Забвение

В небольшой гостиной мы сидим втроём – я, папа и Хелен. Мягкий диван под нашими телами почти не ощущается, как будто комната вырезана из ваты, и всё, что происходит, кажется нереальным. Мы ждали папу, чтобы посоветоваться. Я не хотела рассказывать Хелен о Сапсанах без его согласия. Её безопасность теперь зависит не только от нас, но и от того, насколько она готова знать правду.

Папа дал согласие. И теперь правда лежит между нами, как открытая книга, в которой одни страницы написаны кровью, другие – страхом. Мы не углублялись в детали, не говорили много о Сапсанах или о реальной структуре Системы. Только самое важное – то, что поможет ей понять, что путь назад отрезан.

Хелен слушала молча, почти не моргая. В её глазах – смесь неверия и боли. В какой-то момент я заметила, как тонко задрожал её браслет – тонкий световой обод вдоль запястья начал мигать мягким красноватым оттенком. Он сигнализировал о нестабильности, о слишком сильных колебаниях эмоционального фона.

Мой собственный браслет тоже отозвался легкой вибрацией и жёлтым всполохом. Я не пыталась его скрыть. Какой в этом смысл, когда чувства кипят внутри? Когда всё твоё существо откликается на чужую боль?

Я прекрасно помню, каково это – стоять на грани. Когда тебя разрывает между тем, во что ты веришь, и тем, что тебе только что доказали. Я помню, как сама сломалась. И как начала собирать себя заново.

– То есть... я больше не вернусь сюда? – голос Хелен звучит хрипло, как будто она говорит через толщу воды. Она сначала смотрит на папу, затем переводит взгляд на меня. В её глазах мольба о, хоть каком-то, опровержении.

– К сожалению, нет, – говорю я тихо, стараясь быть с ней рядом, даже словами. – Это твой единственный и возможный выход.

Хелен опускает взгляд. Её плечи поникли, как будто вместе с правдой из неё вытек весь воздух.

– Я даже и подумать не могла... что за границами нашего мира может быть жизнь. И уж тем более, что вы – часть этой жизни, – шепчет она. Я слабо улыбаюсь, кивнув. Несколько месяцев назад я бы тоже рассмеялась, если бы кто-то сказал мне подобное.

– Есть шанс, что ты знала, – вмешивается папа, задумчиво глядя в пространство. – Просто... тебе могли стереть это. Возможно, Виктор изменился не просто так. Возможно, в его чувствах нашли угрозу, и удалили всё светлое, что связывало вас.

Хелен вздрагивает, будто услышала что-то невозможное, но в то же время узнаваемое.

– Это... логично. Мы ведь были... в полной стабильности, – тихо говорит она и обнимает себя за плечи, как будто хочет удержать что-то, что уже ускользнуло. – Он не был таким. Всё изменилось после свадьбы. Резко. Будто кто-то щёлкнул рубильником.

Я вижу, как её браслет снова мигает – уже ярче – и понимаю: она сдерживает боль, воспоминания, и, возможно, не до конца хочет в это верить.

– Тогда почему тебя не проверили? – спрашиваю я, и сам вопрос кажется мне глупым, но он вырывается сам собой.

– Возможно, – подаёт голос папа, – им достаточно одного из пары. Если обрубить чувства у одного, у второго они рано или поздно истощатся. Так проще. Так... чище.

Он встаёт, расправляя плечи, словно взвалил на себя какую-то новую ношу.

– Тогда план такой: сегодня у нас обычный день. Мы обычные граждане. Хелен, скажешь Виктору, что Леа пригласила тебя на ночёвку. Если он не позволит – переждёшь ещё одну ночь. Утром мы тебя заберём. Мне нужно будет поговорить с человеком в лагере, предупредить, что ты будешь с нами.

Хелен кивает, но видно, как напряжение вновь возвращается в её тело, сковывает движения, как тонкий лед. Я вижу, как дрожат её пальцы.

– Я постараюсь. Надеюсь, он согласится. Я больше не хочу даже минуты с ним проводить.

– Леа, тебе нужно будет со мной пойти в поселение, – предупреждает отец. Я лишь киваю. – Хелен, если тебе нужно взять какие-то вещи, то лучше это сделать сейчас, пока Виктор на работе.

– Я пойду с тобой, – говорю твёрдо. – И говорить насчёт ночёвки тоже.

На этих словах она смотрит на меня с благодарностью. В её взгляде видно облегчение. Она, наконец, находит маленький островок опоры, пусть и хрупкий.

