Забвение

Прощание с Беном и Клаусом было странно простым. Без обещаний, без длинных речей, только крепкое рукопожатие Бена и тихое, как тень, «до встречи» от Клауса. Он не смотрел мне в глаза. Я почувствовала – ему жаль за всё, что происходит у меня, но недостаточно, чтобы говорить об этом вслух.

Дорога домой предстояла длинной – полтора дня пути. Мы шли по едва заметной тропе, усыпанной сухими травами и выцветшими цветами, что доживали последние дни лета. После утреннего холода, который пробирал до костей, день вдруг раскрылся в неожиданном тепле. Солнце будто вспомнило, что оно может быть добрым. Сейчас оно мягко касается плеч, пронизывая сквозь листву и играя бликами на папином лице.

Ветер, тёплый и лёгкий, шевелит пряди моих волос. Всё вокруг дышит прощанием с летом, как будто сама природа подсказывает, что покой временный.

Папа идет чуть впереди, но не слишком быстро, а так, чтобы я всегда была рядом. Его походка выглядит усталой. Я замечаю, как он несколько раз оборачивается, просто чтобы убедиться, что я иду за ним. Я не перестаю видеть его взгляде тревогу, заботу и то невыносимое облегчение, что мы снова вместе.

Все думаю о том, что возвращаюсь в поселение, где меня уже ждет Маркус. Возвращаюсь туда, где я хоть что-то чувствовала: любовь к Маркусу, к себе прежней, если такая еще осталась.

– Он точно вернулся? – спрашиваю папу, нарушая нашу тишину. Папа поправляет рюкзак, который нам дал в дорогу Бен, и на мгновение оборачивается.

– Я бы не стал обещать, если бы не был уверен. Когда он сообщил, что возвращается, я сразу передал ему о том, что ты пропала.

Я стискиваю челюсть, борясь со слезами. После такой долгой разлуки даже представить не могу, что он чувствовал, услышав эту новость. И он, и папа ужасно переживали за меня. 

Дальнейшую часть пути папа рассказывает что-то про деревья, про то, как раньше тут всё было другим. Я слушала вполуха. Мои мысли уже давно далеко.

Маркус.

Больше месяца...Мы не виделись больше месяца. Сначала дорога, потом раненые, помощь, новые угрозы, новое горе. С момента, как он уехал помогать другим после нападения солдат Новума, я ни разу не сказала ему, как страшно было просыпаться без него рядом. Для меня будто исчезла часть стены внутри, на которую раньше можно было опереться.

Я пытаюсь представить его лицо, улыбку, тёплые руки, его голос, когда он говорит моё имя, тихо, будто поёт. Пытаюсь вспомнить, как пахли его волосы после дождя, но память ускользает, как вода сквозь пальцы. И от этого становится страшно – вдруг он тоже меня забывает?

Папа что-то говорит, и я вздрагиваю.

– Прости. Я задумалась.

Он смотрит на меня внимательно, понимающе, как будто знает, о чём я думаю, и не спрашивает. И за это я благодарна ему.

Ближе к вечеру мы находим заброшенный дом – покосившийся, с выбитыми окнами, но с ещё целой крышей. Внутри пахнет старыми тканями и землёй. Я сажусь у стены, пока отец разжигает небольшой очаг, выкладывая сухие ветки. Огонь вспыхивает, осветив его лицо, и в тот миг папа выглядит старше, чем я помнила. И тише.

Мы кушаем в тишине из одной миски простую похлёбку, которую папа быстро сварил из пойманного по пути зайца.

– Знаешь, – вдруг говорит папа, нарушая молчание, – иногда мне кажется, что наша семья обречена жить на границе. Всегда между двумя истинами, и никогда внутри одной. Как и я, родители были разведчиками, внедрёнными в Новум задолго до того, как движение стало массовым. Отец работал в одном из аналитических центров, мать – в отделе связи. Они знали, что система лжёт, но не могли просто уйти. Им дали другую задачу – быть в самой её утробе, собирать информацию, жить среди лжи, но не дышать ею.

Я смотрю на него, не моргая. Папа больше не кажется мне непоколебимым. Он просто человек, выросший в клетке зеркал. Папа вообще редко говорит такими словами и редко вообще говорит о прошлом, если только я не спрошу. 

– Я родился в Новуме. Меня учили быть гражданином, подчинённым и правильным. Но вечерами... – он усмехается. – Вечерами у нас дома закрывались двери и начиналась другая жизнь. Мама рассказывала мне о Сапсанах, о мире за стенами, о правде. А отец учил притворяться, чтобы выжить. Я с детства знал: любая ошибка – и нас всех не станет. А потом так и случилось с родителями. Слишком долго играли в эти игры. Новум не прощает лжи. Меня якобы «обнулили», потому что наши люди помогли избежать этого, а с ними я по сей день не знаю, что случилось.

