Забвение

Бен и Никлаус предлагают подняться наверх для ужина, где они и расскажут о себе. Я все еще с осторожностью отношусь к каждому их слову и действию, хотя и заметила, что они уже расслабленнее и спокойней обращаются ко мне. Даже взгляд поменялся.

Мы оказываемся в гостиной, соединённой со столовой. Здесь значительно теплее, и мое замершее тело это сразу ощущает. В углу потрескивает печка, переоборудованная из камина. Пламя даёт ровный свет, и лица у огня выглядят чуть мягче. Чуть человечнее.

Комната вытянутая, узкая, с покосившимися стенами, местами пробитыми сквозняками. На полу грубые доски сколоты, покрыты пылью. На гвозде у стены висит старое пальто, а над ним зеркало без рамы, с трещиной посередине. В нём моё лицо распадается надвое, как будто отражение спорит с самим собой.

За окном уже темно. Прошли еще как минимум сутки моего пребывания здесь.

Меня приглашают сесть за стол. Местами он обуглен, будто его кто-то пытался сжечь и передумал. Как и всё в этом доме: не до конца разрушенное, не до конца спасённое. Не смотря на состояние стола, он чистый, будто специально постарались, чтобы тщательно протереть его от пыли.

Мы рассаживаемся. Клаус и Бен садятся напротив. Передо мной стоит тарелка с похлёбкой и жестяная кружка с чаем. Перед ними тоже самое. Бен сидит с чуть сутулой спиной, на руках виднеются шрамы. Клаус почти не двигается. Его локти покоятся на столе, руки сцеплены. Вся его сосредоточенность в глазах. Он смотрит не на меня – в меня.

Скудный свет лампы качается, отбрасывая длинные тени. Всё здесь кажется одновременно и реальным, и зыбким, как в воспоминании, которое не ты проживал.

Я не знаю, что делать с тем, что чувствую. Эти двое чужие, но не враги... уже нет. Не после того, как Бен спокойно объяснил, что тот странный приступ, охвативший меня при встрече с Клаусом, был не моей ошибкой. А его. Он коснулся моей памяти, даже не спросив.

– Я... не хотела, чтобы кто-то копался у меня в голове, – хриплым голосом проговариваю я, не поднимая глаз с жестяной чашки.

– Он не искал твоих секретов, – отзывается Бен. – Ему нужно было знать, кто ты. Прежде чем мы откроемся тебе. Прости, Леа.

Тишина. Только лёгкий треск дерева и дыхание.

Бен и Клаус принимаются кушать, пока я молча сижу, рассматривая свои руки.

– Не ешь, потому что не доверяешь? – звучит голос Бена. Тихий. Без обвинения.

Я чуть дергаю плечом.

– Нет, – даю короткий ответ и беру ложку в руку. Набираю жидкость, подношу ко рту и осторожно пробую. Похлебка простая, чуть пересоленная. Я беру хлеб, чтобы еще хоть чем-то забить желудок.

– Можешь не боятся, Леа. Мы здесь одни. Никого больше, – говорит Бен, чтобы я чувствовала себя комфортнее. Но я всё ещё чувствую себя пленницей, хоть и без наручников.

Мысли путаются: бегство, холод, страх. И это странное ощущение от Клауса, будто он заглянул слишком глубоко – туда, куда не стоит.

– Ты думала, мы искали именно тебя? – спрашивает Бен, глядя на меня.

– Да, – отвечаю ему. Я не стала увиливать. – Или что вы знали, кто я.

Клаус качает головой.

– Мы тебя не искали, Леа. Мы шли другим путём, через старую тропу, и увидели тебя на поляне. Ты была одна. Не шевелилась, но вся была в напряжении. Как будто что-то внутри вот-вот сорвётся.

– У нас есть опыт, – добавляет Бен. – Мы видели таких раньше. Те, кто пережил сильный стресс, иногда начинают... фонить. Не буквально. Эмоционально. Ты показалась нам не случайной путницей, не охотницей. И точно не той, кто из Новума.