Если я буду рядом, Виктор не посмеет сорваться. Мы сыграем идеальную картинку: идеальный характер, идеальные взаимоотношения. И не важно, что каждый в себе несет и что думает. В Новуме форма важнее содержания. Главное – соответствовать образу. А реальность... она всегда где-то за гранью допущенного.

– Тогда решено, – папа хлопает в ладони, возвращая нас в момент. – Добро пожаловать в семью, Хелен.

На секунду тишина становится почти торжественной. Хелен не отвечает, но я вижу, как её губы дрогнули. Она всё ещё боится, всё ещё в себе, но уже не одна.

Папа протягивает Хелен руку уверенным, но мягким жестом. Она немного смущённо пожимает её, как будто всё ещё не верит, что теперь может быть частью этого нового мира. В который раз – уже, наверное, в десятый – она благодарит его за помощь.

Папа лишь улыбнулся, слегка растрепал мои волосы на макушке – жест, от которого на сердце становится теплее, – и вышел из комнаты, оставив нас одних.

Я приглаживаю волосы и поворачиваюсь к Хелен:

– Ну, что ты думаешь?

Она на секунду задумывается, взгляд устремляется в пол, и губы едва дрожат от напряжения.

– Я всё ещё под впечатлением, если честно. Но... после всего, что я тебе рассказала, у меня странное ощущение. Как будто я вдруг начала чувствовать себя...

Она замолкает, будто не может найти подходящее слово.

– Живой, – подсказываю я.

Хелен медленно улыбается и кивает, глаза опускаются, а щеки чуть зарумяниваются.

– Да... живой. Именно так. – Она делает вдох, словно собираясь с духом, и добавляет почти шёпотом: – Еще я будто стала ближе к тебе. Как будто между нами что-то раскрылось. Но... правильно ли всё это? Меня мучает совесть. Я ведь иду против государства. По сути, я преступник. Предатель.

– Это не твоя вина. Это вина, которую в нас вбивали годами. Вина, которую нам внушили, Хелен. Я тоже чувствовала это, тоже боялась. Но теперь знаю: зря. Государство не стоит того, чтобы ломать себя ради его глупых правил. Когда узнаешь Сапсанов ближе – поймёшь.

Я беру её за руку, крепко сжимаю, чтобы она знала, что я рядом.

– Ты сильнее, чем думаешь.

Хелен кивает. Она всё понимает.

После короткой паузы мы решаем не терять время и отправляемся к ней домой, чтобы она собрала самые необходимые вещи. Папа ушел на работу и попросил приготовить ужин.

Добираемся до дома подруги быстро, хотя шли пешком. Внутри тихо и пусто. Замечаю, как Хелен ежится, пока мы шагаем по коридору. Я подбадривающе глажу ее по плечу, чтобы она знала и помнила, что не одна.

Для нее это тяжелый период – она решилась рассказать о том, что переживает уже не один месяц, она пошла против стойких убеждений, которые нам вдалбливали с детства, узнала истину о государстве, в которое верила, узнала о Сапсанах. Это слишком много для одной хрупкой и разбитой девушки. Я верю в Хелен. Верю, что она справится, ведь что нас не убивает делает сильнее.

Это еще раз доказывает не идеальность системы этого государства, ведь человеческую природу не изменить. Мы рождены, чтобы переживать эмоции и жить с чувствами. И данный факт не изменить. Даже самый идеальный гражданин, по версии Новума, однажды придет к этим размышлениям и покажет свои настоящие эмоции.

Пока я мысленно разбираю свои чувства, Хелен быстро собирает вещи. Их не так много – всё умещается в небольшую сумку и один пакет. Удивительно, как мало нужно, чтобы начать новую жизнь. Или, может быть, удивительно, как легко приходится бросать старую.

– Мне нужно будет вернутся, чтобы приготовить ужин для Виктора, – предупреждает подруга, пока мы выходим из дома и шагаем по тропинке к дороге.

– Да, сейчас занесем вещи, приготовим у меня что-нибудь, а потом вновь пойдем к тебе и будем уже там до прихода Виктора.

Мы увлечённо говорим о планах, обсуждаем блюда, и на мгновение будто забываем обо всём. Но внезапное прикосновение к плечу сзади заставляет нас обеих вздрогнуть. Мы резко оборачиваемся.

– Алрой, – одновременно выдыхаем мы.

Он смеётся, выпрямляясь. В строгом костюме, с папкой подмышкой. Значит, с работы или на неё. Впрочем, ещё не вечер.

