Забвение

Я сижу на холодной земле возле конюшни, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать изнутри пламя, которое пожирает меня. Оно невыносимо. Оно не отступает, не ослабевает, сжигает каждую мысль, каждое чувство, оставляя только боль. Горькую, вцепившуюся в грудную клетку, не отпускающую.

Слёзы льются непрерывно, и кажется, что подо мной уже целая лужа. Я вся дрожу, дыхание рвётся из груди судорожно и болезненно, будто даже воздух обжигает лёгкие. Казалось бы, простое действие вдохнуть стало подвигом. Тело не слушается, разум глух к утешениям. Только эта пульсирующая боль внутри, как нож в сердце, который не вытащили, а оставили там и прокручивают, чтобы он продолжал ранить с каждым движением.

Папа рядом. Он сидит позади меня и прижимает к себе, медленно раскачивая, как маленького ребёнка. Я вцепляюсь в его кофту, пропитывая ткань своими слезами, пытаясь за неё удержаться в этом мире, который вдруг стал невыносимым.

– Леа, тебе нужно выпить воды, – звучит голос Ханны. Я не сразу поднимаю голову, только боковым зрением замечаю, как рядом стоит обеспокоенная Одри. Ханна опускается, чтобы оказаться на одном уровне со мной, и осторожно протягивает стакан. Папа берёт его у неё, благодарит коротким кивком и подносит к моим губам.

– Давай, солнышко. Нужно это сделать, – его голос мягкий, срывающийся. Он, как и я, держится из последних сил. Я делаю пару глотков, но горло будто отказывается проглатывать. Я отворачиваюсь, снова пряча лицо в его груди.

– Леа, – слышу голос Алека с другой стороны. Он также, как и Ханна, опускается и кладет руку мне на плечо. – Тебе не следует доводить себя до такого состояния.

– Она погибла по моей вине, – шепчу я, уставившись в землю. – Нужно было сразу забрать её. Она ни в чем не виновата. А они...они убили ее.

– Леа, доченька, мы еще ничего не знаем, – пытается достучаться до меня папа. – Может быть она жива. А дом подожгли, чтобы сбить нас с толку.

Я качаю головой и запускаю пальцы в волосы. Разве этот факт что-то меняет? Хелен в опасности. Из-за меня.

– Ее все равно не спасти, папа, – мой голос ломкий, дрожащий, как оголённый нерв. – Она была самым чистым, самым добрым человеком. И пострадала из-за меня.

– Ты уж точно не причастна к этому, – уверяет папа и утирает мои слёзы большим пальцем, а другой рукой убирает мокрые пряди волос с моего лица. Я поднимаю на него свои опухшие глаза. Его лицо близко, а взгляд полон боли и любви. – Давай попробуем подняться. Дома ты сможешь лечь, укрыться. Просто немного отдохнуть, ладно?

Я молча киваю, и папа с Алеком осторожно помогают мне встать. Ноги подкашиваются, но я держусь за их плечи. Позади идут Ханна и Одри, словно оберегая меня с двух сторон. Проходящие мимо люди сочувствующе смотрят на нас. Ни в одном взгляде нет и доли осуждения. От их взоров ощущается лишь комфорт и поддержка. Мы здесь самая настоящая большая семья.

Пока шагаем до моей комнаты, в голове крутится один и тот же кадр: горящий дом, солдаты, бегущие в нашу сторону. Хелен. Милая, наивная Хелен. Что они с тобой сделали? Позволили тебе сгореть? Или увели, чтобы пытать и заставить говорить? Я даже не могу представить. Я не хочу представлять. Но это снова и снова вспыхивает в голове.

Я не слышу разговоров вокруг. В ушах гул, как после взрыва, как после удара. Я словно нахожусь под водой, отрезанная от мира. Всё, что осталось – эта рана. В душе. В сердце. Глубже, чем я могла бы подумать. Словно часть меня умерла в том доме вместе с ней.

Меня возвращает в реальность папа, который вновь подносит стакан к моим губам и говорит что-то о сне, но я лишь смотрю в одну точку и покорно пью жидкость, которая на вкус оказывается слегка горьковатой. Не знаю, сколько я так сижу, но мои веки в какой-то момент тяжелеют, дыхание выравнивается. И тьма приходит не как страх, а как спасение. Закрываю глаза и, наконец, исчезаю в ней, погружаясь в глубокий сон.

Я резко открываю глаза и мгновенно сажусь на кровати, чувствуя, как сердце колотится в груди бешеным, неудержимым ритмом. Дыхание тяжёлое, прерывистое, будто я только что выбралась из глубокой воды, где не было воздуха. Автоматически прикладываю руку к груди и пытаюсь унять этот хаос, понять, насколько сильно бьётся сердце. Потом опускаю руку к запястью, где раньше был браслет. Привычка, как обычно, заставляет меня прикоснуться туда, словно ища какой-то опорный пункт, знакомый якорь в буре тревоги.