Откровения папы трогают меня до глубины души. Он никогда так подробно не рассказывал о бабушке и дедушке. Интересно какие они были в жизни.

Папа сжимает руки, будто собирает в них память, и продолжает рассказ:

– Когда я встретил твою маму, я сразу узнал в ней... то же напряжение. То же знание двух миров. Мы с ней... не были обычной парой в Новуме. Всё началось с миссии. Нам дали роли. Я – инженер сектора снабжения, она – специалист по поведенческому анализу. Мы должны были наблюдать за системой изнутри и притворяться, но притворство стало реальностью. Мы полюбили друг друга. Нам было страшно, но мы рискнули. Думали, выстроим для тебя другой мир. Без этой двойственности.

Папа замолкает, чтобы перевести дух, и в эти мгновения тишины слышится лишь треск дров в огне, который словно соглашается: мир без притворства – мечта, сгорающая первой.

– Когда она забеременела тобой... всё изменилось. Это не входило в наш план. Мы знали: если ты родишься там, ты станешь частью Системы. Тут еще перед нами стал выбор: один из нас должен был навсегда покинуть Новум, чтобы полностью отдать себя Сапсанам. А все вместе мы не могли бежать, иначе это становилось опасностью для нас, так как беглецов Новум держит на особом контроле.  И тут настало время решать, кто уходит.

– Почему ушла мама, а не ты? – интересуюсь я совсем тихим голосом.

– Мне было проще защитить тебя во всех смыслах и держать эту роль лояльного гражданина. Я боялся, что ты пойдёшь её искать... что сожжёшь всё, как сжигала в себе, когда искала правду. Ты ведь такая же, как она. Только ты ещё... ярче.

Я замечаю в глазах папы легий огонек, а на губах появляется добрая улыбка. Он ведь каждый раз глядя на меня, видит и вспоминает маму.

– Ты любил её, – задумчиво проговариваю я. Папа прикрывает на секунду глаза. 

– До сих пор, – отвечает он с долей тоски. – И всегда буду.

– Ты молчал об этом всем, потому что не хотел, чтобы я повторяла вашу судьбу?

Отец медленно выдыхает.

– Потому что ты изначально росла в Новуме. А в Новуме каждое слово может стать ловушкой. Я не знал, кто слушает. Я боялся за тебя больше, чем за правду. Поэтому мы пытались спрятать тебя даже внутри твоей собственной головы. Твое неведение всей ситуации помогло нам скрыться от глаз Новума, не выделится среди всех.

– А мама? Она тоже боялась?

– Нет, – отвечает он. – Она знала и все еще знает, что делает. Кэтрин в штабе Сапсанов – ближе всех к источнику решений. Её голос может изменить ход событий.

Я сжимаю ладони.

– Вы оба врали. Говорили, что она мертва, чтобы защитить. А я... жила с этой пустотой.

Отец опускает голову. Огонь отбрасывает на его лицо тени.

– Это было ошибкой, солнышко. И я понимаю, что, возможно, ты не простишь. Но я должен сказать: мы никогда не переставали любить тебя. Ни на секунду.

Я смотрю на него. Всё, что я хочу сказать, давит в груди и само рвется наружу.

– Я злилась. Очень. До боли. Ты стал для меня чужим. А теперь... ты снова рядом. И мне страшно. Потому что, если я поверю, и ты снова обманешь меня, я не переживу.

– Иногда, – шепчет он, – чтобы спасти тех, кого любишь, приходится позволить им ненавидеть тебя.

Тишина ложится между нами, но не как стена, а как пауза перед чем-то важным. Я вздыхаю и заглядываю папе в глаза, признаваясь и ему, и себе:

– Я не уверена, что смогу простить тебя, но..., – я перевожу дух и продолжаю: – я постараюсь, потому что я очень хочу понять тебя, понять маму, хочу идти дальше и не нести с собой гниль.

Он не двигается, а лишь спокойно кивает, как будто эти слова были для него освобождением, но и приговором.

– Мне нужно время, папа.

– Этого... достаточно, доченька, – проговаривает он и слегка улыбается. – Ты здесь, а значит у меня ещё есть шанс.

Я не отвечаю, однако в груди уже теплеет. Чуть-чуть. И этого сейчас достаточно.

Опускаю голову ему на плечо. Молча. Это не было прощением. Это было началом попытки.

После такого откровенного разговора я вдруг осознаю, что вижу в нём не просто отца, а мальчика, выросшего в трещине между двумя мирами. Мужчину, который прожил жизнь в разломе, как я. И человека, который всё это время нёс мой мир на плечах. Молча, чтобы не разрушить.