Я вспоминаю последние пережитые сутки. Помню, как стояла, сжимая ладонями виски, потому что иначе боль в голове и груди сливались в одну невыносимую точку. Как хотела закричать, но не могла после того, как узнала, что мама жива.

– Но нас сбили с толку твои следы на висках, – признается Клаус. – Такие следы у граждан Новума. А ты призналась, что являешься Сапсаном. Поэтому и надо было посмотреть твою память. Ты не гражданка Новума. И не Сапсан.

Последняя фраза режет по сердцу. Я уже хочу возразить и сказать, как он смеет говорить такое, но Клаус продолжает говорить.

– Ты что-то между. У тебя... другой взгляд. Ты как трещина между двумя стенами. Ни с одной, ни с другой стороны.

– А кто же тогда вы? – спрашиваю я, смотря то на Бена, то на Клауса.

Между их взглядами пролетает едва заметный жест, как сигнал. Голос Клауса звучит глухо, будто через толщу воды:

– Мы называли себя Сапсанами...но потом стали другими. Нас вычеркнули. Мы ушли. Мы – изгнанные.

– Мы третья сторона, – добавляет Бен. – Те, кто остался между стенками системы. Кому не хватило места в чёткой классификации. Большинство из нас были пойманы Новумом. Испытания, подавление, обнуление, опыты. Например, Клаус теперь может читать память. Многие из нас вырвались, и мы объединились не по идее – по опыту.

– Нас называли сбоями, – холодно говорит Клаус, будто вновь вспоминает пережитое предательство. – Мы предпочли стать воспоминанием. Кругом Вспомнивших.

Я впервые слышу это название.

– Что это значит?

– Мы выжили после того, как нас лишили всего – памяти, тела, имени. Мы вспомнили или вырвали свои воспоминания обратно. И теперь носим их как шрамы на коже. Мы не государство. Не сопротивление. Мы – правда между строк.

Никлаус смотрит на меня всё это время, не отводя взгляда. В его глазах нет огня, только усталость. Я чувствую себя обнажённой после таких откровений.

– А забрали тебя, потому что думали, ты такая же как мы, – признается Бен. – Что в тебе есть эти же способности, доставшиеся от экспериментов в лабораториях Новума.

В память врезаются рассказы и разговоры о Сапсанах, которых Новум забирал на опыты и рассказы того сумасшедшего старика о людях со способностями. Ему же многие не верили.

– Но разве Сапсаны не спасают таких как вы? – задаю вполне логичный вопрос. Я ведь много раз слышала про отважные спасения из лабораторий.

Бен берет в руки чашку, но не пьет из неё. Просто молчит. Никлаус тоже выдерживает долгую паузу прежде, чем ответить.

– Спасают. Но после того, как мы вернулись, они больше не видели в нас людей. Только угрозу. Они забрали нас из лабораторий. А потом... закрыли двери. Сказали, что мы «нестабильны», что пропитаны Новумом. Но это не Новум. Это шрамы. Это боль. Мы выжили, однако этого оказалось слишком много. Они принимают обратно лишь тех, кто избежал опытов и обнулений.

Я слушаю, впитываю слово за словом, фразу за фразой. Они будто капают на стекло, но не сразу пробивая, а постепенно разъедая поверхность.

– То есть они боятся вас?

– Они боятся того, во что мы можем превратиться, – отвечает Бен. Его голос звучит спокойно. Слишком спокойно, чтобы в это сразу поверить. – Боятся, что мы уже не такие. А может... боятся, что мы напомним им, насколько близко мы все стоим к тому, чтобы сами стать чудовищами.

Я не знаю, что сказать. В голове шумит, будто в меня вбросили десяток разных истин, и все они пытаются ужиться в одной груди.

Сапсаны не герои?

Это как сказать, что солнце на самом деле не греет, а жжет. Что тепло – это просто побочный эффект горения. Что свобода – не свобода, если она только для тех, кто удобен.

– Но они... спасают, – утверждаю я. Голос срывается, как будто я не себе это пыталась доказать.