Глубокие вдохи и выдохи – единственное, что сейчас может хоть немного усмирить бешеный ритм. Но это всё временно, словно горящая искра, которая не гаснет и снова вспыхивает, обжигая изнутри.

Снова этот сон.

Тот самый сон, который уже месяц преследует меня каждую ночь, не давая ни минуты покоя. В нём я вижу всё – от границы Новума, где мы стояли на пороге невозможного, до ужасающего огня, пожирающего наш дом. Я помню каждую деталь, каждый звук, каждую мысль и каждую слезу.

Несмотря на то, что уже прошло много времени, я не могу это отпустить. Даже уже зная, что было, как и почему. Мы лишь через пару дней с папой узнали, что Хелен жива. Кто-то сдал нас, и в наш дом в Новуме пожаловали с проверкой, однако там была лишь Хелен. Скорее всего ее память уже полностью изучили и обнулили. А дом подожгли как в знак того, что больше мы не граждане того государства и никто нас не будет рад видеть там, иначе ждет то же самое, а то и хуже. Я потеряла подругу. Я потеряла дом, в котором выросла. Я потеряла все, что было моим прошлым. Последняя нить, связывающая меня с жизнью до Сапсанов, сожжена дотла.

Я опускаю ноги на холодный пол и упрямо упираюсь руками в край кровати. Нет сил даже встать. Холод пронизывает каждую клетку, будто пытается вытолкать меня из тела. В этой тишине и пустоте мне ужасно не хватает Маркуса. Он все еще находится вдали, и по-прежнему непонятно, когда же они все вернутся домой. Я начала писать ему письма, в которые вкладываю все свои страхи, надежды и одиночество. Они, конечно, никуда не уходят, но, когда Маркус вернется, я хотела бы, чтобы он их прочел. Он в курсе всей ситуации и очень переживает за меня. У нас нет возможности часто общаться по телефону, но в те редкие моменты, когда связаться всё же удается, Маркус не перестает спрашивать о моем состоянии. Его голос для меня, как тонкая ниточка, что связывает меня с реальностью и напоминает, что я не одна.

Алек, Ханна, Одри – они не перестают меня поддерживать, став моим прибежищем в этом шторме. Мы часто собираемся вместе, чтобы просто поболтать и провести время вместе. Я ощущаю себя в их компании максимально комфортно и могу на время забыть о переживаниях. Я очень благодарна им за это. Но несмотря на это, мысли неизменно возвращаются к Хелен и Алрою. Я сейчас понимаю, что они действительно были моими, – как бы Новум это не называл, – друзьями, но теперь остались лишь отголоски и воспоминания, которые ранят больше, чем успокаивают. И скорее всего из нас троих они лишь у меня. Даже не знаю у кого из нас учесть лучше.

Я собираюсь с силами и встаю с кровати. Пол под ногами неприятно скрипит, поэтому я стараюсь максимально быстро и аккуратно пройти этот участок. В коридоре царит тишина – тяжёлая, густая, словно даже стены помнят и скорбят вместе со мной. Подхожу к двери папы и заглядываю внутрь, но комната пуста. Это ещё больше настораживает.

Я хмурюсь, закрыв дверь, спускаюсь вниз и обхожу все комнаты на первом этаже, но папы и здесь не оказывается. Везде пустота. Ни признаков жизни, ни теплого света лампы.

Часы показывают час ночи. Где же он? Страх медленно ползёт по моему позвоночнику, пронзая тело ледяными иглами.

Я накидываю на плечи тёплую кофту, и ощущение мягкой ткани немного успокаивает дрожь в теле. Выхожу на улицу и спускаюсь по ступенькам вниз, ступая осторожно, чтобы не нарушить тишину ночи. Вокруг ни души – только бдительные солдаты, чьи тени мерцают в тусклом свете фонарей. Небо густо чернотой, и холодный воздух цепляет лицо, заставляя вздрогнуть.

Мне приходится идти дальше, чтобы все-таки найти отца, потому что на душе становится тревожно. Я спешно иду вдоль улицы, чтобы догнать идущего впереди солдата, и когда, наконец, сравниваюсь с ним, начинаю разговор.

– Привет. Подскажи, пожалуйста, ты случайно Томаса, моего отца, не видел? – сразу спрашиваю я.

– Привет. Он был с Айзеком в штабе, но это было минут двадцать-тридцать назад, – отвечает парень и поправляет винтовку на плече. Я благодарю его и теперь направляюсь в сторону штаба.

