможности насладиться каждой веточкой, листочком, каждым изъяном. Все было так идеально вылизано и до тошноты красиво, отчего быстро терялся какой-либо интерес к разглядыванию того, что окружало. Здесь же, в настоящем лесу, куда не повернись можно найти что-то особенное, со своими недостатками и достоинствами. А ведь люди так схожи с природой. Мы тоже неидеальны. У нас есть шрамы, слабости, страхи, но именно они делают нас живыми.

Я вспоминаю, что перед выходом бросила в рюкзак кассету Маркуса. Вытаскиваю её и слушаю уже от сердца заученные слова в начале записи. Каждый раз сердце замирает, когда слышу его голос. Он будто рядом. Как будто вот-вот подойдёт сзади, обнимет и прошепчет мне что-нибудь смешное.

Откидываюсь назад, опираясь на ладони, и смотрю в небо. Облака медленно плывут, складываясь в странные фигуры: то в птицу, то в корабль, то в лицо, которое тут же исчезает. Замечаю пролетающих птиц, которые грациозно взмахивают крыльями, следуя своему пути. Солнышко уже пригревает и слегка даже слепит меня. Прикрываю глаза и вслушиваюсь в песни, которые звучат в наушниках. Музыка играет мягко, вплетаясь в ритм леса.

Мир замирает. И вдруг... свет исчезает. Словно кто-то перекрыл солнце.

Я всё ещё сижу, чуть откинувшись назад, и лениво открываю глаза. Надо мной незнакомый мужчина. Не успеваю сказать и слова или потянуться за пистолетом, как он с силой хватает меня, закрывая рот какой-то тряпкой. Резкий запах бьёт в нос. Тело инстинктивно вырывается, но сзади появляется второй. Он хватается за мои руки, сжимая так сильно, что я ощущаю, как под ногтями пульсирует кожа.

Я сопротивляюсь и мычу, но движения становятся всё слабее. Голову кружит, сердце бьётся где-то далеко, и чем чаще я делаю вдохи, тем тяжелее мне дается какое-либо движение. Один наушник выпадает, а второй остается в ухе, пока кассета продолжает воспроизводиться.

Тело словно ватное. Оно предаёт меня. Но меня это уже не заботит. Музыка становится тише. Мир расплывается, и всё исчезает.

Я погружаюсь в темноту.