– Шёл после обеда, увидел знакомые походки. А это вы, – говорит он. – Откуда возвращаетесь?

Я сразу беру инициативу, чтобы не дать Хелен повода для тревоги:

– Ходим. Прогулки полезны для стабильного состояния. Заодно побывали в магазинах, немного обновились.

Алрой переводит взгляд на сумку Хелен и на пакет в моих руках. Вижу, как его брови чуть приподнимаются, но он ничего не говорит.

– Понятно. А меня даже не позвали. Совсем забыли, – отвечает он и на его губах мелькает дежурная, разрешимая улыбка.

– Ты вечно в работе, Алрой, – скрашивает разговор Хелен, пытаясь звучат ровно.

– Зато быстро поднимаюсь по службе.

Мы с Хелен переглядываемся.

– Наши поздравления. Так держать, – говорю я.

Алрой смотрит на часы, затем снова на нас.

– Мне пора. Но не теряйтесь. Надо как-нибудь встретиться, как раньше.

– Обязательно, – кивает Хелен. Он уходит, и только когда скрывается за углом, она шепчет. – Как думаешь, он что-то заподозрил?

– Нет, – говорю я уверенно, хотя внутри закрадывается сомнение. Я оглядываюсь – Алрой идёт быстро, не оборачиваясь. Наверное, всё в порядке.

Оставшуюся часть дня мы проводим в готовке и разговорах. Хелен права, мы будто стали намного ближе после стольких откровений. Я рассказала ей о Маркусе, поделилась историей нашего знакомства, рассказала, что сейчас он уехал, и я жду его. Хелен очень рада за меня, и сказала, что по-хорошему завидует мне.

Часы показывают ровно пять, когда хлопает входная дверь. Хелен нервно вдыхает и смотрит на меня.

– Всё будет хорошо, – шепчу я, и мы вместе выходим в коридор.

– Привет, Виктор. Леа у нас в гостях сегодня, – говорит она быстро, будто защищаясь.

– Привет, Хелен, – отвечает Виктор. Он переводит взгляд на меня и вежливо улыбается. – Привет, Леа.

Я взаимно отвечаю ему, и мы втроем перебираемся на кухню. Я помогаю Хелен разложить еду, а Виктор садится за стол. Разговариваем ни о чём: еда, погода, работа. Всё звучит правильно, но ни одно слово не чувствуется живым. Ни от нас, ни от него. Хелен напряжена – это видно по её рукам, по тому, как она чуть дольше держит взгляд в тарелке. Даже браслет на её запястье вновь мерцает нестабильным светом, который она сразу скрывает под кофтой и под столом, чтобы наверняка.

Когда уже проходит достаточно времени, а тарелка постепенно опустошается, я решаюсь завести разговор с Виктором о Хелен.

– Виктор, у меня тут идея возникла, – проговариваю я, привлекая внимание Виктора. Он с интересом смотрит на меня и ждет, что я скажу. – Если ты, конечно, не против, я бы хотела пригласить Хелен к себе в гости на ночевку сегодня для поддержания стабильности во взаимоотношениях. Ты же не откажешь? 

Хелен сначала смотрит на меня, а затем на Виктора, чтобы узнать ответ. Он вздыхает и встречается взглядом с Хелен. Пауза тянется слишком долго.

– Хорошо, – наконец отвечает он. – Но, чтобы утром ты уже была дома. Хочу позавтракать с тобой.

Если бы я не знала всей правды, то подумала бы, что Виктор просто не хочет расставаться со своей супругой на ночь. Но за его улыбкой – пустота. Ни тепла, ни любви. Только форма. Слова без чувства. Как и всё, чему нас учили. Даже не знаю, кого винить в этой ситуации – самого Виктора или правительство, которое виновато в том, что сейчас происходит.

– Да, конечно, – покорно соглашается Хелен и бросает на меня благодарный взгляд. Мы справились.

Мы не задерживаемся в доме Хелен, и торопимся вернуться ко мне. Дома нас уже ждет папа. До наступления комендантского часа он рассказывает, что Хелен должна и не должна делать до нашего прихода утром. Мы договорились, что вернемся на рассвете, пока весь город еще спит. Как только стрелки часов указывают на восемь вечера, мы принимаемся потихоньку собираться.

– Хорошенько отдохни, завтра тебя ждет насыщенный день, – проговариваю я с улыбкой, прежде чем мы покинем дом.