Я быстро записываюсь на входе, бросаю короткое "спасибо" дежурному и поднимаюсь по лестнице. В коридоре темно, только узкая полоска света вытекает из приоткрытой двери кабинета Айзека. Я собираюсь войти, но замираю на полпути, когда слышу голоса. Один из них папин, второй Айзека, а третий... женский. Я почему-то инстинктивно делаю шаг в тень и затаиваю дыхание.

– Это началось, – говорит Айзек. Его голос спокойный, но в нём угадывается напряжение. – Первые сообщения уже пошли в эфир.

– Не похоже на них, – отзывается папа. – Раньше они старались, чтобы даже упоминание о нас не просочилось. Теперь делают заявления почти впрямую. Значит, им это зачем-то нужно.

О чем это они? Неужели Новум начал какую-то открытую кампанию против Сапсан?

– Думаешь, просто так? – слышится женский голос. Спокойный, сосредоточенный. Звучит так, будто папа и Айзек говорят с кем-то по телефону на громкой связи. – В таких системах случайностей не бывает. Возможно, это не столько про нас, сколько про них самих.

Я прислоняюсь спиной к стене, чувствую, как холод камня пробирается под кофту, и продолжаю слушать.

– Усиление контроля, – медленно говорит папа. – Когда угрозу видно, ею проще пугать, легче управлять, даже если она – всего лишь декорация или иллюзия.

– Но мы-то не иллюзия, – спокойно добавляет Айзек.

На секунду повисает тишина. В ней слышно, как кто-то передвигает что-то на столе. Бумаги? Чашка? Не знаю. Я стою, прижав ладони к груди, чтобы сердце не выпрыгнуло. Подслушивать нельзя. Я знаю. Но что-то внутри тянет остаться.

– Мы должны быть осторожны, особенно теперь, – снова звучит женский голос. – И не только ради общего дела. Ради неё тоже.

– Она и так уже многое пережила, – тихо отвечает папа. – Я боюсь, что ещё одно откровение её просто уничтожит.

Он замолкает.

– Ты не можешь держать это в тайне вечно, – мягко проговаривает женщина. – Она имеет право знать. Всё. Мне кажется это самым подходящим вариантом. 

Я нависаю над щелью в двери и не дышу. Что-то внутри меня дрожит, будто холод коснулся позвоночника.

– Кэтрин, нужно хорошо обдумать это, – говорит папа.

Кэтрин? Меня ударяет, как током. Я отступаю на шаг. Имя эхом разносится в голове.

– Ты бы не спорил со своей женой, Томас, – говорит Айзек с лёгкой, почти дружелюбной иронией.

Мир трещит. Нет, он рушится.

– Что? – лишь губами проговариваю я и хватаюсь за стену, чтобы не пошатнуться. В груди тяжело. Мысли, как рой – спутанные, резкие, жалящие.

Пазл складывается. Кэтрин. Жена. Мама. Жива? Я не верю.

Я прислоняюсь лбом к холодной стене. Шершавый камень впивается в кожу, будто желая вытянуть из меня хоть частицу боли, но не приносит ни облегчения, ни утешения. Грудь сдавливает. Всё, что я пыталась склеить за этот месяц – каждый обломок себя, каждую трещину в сознании – снова рассыпается. Как будто я снова стою у разрушенного дома. Только теперь рушится не здание, а доверие и всё то, что я считала собой.

Мама.

Это слово звучит в голове неестественно, чуждо, как будто я забыла, что оно значит. Столько лет... Я ведь училась жить без неё. Придумывала, какая она была бы. Искала черты в других женщинах, угадывая в них то, чего мне не хватало. Мечтала о прикосновении, о голосе, о слове, обращённом именно ко мне, как к дочери. А оказывается... она жива. И молчала.

Я будто выхожу из тела. На ватных ногах, с пустотой внутри, покидаю здание штаба. В глазах плывёт, дыхание сбивается. Мир вокруг размывается, становится неважным. Камни под ногами, едва заметный ветер, звуки шагов вдалеке – всё теряет смысл. Я бреду по улице, не замечая, куда иду, пока ноги не приводят меня к конюшне.

Я вхожу внутрь, будто спасаясь от урагана, и опускаюсь на землю в самый дальний угол, спрятавшись за стог сена. Дрожь пробегает по телу, и я не могу её остановить. Обхватываю колени руками в попытках успокоится.  Мир сжимается до темноты, до запаха сена и сухого дерева. И всё равно внутри пусто.

Поверить не могу. Неужели от меня скрывали настолько серьёзную правду? Я жила всю свою жизнь без мамы, была уверена в её кончине, а оказывается даже здесь я была обманута. Всё это время она была жива? Здесь? Поблизости? Разговаривала с моим отцом, с Айзеком, и ни разу не попыталась увидеть меня, дотронуться, сказать хоть слово?

Почему?