– Иногда, – соглашается Клаус. – Но не всех. Не всегда. Не из сострадания, а из расчёта. Когда наступает слишком много боли система начинает защищаться, даже если когда-то она родилась из протеста.

Дышать становится труднее. Внутри все надрывается. Дом, в который ты бежал от шторма, тоже сгорит. Только медленнее. Сапсаны были надеждой. Единственной. Пусть шершавой, жестокой, но искренней. Или я так думала.  

– Значит надежды нет? – шепчу я.

Бен смотрит на меня.

– Надежда есть. Но она не в структуре. Не в знамени. Она в людях, которые не боятся видеть правду до конца. Даже если она уродлива.

Меня трясет, и я отворачиваюсь, чтобы они не видели.

Это не было простой обидой. Это была потеря опоры, как будто я стояла между двумя стенами, которые начали рушиться одновременно, оставляя меня между – ни там, ни здесь.

Я не знаю, кому верить и во что. Есть лишь я и тишина внутри, наполненная новой жгучей правдой.

– И как много вас... таких? – интересуюсь я с осторожностью.

– Достаточно, – задумчиво отвечает Бен. Скорее всего он в голове вспоминает всех, кто с ними, чтобы примерно прикинуть количество. – Но они не здесь. Этот дом лишь временное пристанище, а после мы вернемся к ним.

– Значит у каждого из вас есть определенные способности, которые были созданы Новумом? – спрашиваю я. У меня много вопросов, но я боюсь их все задавать.

Бен и Клаус безмолвно кивают.

– Круг Вспомнивших, – прерывает тишину Бен, – это не движение, не армия. Это просто те, кто выжил. Те, кого не удалось переписать или сломать. Мы не даём клятв. Мы не обещаем победу. Только даём право знать правду. А там – решай сама. Можешь уйти, можешь остаться.

Я киваю, но не в знак согласия, а в знак растерянности.

Комната снова становится тихой.

Ближе к ночи мы все укладываемся спать. Бен и Клаус расположились в другой комнате. Ветер где-то в трещинах стен поет свою незатейливую, пустую песню, а дрова трещат, отдавая тепло пространству.

Я лежу на старом диване, укутавшись в шерстяное покрывало, которое пахнет старыми дровами и пылью. Закрытые глаза не дают тишине проникнуть внутрь. Мысли вращаются, как ржавый вентиль в груди со скрипом, с застреванием.

Сапсаны лгали, или не лгали, но скрывали. Третья сторона – беглецы. Новум... про него я уже давно не строю иллюзий. Я – между.

Слова Бена и Клауса крутятся в голове. "Ты как трещина между двумя стенами." Я не до конца понимаю, что это значит. Но, почему-то, это резонирует, словно что-то внутри меня узнало это описание раньше, чем я успела понять его умом.

Кто я?

Не Сапсан. Не Новум. Не бунтарь, не подопытная. Не дочь своих родителей, если они действительно играли в игры с обеих сторон. Я была телом, которое кто-то нашёл на поляне, и в котором пульсировала боль.

С каждым мигом мысли меня не пугают, а скорее злят. Сначала медленно, как будто внутри кто-то чиркает спичкой. В груди что-то согревается. Нет, не тепло – острота. 

Я резко сажусь. Покрывало соскальзывает с плеч, и мне становится холодно. Но гнев теплее любых слов. Он не кричит, не рвет. Он стоит внутри. Твердо. Прямо.

Встаю и подхожу к окну. Снаружи темно. Ветер шевелит листья на деревьях. Мне нужно поговорить с папой, с Маркусом, прежде чем принять какое-либо решение. Интересно, что они подумают об этом всём?

Когда я впервые услышала о Сапсанах – это было как легенда. Люди, которые бросили вызов Новуму. Те, кто не побоялся жить иначе. Они казались светом среди темноты, искрой, которую не смогли задушить. А потом я увидела их вживую, и они не были чем-то вон выходящим за рамки нашего жестокого мира. Они были уставшими, растерянными, злыми. Сапсаны – такая же система... хоть и другая, но все же система. Со своими правилами, со своими страхами, со своей правдой, которую они тоже охраняют. Только лица у них более человечные, а страх скрыт под лозунгами о свободе. Они не свободные. Они борются за выживание, а не за истину.

