Забвение

Папа – небритый, в грязной одежде, с серой щетиной и кругами под глазами – медленно поднимает взгляд, и его глаза встречаются с моими. В них отражается всё: боль, изумление, бескрайняя нежность. Он сразу смягчается.

– Леа... – шепчет он, сам не веря, что видит меня. – Ты жива.

Я шагаю вперед будто во сне, руки дрожат, а сердце грохочет, как молот.

Клаус делает резкое движение, причинив папе боль.

– Отойди, Клаус, – резко приказывает Бен. – Это Томас. Он помогал нам ещё до того, как ты присоединился. Без него половина Круга не выбралась бы из ловушек Новума и не выжила бы после изгнания из Сапсанов.

Клаус стоит напряжённо. Он не отпускает папину руку, но пальцы уже разжимаются.

– Ты уверен? – переспрашивает Клаус.

– Уверен, – твердо отвечает Бен, и только тогда Клаус отступает, но взгляд его не смягчается.

Я смотрю на папу, и меня захлёстывают разом множество эмоций: злость, облегчение, страх, надежда. Вот он, стоит передо мной – человек, который шёл сквозь всё, чтобы найти меня.

Папа сокращает оставшееся расстояние между нами и заключает меня в крепкие объятия. Как бы я ни была зла на него, но именно сейчас понимаю, что мне не хватало отцовской любви в эти дни. Я так долго была со своими мыслями, что сейчас, оказавшись вновь под защитой, мой щит спадает, и я позволяю себе быть слабой. Быть папиной дочкой.

– Как же я боялся за тебя, солнышко, – шепчет папа и целует меня в макушку. – Думал, тебя уже схватили или ты погибла.

– Я жива, – отвечаю ему и отстраняюсь, осматривая папу.

Бен наблюдает за нами, и я замечаю, как в нем что-то меняется. Быстро и резко. В его голове складывается какой-то пазл.

– Подождите... – медленно говорит он. – Леа, значит ты та самая дочь Томаса?

– Да, – отвечаю я и киваю.

– Черт... – на выдохе произносит Бен. Он отступает назад и трет лицо. – Томас, я помню ты говорил о дочери, но я и подумать не мог, что это Леа.

– Да и как бы ты понял, Бен? – с легкой улыбкой спрашивает папа и подходит к Бену, похлопав по плечу. – Ты же не видел её фотографии. Только по рассказам знал. Она ушла, и я не мог сидеть сложа рука. Ни как отец, ни как человек. Она – всё, что у меня осталось.

Бен смотрит на меня и говорит:

– Я думал, ты просто одна из тех, кого мы нашли случайно. А ты была та самая Леа. Все это время.

Я не знаю, что сказать. Всё вдруг замкнулось в круг: Клаус, Бен, отец, я. Старая правда, новая правда. И всё в одной комнате.

– Вам обоим стоит побыть вдвоем. Мы оставим вас. Да, Клаус? – говорит Бен, обращаясь к Клаусу, и закидывает на его плечо руку. Клаус задумчиво кивает. Он все это время молча наблюдает за нами, анализирует происходящее.

Они вдвоем выходят из кабинета. На мгновение наступает тишина. Но это уже другая тишина, не пустая, а живая, полная ответов, боли и любви, которая выстояла всё.

Папа садится на стул и ставит напротив второй, безмолвно пригласив меня сесть на свободный. Я слушаюсь и не перестаю рассматривать папу. Он выглядит иначе, чем в моей памяти – более уставший, с другим взглядом. Но это он. Тот самый папа, чей голос когда-то читал мне книги по ночам. Тот, кто всегда оставлял в чашке ложку, и кто умел молчать так, что становилось спокойно.

– Почему ты пошёл один? – вдруг спрашиваю я отца. Он устало улыбается.

– Потому что никто другой бы не пошёл. А я не мог не идти.

– Откуда ты знаешь Бена? – интересуюсь, вдруг вспомнив слова Бена о том, что он знает папу.

– Ты сама слышала его. Я помогал им и поддерживал, когда Сапсаны прогоняли их из поселений.