Почему папа молчал? Как он мог носить в себе такую тайну? Даже после того, как я стала настоящим Сапсаном он не хотел рассказать мне правду. Не хотел поведать, что всё это время она была рядом. Не умерла. Не исчезла. Просто... не пришла.

А какая цена этой тайны? Ради чего они так поступили? Ради безопасности? Ради сопротивления? Ради какой-то великой цели? А я? Разве я не часть этой цели? Не человек, не дочь? Почему моей боли не нашлось места в их планах?

Мысли срываются, становятся всё острее, всё тяжелее.

Как я теперь смогу говорить с отцом? Он ведь понимает, что разговор неизбежен. Но я не знаю, хочу ли его. Внутри борется всё – гнев, страх, обида. Я хочу знать правду, но боюсь услышать её, потому что эта правда снова расколет меня пополам. Опять до и после. До этой ночи и после. До лжи и после. Сколько раз можно начинать всё заново?

Я зарываюсь лицом в колени, будто могу спрятаться от мыслей, и закрываю глаза, стараясь вспомнить голос Маркуса – тёплый, глубокий, тот, что всегда выводил меня из тьмы. Хочу представить его руки, как он садится рядом, не спрашивая ни о чём, просто присутствует, просто держит меня.

Каждая новая мысль тянет вниз, всё глубже, как в вязкой воде, где невозможно вдохнуть. Мне страшно, больно, одиноко. И так обидно, что два тяжелых события приходится переживать без него. Я знаю, что ему тоже не легко осознавать эту истину. Когда же мы вновь воссоединимся...

Из моего потока рассуждений меня вырывает отдаленный голос папы. Я открываю глаза и вижу его уже совсем недалеко от стога сена, где я нашла для себя убежище. Поднимаюсь на ноги и взор папы тут же падает на меня.

– Я уже совсем испугался за тебя, солнышко, – проговаривает папа и стремительно идет ко мне. Его голос дрожит. Он обеспокоенно оглядывает меня и обнимает, сжимая крепко, будто боится, что я исчезну. – Не убегай так. Я думал что-то серьёзное случилось.

Секунду я просто стою, позволяя этому объятию быть, но потом резко отталкиваю папу, чего он совсем не ожидал.

– Случилось, – бросаю я. – Я заслуживаю правды, папа.

Он смотрит на меня, но не произносит и слова. Я вижу, как сжимается его челюсть, как он отводит глаза, пытаясь подобрать слова. Будто понимает уже, о чем я, но все равно не признается. На его лице читается страх и волнение. Глаза наполняются слезами, но я прикладываю все усилия, чтобы они не потекли по щекам.

– Если ты вновь соврешь мне, я уйду. Не важно как и куда, – слегка дрожащим голосом проговариваю я и смотрю папе прямо в глаза. – Если скажешь правду, я останусь.

Он всё еще молчит, и эта тишина словно ожидание приговора. Наконец, он делает вдох, будто воздух стал слишком плотным, и выдыхает:

– Кэтрин...твоя мама жива и здорова.

Сердце падает куда-то вниз, в пустоту, а потом с грохотом возвращается, колотится в груди так сильно, что я едва не хватаюсь за грудь. Я скрещиваю руки, чтобы не выдать дрожь.

– Мы хотели быть рядом, Леа... Но обстоятельства... Сапсаны... – он запинается.

Я вскидываю голову, сдерживая очередной ком в горле. Из меня сам по себе рвется сухой нервный смех.

– Почему ты не рассказал об этом, когда я стала полноценным Сапсаном? Или вы вообще не планировали?

– Она живет слишком далеко... – отвечает папа и делает шаг ко мне, стараясь заглянуть мне в глаза, выискивая хоть тень примирения. – Мы хотели рассказать, когда была бы возможность увидеться, чтобы не было долгого ожидания встречи.

Ну да, ведь так проще, наверно? Какой же это бред. И как же это нелогично.

Я не выдерживаю.

– Ты хоть слышишь себя? – голос ломкий, полный ярости и боли. Я запускаю пальцы в волосы. – Я росла без матери. Без единого слова от неё, без фотографий с ней, без воспоминаний. И даже став одной из вас, я не заслужила знать?

Слёзы предательски подступают. Я на мгновение отворачиваюсь, чтобы он не увидел, но они уже текут, такие горячие, обжигающие. Дыхание сбивается, я глотаю воздух, как после удара. Папа делает шаг ко мне и собирается положить руку на моё плечо, но я одергиваюсь.

– Не смей меня трогать, – кричу я. – Это самое настоящее предательство! И я не думаю, что когда-либо забуду и прощу тебе ложь. Это конец.

Я понимаю, что больше ничего сказать не смогу из-за надвигающейся истерики. Срываюсь с места и стремительно покидаю конюшню, потому что рядом с папой я не смогу больше находиться и минуты.