С наступлением нового дня мы снова выдвигаемся в путь. Лес шумит мягко, почти ласково. Листья под ногами шуршат как шёпот, воздух пахнет хвоей и мокрой корой. После утреннего холода на удивление тепло. Лето, кажется, решило вернуться, хоть на миг. Папа вновь идёт чуть впереди и постоянно оглядывается. Его тень на земле будто всегда рядом со мной.

До поселения осталось совсем немного – одна долина, один изгиб ручья, и мы почти дома.Этот путь становится для меня целебным. Мы рядом. Мы говорим. Мы вместе. Однако, чем ближе к поселению, тем воздух становится тяжелее. Сначала я думаю, что просто устала, но нет. Что-то меняется. Солнце прячется за серую тучу. Трава вдруг замирает. Птицы, которые ещё минуту назад щебетали в листве, умолкают, как по команде. Мир затаивает дыхание. Слышится шорох справа и слева в кустах.

Папа замирает. Его рука тянется к ножу у пояса.

– Не бойся, – говорит он спокойно, но я слышу в нём напряжение, натянутое, как тетива.

В тот же миг движение, в поле видимости появляется пять фигур в серо-чёрной форме и в масках. Солдаты Новума.

– Назад, Леа! – быстро произносит папа.

Но я не могу просто стоять. Сердце останавливается в горле.

Папа бросается вперёд – быстрый, как молния. Первый солдат падает сразу, но все еще живой. Второй захлёбывается кровью от меткого броска ножа. Я перекидываю папе свой пистолет, а сама хватаю ветку с земли и бросаюсь на третьего. Бью его со всей силы – по боку, по руке, не важно куда. Он пытается схватить меня, но я вырываюсь, царапаюсь, бьюсь.

Выстрел. Глухой. Слишком близко.

Папа вздрагивает. Я вижу, как его тело подаётся вперёд, будто его резко толкнули. Он держится за бок, но всё равно продолжает сражаться. Убивает ещё одного. Осталось трое. Но тут один из оставшихся солдат нажимает на курок. Еще один хлесткий выстрел, и папа замирает.

– Нет... – шепчу я.

Он оборачивается. Его глаза находят мои. Всё вокруг будто замирает в янтаре: птицы в воздухе, мотылёк, трепещущий над травой, пыльца на ветру. Я вижу только его глаза, и в них нет ни боли, ни страха, ни сожаления, а лишь любовь. Чистая, безусловная, последняя, вечная. Та, что не требует слов. Та, которую я вдруг чувствую не разумом, а кожей, костями, сердцем.

– Беги, Леа... – на выдохе говорит он, и из его рта вытекает темная кровь, стекая по губам.

– Папа! Нет! – уже кричу я и бросаюсь к нему, упав пред ним на колени. Не перестаю шептать, сжимая его пальцы, не веря, что они уже холодеют: – Нет. Нет... пожалуйста, папа. Я здесь. С тобой.

Он смотрит на меня. 

– Ты сильнее, чем ты думаешь... Леа... – его голос срывается. – В штабе... у мамы. Там ответы. Там ты...

Он делает короткий вдох, будто набирает силу, чтобы сказать главное. Его глаза стеклянные, но всё ещё живые, наполненные чем-то невыразимо важным. Он смотрит на меня так, будто всё своё прошлое вложил в этот взгляд. И тогда, через боль, через дрожь, через весь ужас момента, я понимаю, он прощается. Навсегда.

Папа улыбается едва заметно. Эта улыбка не про счастье, а про принятие, про то, что он сделал всё, что мог. Его губы шевелятся:

– Я люблю тебя...

И всё.

Он обмякает в моих руках. Его веки едва подрагивают и закрываются, а тело теряет вес, как будто душа покинула его прежде, чем я успела поверить, что это конец. Мир вокруг взрывается тишиной. Я не слышу ни шорохов, ни шагов, ни выстрелов. Только биение собственного сердца, бешеное, рваное, как птица в клетке.

Я кричу. Хрипло. Беспомощно. Слишком остро. Слишком больно.

Тени приближаются. Руки хватают меня за плечи. Я вырываюсь, бью одного в лицо – чувствую, как маска трескается. Кричу, дерусь, как могу. Все еще смотрю на папу. На того, кто был моим миром, моим щитом. Смотрю, словно если не отведу взгляд, он вернется. Но он не возвращается.

Один из солдат замахивается. Удар.

Последнее, что я запоминаю – это папино мирное лицо. Будто он знал, что сделал всё, что должен был.

Лес затаивает дыхание. Все останавливается. А дальше – пустота. И я проваливаюсь в неё с открытыми глазами, полными света, которого больше нет.

Продолжение следует