– И об этом я тоже не знала, – бросаю я с долей укора и откидываюсь на спинку стула. Папа опускает глаза, собираясь с мыслями. Его руки лежат на коленях – загрубевшие, в порезах и с засохшей кровью под ногтями. Он молчит достаточно долго.

– Леа... солнышко, я столько всего хотел тебе рассказать. Но всегда боялся, что ты не захочешь слушать, что я потеряю право быть твоим отцом, – его голос срывается и он делает небольшую паузу. – Я совершал ошибки. Много. Я молчал, когда надо было говорить. Уходил, когда ты нуждалась во мне больше всего. Но я никогда не переставал тебя любить. Никогда. Даже когда... ты меня ненавидела.

Я все это время загибаю пальцы и внимательно слушаю папу, впитывая каждое сказанное слово.

– Я не ненавидела тебя, папа. Я всего лишь злилась и не понимала, – отвечаю ему и поднимаю взгляд. – И я все еще не понимаю.

Он кивает, будто бы уже зная, что так и будет. Ветер пробирается сквозь щели окна, и кажется, будто вся дрожь живёт внутри меня. Слов, которые он сказал за эти годы, было слишком много. И слишком мало из них были правдой раньше.

– Почему вы с мамой ведете такую запутанную игру? – задаю я искренний вопрос. Сначала это было предательство Новума, а теперь и Сапсан.

– Как только я узнал про то, что Сапсаны делают с такими как Бен... что они просто выгоняют их, отдавая судьбе, для меня всё стало на свои места. Я не мог оставить их, я помогал и всегда буду помогать.

– Ты должен был рассказать, – шепчу я. – С самого начала я имела право знать, что мама жива.

– Я хотел, Леа, – признается папа, на секунду прикрыв глаза. – Но мы... с твоей мамой решили, что так будет безопаснее. Сначала угроза была в Новуме, затем и в поселении Сапсан. Я не знал, кто тебя может услышать, если я скажу слишком много. Это был большой риск.

Я тихо смеюсь и запрокидываю голову.

– Вы не могли рисковать? Но вы рисковали мной. Моей памятью. Моей жизнью. Кто меня окружает. Тем, кем я становлюсь. И это каждый день.

Я уже чувствую, как злость собирается охватить меня, но вдруг смотрю на папу, опустившего голову, и вижу в нём не силу, не воина, не отца, который всегда казался непоколебимым. Я вижу человека – уставшего, надломленного, запутавшегося.

Воздух становится плотным, как перед бурей. Молчит не только папа, молчит всё внутри меня, как будто боится услышать то, что может изменить всё.

– Мы с ней... – начинает он, – достаточно быстро поняли, что Сапсаны не идеальны, что они стали новой системой хоть и более мягкой. Они тоже прячут правду. У них просто более человеческое лицо. А Кэтрин очень приближенна к тем, кто считается главным среди Сапсан. У неё доступ. Возможности. Она там как тень – влиятельная, но незаметная.

Я поднимаюсь и шагаю по комнате туда-сюда, пока папа все также сидит на стуле.

– Она не хотела тебя терять. Мы оба не хотели. Мы выбрали ложь, потому что правда бы убила, – говорит папа и наблюдает за мной. Наши взгляды встречаются и в его видно всё – вина, любовь, разрушенная надежда. – Мы думали, что защищаем тебя, что у нас будет шанс рассказать позже, когда всё закончится и ты будешь в безопасности, но мы ошибались. Слишком долго ждали. Должны были не тянуть до живой встречи, а сразу рассказать, когда ты стала Сапсаном полноценно.

Я опускаюсь обратно на стул. Всё внутри, как воронка, в которую проваливаются воспоминания, чувства, слова, которые я никогда не произносила.

– Я столько раз хотела, чтобы она была рядом. Говорила себе, что, если бы мама была жива, я бы всё выдержала. А тут я узнаю, что она была... была, но просто молчала?

Папа подвигается ближе и теперь наши коленки касаются.