На меня накатывает жажда, и я решаю пойти на кухню, чтобы выпить воды. Вижу полоску света. Кто-то не спит. На кухне что-то тихо звякает, и я аккуратно заглядываю. Клаус. Он наливает воду в жестяную кружку, стоя спиной ко мне.

– Не спится? – спрашивает он, не оборачиваясь.

– Немного, – тихо отвечаю ему, и добавляю, прежде чем страх успеет встать между нами: – Я хочу понять.

Он поворачивается. На лице заметна усталость, но он сохраняет спокойствие. 

– Понять, что?

Я загибаю пальцы. Ох уж эта привычка, когда я нервничаю.

Небольшая пауза повисает между нами.

– Ты ведь был в моём сознании, примерно понимаешь мою историю. Не хочу, чтобы ты говорил, что мне делать, но скажи... что бы ты сделал на моём месте?

Клаус слегка кивает, задумавшись, после чего ровно и четко отвечает:

– Я бы остановился и выбрал не сторону, а суть. Не стоит боятся стоять отдельно. Иногда правда живет именно там.

И тут я понимаю, что ответы я узнаю не от других, а лишь через свой путь.

До самого утра я не смыкаю глаз, раз за разом прокручивая в голове всё, что узнала, и думая о том, как поступить, как рассказать папе, Маркусу, друзьям. 

Ближе к рассвету комната кажется тише. Не потому, что что-то изменилось, а, потому что во мне всё более-менее утихло. Первым в гостиной показывается Бен. Мы молча киваем друг другу. Он подает мне кружку с горячим чаем и садится за стол, пока я остаюсь сидеть на диване.

– Бен, – зову его, нарушая наше молчание. Вся его задумчивость улетучивается, и он уже готов меня внимательно слушать. – А какая у тебя способность?

– Я обладаю силой, и в нужный момент эта способность увеличивается, – отвечает он и ставит свою чашку на стол.

Интересно. Сложно, правда, представить, почему именно в определенный момент, но я дальше не спрашиваю.

Скрип двери разрывает настигшую тишину в комнате. На пороге появляется Клаус. Лицо его напряжено, а в глаза читается тревога и удивление.

– Нашел мужчину, – бросает он. – Без сознания. Он лежал у оврага к югу от тропы. Я оттащил его сюда.

– Кто он? – спрашивает Бен, поднявшись.

– Не знаю, – отвечает Клаус и пожимает плечами. – Но... он был один, и, судя по всему, шёл долго. Одет по-граждански. И след от метки Новума. Может быть перебежчик. Я занёс его в ту комнату, где Леа сидела в первую ночь. 

Меня слегка передёргивает. Ощущение будто прошло уже много времени с момента, как меня там заперли в первый раз и как я пыталась бежать. Что бы было, если бы я все-таки сбежала? Не узнала бы правды – это точно.

– Я первым пойду, – быстро бросает Клаус. – На случай, если он проснётся агрессивным.

Он сразу покидает комнату. Мы с Беном переглядываемся. Замечаю в его лице напряжение. Мы решаем идти за Клаусом. Сначала в кабинет заходит Бен, а я следом.

Я не успеваю даже понять, как мужчина, лежавший на полу у стены, вдруг резко поднимаемся и, шатаясь, бросается на Клауса. Его движения сумбурные, но в них ощущается сила и сдержанная злость. Клаус реагирует быстро – перехватывает запястье мужчины и сжимает, не давая двигаться.

– Стой! – выкрикивает Бен, резко шагнув вперёд. – Не трогай его!

Я выглядываю из-за Бена, чтобы лучше рассмотреть, что происходит, и тут же поддаюсь вперед, не веря глазам. Стук сердца поднимается к горлу при виде лица мужчины.

С моих губ срывается:

– Папа?