– Ты права. Думаю, уже скоро буду ложиться, – отвечает Хелен и слегка улыбается. Я обнимаю ее и желаю спокойной ночи. Подруга дарит мне крепкие объятия, и мы наконец прощаемся.

Мы с папой двигаемся осторожно, словно тени, растворяясь в прохладе лесной тропинки. Воздух здесь пахнет влажной землёй и хвоей, будто сама природа укрывает нас от лишних взглядов.

– Папа, – зову его я, пока мы шагаем. Он поворачивает голову, чуть приподнимая брови, давая понять, что слушает. – Почему ты согласился помочь Хелен?

– Во-первых, она твоя подруга. А дружба... она того стоит. Неважно, где мы живём – в Новуме или за его границей. Настоящие связи сильнее любого режима. Во-вторых, ее супруг настоящий тиран, и это нельзя так просто оставлять. А в-третьих..., – он на мгновение замолкает, взгляд становится более тяжёлым, – она уже не вписывается в Систему. А когда Система называет кого-то «неподходящим», этот кто-то исчезает. Лучше, если она будет с нами, чем окажется на «терапии». Или того хуже – в лаборатории.

– В лаборатории?.. – переспрашиваю я, внутренне сжавшись от холодной догадки.

– Да. Самые обычные, беспощадные опыты. Они пытаются создать совершенного человека. Версию «идеального» гражданина, свободного от сомнений, боли, воли. И всё это во имя утопии, которую они сами уже не способны контролировать.

Я качаю головой, чувствуя, как злость прокатывается по телу волной. Эти люди... они и правда поверили, что можно в пробирке вырастить душу? Что можно обрезать всё живое ради того, чтобы построить мёртвое?

Мы с папой доходим до поселения довольно быстро. Однако, когда мы преодолеваем ворота вместо того, чтобы направиться в сторону дома, папа шагает в другом направлении и просит пойти с ним.

– Зачем нам в штаб? – удивленно спрашиваю я, как только мы оказываемся у входа к зданию.

– Сейчас узнаешь, – спокойно отвечает папа и пропускает меня вперед.

Я едва заметно нахмуриваюсь, но послушно следую за ним.

Внутри всё выглядит как всегда: строгие серые стены, лаконичные коридоры, запах дерева и бумаги. Мы записываемся в журнале у охраны и поднимаемся на второй этаж. В коридоре нас встречает Айзек с улыбкой, какой я у него давно не видела. В ней было что-то особенное. Ожидание? Радость?

– Леа, ты мне сейчас нужна, – говорит Айзек, кивком указывая на дверь своего кабинета.

Я иду за ним, чувствуя лёгкое напряжение. Папа идёт рядом. Но вместо того, чтобы усадить меня на стул у стены, Айзек предлагает мне сесть за свой стол. Это меня слегка удивляет, но я делаю, как просят.

– Видишь этот телефон? – он указывает на массивный тёмно-зелёный стационарный аппарат, будто вырванный из другого времени, с тяжёлой трубкой, десятками кнопок и тугим, закрученным шнуром.

– Вижу, – протягиваю я, не понимая, к чему всё это.

– Сейчас на него поступит звонок. И ты поднимешь трубку.

Я смотрю сначала на Айзека, потом на папу. Тот спокойно кивает, мол, всё в порядке. Подозрение борется с любопытством, и в этот момент телефон резко оживает, оглушая тишину резким звонком. Я вздрагиваю и непроизвольно хватаюсь за трубку.

– Не бойся, – говорит папа мягко. – Просто приложи к уху.

Я делаю, как он сказал, хотя сердце грохочет где-то в горле. И тогда я слышу его.

– Скучала, älskling? – звучит на том конце провода до боли родной голос.

– Не может быть... – шепчу я, и взгляд мой метается между папой и Айзеком. Они улыбаются и, не говоря ни слова, выходят, оставляя меня одну. Я усаживаюсь в кресле поудобнее и хватаюсь двумя руками за трубку. – Маркус? Неужели я слышу тебя.

– Именно, Любовь моя. Ты в порядке? Все хорошо? – тут же задает вопросы Маркус. Я улыбаюсь, как ребёнок. Всё плохое вдруг растворилось. Маркус жив. Ощущение, будто мы не виделись не день, а неделю минимум.

– У меня все хорошо. Ты то как? Вы добрались уже получается? Ты не ранен?