– Она любила тебя. Всегда. Просто... это была та любовь, что жертвует всем. Даже собой. Даже правдой. Я тоже жил в этом одиночестве, Леа. Каждый день. Но если бы пришлось ещё раз выбирать между правдой и твоей безопасностью, я бы снова без колебаний выбрал молчание, потому что иногда любить – значит молчать. Даже если от этого умираешь понемногу каждый день.

Все передо мной плывет от слез. Я закрываю лицо ладонями. И он, не говоря больше ни слова, просто накрывает мои руки своими. Сердце колотится и каждый удар отдает болью в груди.

– А она... она хоть... скучала по мне? – спрашиваю его и вновь смотрю. Папа кивает, и в его глазах тоже выступают слёзы.

– Каждый день.

– Я всё равно хочу её увидеть.

– И она тоже, солнышко. С самого начала.

После воссоединения с папой и такого тяжелого разговора я выхожу на улицу, чтобы освежиться. Приближение осени уже сильно ощущается. Ветер холоднее, а воздух приобретает особый запах – влажный, древесный. Деревья в некоторых местах уже постепенно желтеют.

Я сажусь на поваленное дерево. В голове шумит. Ветер накрывает плечи, но внутри все равно жарко, как будто всё, что я сдерживала, горело изнутри, искало выход.

– Ты всегда так тихо сбегаешь? – раздался сзади голос.

Я не оборачиваюсь сразу. Конечно, Бен. Я поняла, что он умеет говорить ровно тогда, когда тишина начинает душить.

– На этот раз вы хотя бы не свяжете меня, – отвечаю с усмешкой. Он останавливается рядом.

– То было ошибкой, Леа.

– Это было похищением, – резко отвечаю я. – Вы не знали, кто я, и даже не спросили там, на поляне.

– Мы... – он выдыхает, – увидели, как ты сидишь одна, потерянная. Мы решили действовать быстро – не убивать, не причинять вред, а обезвредить и доставить в безопасное место. Все было просто: если ты действительно Сапсан – разговор и просмотр памяти покажет. Если гражданка Новума – разберемся. А если с ещё непроявленной способностью, то, возможно, стоит спасти тебя раньше, чем ты погибнешь. Наша инструкция проста: сначала схватить, потом понять и разобраться. Это не было умышленным злом.

Я поворачиваю к нему голову. На его лицо падает тень от дерева, а глаза отражают добрый и человеческий свет.

– Я ненавижу, что всё, во что я верила, трещит. Мама жива. Сапсаны – не герои. Отец лгал. Вы связали меня и приволокли сюда, думая, что спасаете. И я всё ещё здесь. Всё ещё не знаю, кто я.

– Ты ведь не обязана знать именно сейчас. Главное – не обманывать саму себя.

Я киваю, но ничего не произношу. Бен оставляет меня наедине с собой. Мне требуется немного времени, прежде чем я тоже возвращаюсь в дом.

Ближе к вечеру папа и Бен что-то обсуждают в гостиной, а Клаус сидит у разобранного камина и читает какую-то старую книгу. Я сажусь за стол около папы, привлекая его внимание.

– Как ты, солнышко? – спрашивает он у меня и гладит по голове. 

– Я пойду в главный штаб, – говорю я тихо, но ясно. – Я должна увидеть её. Узнать, кто она теперь. Кем стала. И кем была всё это время.

Папа никак не удивляется моему решению. Это видно по его глазам.

– Ты имеешь право, – произносит он, но потом добавляет мягко, осторожно: – Но прежде мы должны вернуться в поселение. В тот день, когда ты исчезла... пришло сообщение.

Я с подозрением смотрю на него.

– Какое?

– Маркус возвращается.

Сердце, казалось, дрогнуло. Я не ожидала такой новости, но от неё дышать становится легче, свободнее. Мир, в котором всё рушилось, внезапно подал знак, что кое-что еще осталось.

– Он возвращается. Он жив, – шепчу я. – Тогда с утра мы выдвигаемся...домой.  

Дом ли это после всего, что я узнала? Уже сомневаюсь. Но единственное, что я знаю точно – Маркус мой дом.