– Я в порядке. Поселение относительно цело, но многие пострадали... – в голосе Маркуса слышится усталость, но и нежность. Его тембр – бархатный, любимый, – проникает в самую душу. – Связь здесь нестабильна. Мы не сможем говорить часто. Но я очень хотел услышать тебя, хоть на минуту.

– Хотя бы так... – тихо говорю я. – Но у меня всегда есть возможность послушать кассету, которую ты оставил.

– Ты уже слушала её? – в голосе слышится лёгкое удивление и радость. Я будто вижу его перед собой: лёгкая улыбка, тёплый взгляд. Те самые янтарные глаза.

– Да. Это было неожиданно, но очень... очень важно для меня.

– Надеюсь, тебе понравилось.

– Безумно, любимый.

Мы замолкаем на пару секунд. Эта тишина, как объятие. Как бы мы ни были далеко, сейчас мы вместе.

– Леа... – вновь произносит Маркус, и голос его становится мягким, почти шёпотом. – Любовь моя, я не могу говорить долго, но знай: я счастлив, что мы смогли связаться.

– И я... я безмерно счастлива.

– Люблю тебя, Леа. Очень. Надеюсь, удастся ещё поговорить.

– Я тоже люблю тебя, Маркус, – отвечаю, уже с грустной улыбкой. Мне не хочется отпускать этот голос.

На том конце слышны короткие гудки. Я остаюсь сидеть, прижимая трубку к щеке и стараясь удержать в себе его тепло. А потом медленно кладу её на место. Воздух будто становится гуще.

Я всё ещё чувствую, как сжалось сердце. Скучаю. По его прикосновениям, голосу, по нашему молчанию, наполненному смыслом. И всё же я рада, что он жив и в безопасности, ведь это сейчас самое главное.

Собираюсь с силами и поднимаюсь, покидая кабинет. В коридоре уже ждут папа и Айзек. На этот раз я смотрю на них с благодарностью, настоящей и глубокой.

– Спасибо за такую возможность, – искренно благодарю я. Айзек лишь улыбается и кивает мне.

Мы еще ненадолго задерживаемся здесь, обговаривая с Айзеком ситуацию, в которой фигурирует Хелен. Вернувшись домой, я почти бегу в свою комнату, бросаюсь на кровать и, не раздеваясь, запускаю кассету. Голос Маркуса вновь наполняет пространство, и я позволяю себе просто слушать. Просто чувствовать. Не замечаю, как засыпаю под запись и мысли о нашем разговоре.

Утром папа будит меня ещё до рассвета, когда небо за окном лишь начинает окрашиваться в стальной предрассветный цвет. Мы завтракаем почти молча, быстро, наспех, как перед долгим и важным путешествием.

На улице холодно, трава покрыта хрупким инеем. Конюшня окутана паром дыхания лошадей. Папа записывает нас в журнал, бросает короткий взгляд в мою сторону, и вот мы седлаем лошадей и выезжаем.

– Как думаешь, надолго ли уехали Маркус и остальные? – спрашиваю я, пока мы идём по ещё спящей тропинке, скрытой между высокими деревьями. Тишина здесь глухая, будто сама природа затаила дыхание.

– Сложно сказать, – отвечает папа, держась ровно, не оборачиваясь. – Они поедут ещё в соседнее поселение. Всё зависит от того, сколько помощи потребуется. Иногда на восстановление уходит неделя, иногда месяц.

– Надеюсь, больше не будет нападений, – говорю я, и голос звучит тускло, словно я не в силах больше держать в себе груз воспоминаний. – Слишком тяжело... видеть разрушения, терять людей. Каждая смерть будто разрыв внутри.

– Потери – часть нашей жизни, – спокойно отвечает он. – Никто не вечен. И если научишься смотреть смерти в глаза, она перестанет пугать. Но не перестанет ранить.

– Не могу представить, сколько ты повидал, – качая головой, отвечаю я.

– Да, за столько лет многое было.

Я молчу. Папины слова правдивы, но слишком холодны. Я думаю о тех, кого уже нет рядом. Об их голосах, прикосновениях, взглядах, которых больше не будет. Мне страшно, что можно привыкнуть к утратам. Страшно, что однажды я стану такой же спокойной, как он.

Лес расступается, и впереди начинает проступать чёткая линия границы.

– Ты видишь это? – спрашивает папа, пока я пытаюсь привязать свою лошадь к дереву.

Я поднимаю глаза, и в следующее мгновение всё внутри меня сжимается. Над горизонтом, в той стороне, куда показывает папа, поднимаются густые клубы черного дыма.

– Что это? – спрашиваю я, хотя уже предчувствую ответ.

– Похоже, что-то горит, – папин голос становится ниже, настороженнее. Он уже шагает вперёд, пересекает границу, не дожидаясь меня.

Я бросаюсь за ним. Тропа теперь кажется бесконечно длинной. Сердце стучит в ушах, и каждый шаг звучит, как удары барабана. И вот, вдалеке проступают очертания дома. Или, точнее, того, что от него осталось.

Огонь уже охватил всё здание. Он пляшет по стенам, пожирая дерево, стекло, воздух. Дом полыхает, как факел, брошенный в темноту. Я останавливаюсь, не в силах дышать.

– Папа... – хриплю я, словно голос уходит от меня вместе с воздухом.

Он напрягается, но не двигается вперёд. Стоит и смотрит.

– Это наш дом... – шепчу я, и в следующее мгновение в груди разрывается острое, паническое чувство. – Хелен! О, нет! Хелен! – кричу и бросаюсь вперёд.

Папа перехватывает меня резко, с силой. Я дергаюсь, пытаюсь вырваться, ногами выбиваю землю, как раненое животное.

– Что ты делаешь, папа? Отпусти меня! Мы должны спасти Хелен.

– Нет. Мы должны уходить, – жёстко, почти безэмоционально говорит он, крепче сжимая моё запястье. – Там солдаты.

– А Хелен?! – кричу я. – Она там! Мы не можем просто стоять! Папа!

– Леа! – Он смотрит мне прямо в глаза. Его голос ровный, в нём звучит сталь. – Её уже не спасти.

Эти слова проходят сквозь меня, как лезвие.

Воздух становится вязким, как будто им дышать нельзя. Я застываю.

Словно удар молнии проносится по телу. В груди разрастается трещина – хрупкая, страшная, как сеть на тонком стекле. Она медленно ползёт вверх, вниз, расползается в пальцы, доходит до самого сердца, и там что-то ломается. Беззвучно. Навсегда.

Перед глазами всё плывёт: дым, пламя, слёзы, сползающие по лицу, — всё превращается в одно: конец. Мир рушится вместе с домом. Не просто здание, а всё, что связывало меня с прошлым, с детством, с безопасностью, с нею. С Хелен.

Я не чувствую, как падаю на колени. Только слышу, как в ушах звенит жар и трещит дерево – сгорающие стены, балки, пол. Слышу, как пламя шепчет, будто дышит: заберу, заберу, заберу... всё.

Слова «её не спасти» гремят внутри. Они не проходят. Они застревают осколком между рёбер, пульсируют, бьют с каждым сердечным ударом: не спасти... не спасти... не спасти...

Я хочу закричать. Так, чтобы сотряслось небо. Чтобы рухнули деревья. Я хочу вырваться, остаться, броситься в этот огонь, сгореть вместе с домом, если она там. Пусть вместе. Но папа снова хватает меня за руку. Твёрдо. Настойчиво. Он тащит меня назад, и я – не знаю как – поднимаюсь.

Шаг. Второй. Мир вокруг всё ещё не двигается, только я иду, как в тумане, во сне, в чём-то липком и беспощадном.

Вдалеке уже видны фигуры – белые, строгие, безликие. Солдаты. Мы не успеем. Мы успеем. Мы должны. Я не знаю, чего боюсь больше – быть пойманной... или остаться.

Мы бежим. Папа ведёт меня, я почти спотыкаюсь, но ноги, словно чужие, всё ещё подчиняются. Земля под ногами живая, мягкая, и всё равно я не чувствую её. Воздух колет кожу, хотя он не холодный.

На границе папа подсаживает меня на лошадь. Я хватаюсь за гриву, за поводья – без сил, без мыслей. Просто двигаюсь.

Лошадь мчится по тропе, но я по-прежнему не чувствую. Я будто не еду, а лечу через пустоту, и в этой пустоте нет ничего – ни надежды, ни будущего. Только пепел.

Слёзы больше не текут, их тоже сожгло. Остаются лишь тихие, рваные всхлипы, будто где-то глубоко внутри мой голос рыдает, но не может вырваться наружу.

Я оборачиваюсь – в последний раз.

Над верхушками деревьев дым поднимается в небо, тянется, как шрам. Он режет небо так же, как слова отца разрезали меня.

Мне холодно от пустоты. И больно. Больно так, как не было никогда.

А в голове, как набат, как заклинание, как приговор снова и снова: «Её уже не спасти».